Восхождение Плотника. Том 3

Глава 16

Обожаю ОМОН местного пошиба. Уверенные, грубые, не многословные. Никаких тебе «Мордой в пол сука!» и прочих устоявшихся фраз. Просто скрутили и поволокли.

Судя по тяжелому дыханию, нападавших было трое. Тот что вязал мне руки, от него несло застарелым перегаром и потом. Готов спорить что это один из амбалов Фадея, конвоировавший меня ещё в первые дни знакомства с ростовщиком. А раз так, то и переживать нечего. Если бы меня хотели убить, то я бы ощутил не мешок на голове, а нож под рёбрами.

Я не стал вырываться, а просто расслабился и пошел по морозной улице на встречу разговору, который обещал быть весьма интересным. Хотя шагал я лишь до калитки, а потом меня подхватили под мышки и поволокли. Сапоги скребли по мёрзлой грязи, мешковина тёрлась о лицо, царапая щёки.

Шли быстро и молча. Где-то залаяла собака и тут же замолкла, будто ей зажали пасть. Услышал скрип открывающихся ворот, глухой стук засова, ну точно к Фадею приволокли. Вон, даже псарней разит.

Меня швырнули на колени и сорвали мешок с головы. Мёрзлая грязь обожгла кожу сквозь штанины, а острый камешек впился в коленную чашечку, заставив стиснуть зубы. Холодный ночной воздух ударил в лицо морозной свежестью, заставив прищуриться после кромешной темноты мешковины.

Двор освещал единственный чадящий факел, воткнутый в железное кольцо на стене амбара. Пламя металось на ветру, бросая по мощёному камнем двору рваные оранжевые тени. Справа от меня рвались с привязи два цепных кобеля зуюбастыми пастями и обвисшими слюнявыми брылями. Псы хрипели от натуги, цепи звенели, а в налитых кровью глазах плясал отблеск факела.

Передо мной стоял Фадей. Ростовщик нервничал и не пытался этого скрыть. Ямочки на щеках исчезли, округлое лицо осунулось от напряжения, а ухоженные пальцы теребили связку зубов на поясе, перебирая один зуб за другим с тихим перестуком. От этого звука мне почему-то вспомнились счёты в бухгалтерии совхоза, где я проходил практику на втором курсе.

Амбал стоял позади меня и в правой руке сжимал увесистую ореховую дубинку длиной в локоть, со следами засохшей крови на утолщённом конце. Орудие труда не новое, обкатанное на чужих рёбрах и черепах, судя по характерным вмятинам и сколам на древесине.

Ещё двое расположились по бокам сжимая в руках ножи. По тому, как они держали оружие было ясно, что резать людей им уже доводилось и не раз.

Фадей молчал секунд десять, разглядывая меня сверху вниз, а потом заговорил.

— Ярый, ты уж извини за такой приём. — Ростовщик развёл руками и скорчил виноватую гримасу, от которой его лицо приобрело выражение мясника, извиняющегося перед свиньёй за то, что нож сегодня не очень острый. — Долг ты выплатил и мы с тобой теперь почти друзья.

Он помедлил, облизнул сухие губы и продолжил, понизив голос до шёпота.

— Микула приказал тебя проучить. Не убить, нет. Староста не дурак, мёртвый Ярый ему проблем добавит, а не убавит, ведь вся деревня знает что Микула с тобой на ножах. Он попросил тебя покалечить, так чтобы ты никогда больше не смог работать.

Фадей поднял правую руку и пошевелил пальцами, демонстрируя их подвижность.

— Как ты понял, мы сломаем тебе все пальцы на руках и ногах, а после раздробим и кисти, чтобы уж наверняка. Следом выбьем зубы и порежем сухожилия на руках.

Ростовщик помолчал и добавил с интонацией доктора, сообщающего больному неутешительный диагноз:

— Мне это поручение не в радость, поверь. Я человек деловой, и чужие горести мне удовольствия не доставляют. Но Микула платит щедро, а отказывать ему себе дороже. Так что не серчай, Ярый, выбора особого у меня нет.

Я слушал его молча и направлял живу прямиком в руки и спину. Энергия хлынула по каналам мощным тёплым потоком. Мышцы налились силой, сухожилия натянулись, и я чувствовал, как предплечья увеличиваются в объёме, распирая рукава рубахи и натягивая верёвки.

Пенька скрипнула, потом скрипнула ещё раз, и третий скрип перешёл в тихий треск, похожий на звук лопающихся волокон старого каната. Никто из присутствующих не обратил внимания, потому что псы рычали, факел трещал, а Фадей продолжал вещать про своё нежелание ломать чужие конечности, хотя по блеску его карих глаз было ясно, что нежелание это весьма условно.

Безухий амбал шагнул вперёд, перехватил дубинку обеими руками и замахнулся, целя мне в голову. Широкое тупое лицо расплылось в предвкушении, а обрубки ушей на лысой башке порозовели от прилива крови.

В эту же секунду верёвка на запястьях лопнула. Я тут же пригнулся пропуская дубину над головой, а после прыгнул на амбала перехватывая ореховое древко левой рукой. Стиснул так, что кора затрещала и мелкие щепки полетели в стороны, а после влил в дубину немного живы, прямо в точку критического напряжения. Я успел отвернуться, а вот амбал нет. Дубина взорвалась мелкими щепками вонзившимися в глаза здоровяка. Он упал на землю жалобно визжа и стал кататься туда сюда.

Двое с ножами тоже времени зря не теряли и кинулись на меня одновременно. Тот, что слева, простуженный с сиплым дыханием, ткнул лезвием снизу вверх, целя в живот. Я отпрыгнул назад и швырнул оставшуюся в ладони рукоять дубины ему прямо между глаз. Бросок вышел отличным, боец оступился и рухнул на землю. Впрочем, практически сразу он поднялся потирая кровавую шишку на лбу.

Второй ножевик последовал за мной и видать решил нарушить приказ Фадея, ударив меня в шею. Я успел уклониться только чудом. Лезвие чиркнуло по коже оставив кровавую полосу, а следом ударил я. Боковой попал прямо в ухо убийцы сбив того на земь. А пока он не пришел в себя, я со всей силы ударил ногой в бороду. Его голова дёрнулась назад и казалось что он потерял сознание, но проверять этого я не собирался. Сделал шаг вперёд и опустил пятку на его висок.

— Что вы творите! Остановите его! — Взвизгнул Фадей побежав к псарне.

Первый ножевик попытался выполнить приказ господина и стал наносить рубящие удары ножом, отвлекая моё внимание. Рубанув по диагонали, он резко вернул руку обратно пытаясь пронзить мне сердце, но не вышло. Я перехватил его запястье и крутанул так что локоть нападавшего стал смотреть вверх. А после… После я ударил свободной рукой по локтю.

Раздался хруст с каким ломается ветка мужик заорал как резанный. Но кричал он не долго. Колено впечаталось прямо в зубы нападавшего выбив их начисто и он потерял сознание. Казалось драка закончилась, но не тут то было.

Псы сорвались с привязи и рванули ко мне. За ними стоял Фадей и кричал словно истеричная баба.

— Взять! Взять его!

Первый, бурый лохматый кобель с чёрной мордой, прыгнул, целя в горло, и я встретил его ударом ноги в грудную клетку, вложив в пинок достаточно живы, чтобы отшвырнуть шестидесятикилограммовую тушу к забору. Пёс врезался в тёсаные брёвна с жалобным визгом, скатился по стене и остался лежать, поскуливая и подёргивая задними лапами.

Второй кобель оказался умнее и вцепился не в горло, а в предплечье левой руки. Клыки сомкнулись и с лёгкостью бы перекусили кость, вот только моё тело было напитано живой и ткани стали плотнее. Пёс повис на руке, мотая башкой и рыча. Я бы попытался выдернуть руку из пасти, если бы в прошлой жизни не дружил с Асланбеком.

Асланбек работал сторожем на стройке, а Нижневартовске и на него набросился огромный алабай которого выгуливал местный чинуша. Асланбек не стал вырываться, а напротив начал ещё глубже запихивать руку в пасть пса, прихватив того за загривок. Пёс стал давиться и задыхаться, а после и вовсе жалобно заскулил и сбежал.

Чинуша обещал Асланбеку небесные кары, но тут на сцене появился я и ткнул пальцем в камеру висящую на бытовке и намекнул ему что с этой записью, его пёсика и вовсе усыпят к чёртовой матери. Чинуша сбежал, Асланбек получил пару новых шрамов и отличную историю о том как обычный сторож проучил чинушу.

Так поступил и я. Схватил пса за ухо и потянул на себя, заталкивая ленвоен предплечье глубже в собачью пасть. История повторилась, пёс стал давиться, попытался отстраниться, а после жалобно запищал. Отпустив псину я врезал ей пинка для ускорения, а после рванул к Фадею замершему у будки.

Фадей трясся так, что связка зубов на поясе стучала одна о другую мелкой частой дробью. Ухоженные пальцы скребли по бревенчатой будке, лицо налилось серо-зелёным оттенком, а карие глаза, утратив всякую хитринку, уставились на меня с животным ужасом. Такие глаза бывают у кошки, загнанной в угол дворовым кобелём, когда понимаешь, что бежать некуда, а драться бессмысленно.

Я оказался рядом в два шага, сгрёб ростовщика за грудки и поднять над землёй. Ноги в щегольских сапогах заболтались в воздухе, не доставая до мощёного камня. Кафтан затрещал по швам, верхняя пуговица отлетела и звякнула о землю, а костяные трофеи на поясе раскачались маятником, стуча по моему запястью.

Фадей захрипел и задёргался, а пальцы его вцепились в мою руку, глаза выкатились из орбит, а из перекошенного рта вырвался сиплый клокочущий звук, похожий на бульканье закипающего котелка.

— Сам понимаешь мне это не в радость. — Сказал я смотря в его перепуганные глаза. — Я могу свернуть тебе шею, а после прирежу твоих тугодумов и никто никогда не узнает что это сделал Ярый. Ночь ведь на дворе. Хотя твоя жена вон, выглядывает из окна. Пожалуй да, заколочу твою избу и спалю её к чёртовой матери вместе со всеми домочадцами.

Мой голос звучал угрожающе, но я блефовал, ведь убивать никого не собирался. Избить? Покалечить? Да, вполне может быть. Всё же это самооборона, а вот убийство не мой метод. Впрочем, если потребуется…

— Не тронь жену… Она нипричём… — Прохрипел Фадей.

— Знаю. — Кивнул я. — Вот только и я не провинился на столько, чтобы делать из меня калеку который не доживёт до зимы.

— Прости… — Выдавил из себя Фадей. — Я человек подневольный…

— Кому ты рассказываешь? Я всё знаю про ваши делишки со старостой. — Сказал я шибанув Фадея затылком о стену. — Знаю о том как вы обирали деревенских. Да что там знаю? У меня есть расписки и твои письма старосте. Этого хватит чтобы тебя повесили рядом с этим старым ублюдком. — Глаза Фадея расширились ещё больше. — Но я не желаю твоей смерти. Однако…

Фадей всё сразу понял.

— Ч…что я должен сделать?

— Расклад такой. Я уже передал в город бумаги за которые и тебя, и Микулу подвесят на ближайшем суку. Со старостой у нас война, а вот ты мне особого зла не сделал и если будешь вести себя смирно, то Воротынский никогда не услышит о тебе. Сможешь продолжать жить тихо, смирно и вести свои грязные делишки. — Я увидел в его глазах хитринку и решил пояснить. — Если я умру или пострадаю, документам дадут хор и тебя повесят. Всё ясно?

Фадей закивал с такой скоростью что связка зубов на поясе заходила ходуном, стуча словно пулемётная очередь. Я поставил его на ноги и сорвал с пояса чёртову связку зубов. Уж больно она меня раздражала, да и не подобает носить такое человеку чью гордость только что растоптали.

— Я… — голос Фадея скрежетал, как проржавевшая петля на воротах. — Больше никогда… Тебя не побеспокою… И мои люди тоже… Только не убивай…

— Верное решение. — Улыбнулся я и хлопнул его по плечу с такой силой, что ростовщик плюхнулся на землю тяжело дыша.

Кафтан его задрался, обнажив бледное пузо с редкими рыжеватыми волосками.

Я уже было собирался уйти, но вернулся и присел на корточки перед ним.

— Мне нужны имена. Кто из городских чиновников связан с Микулой? Кто прикрывает старосту, ведь не может же быть такого чтобы о двойной податной книге никто не знал. В городской канцелярии сидят отнюдь не дураки.

Фадей сглотнул, покосился на покалеченных бойцов, потом на скулящих псов забившихся под крыльцо и наконец заговорил. Торопливо, сбивчиво, захлёбываясь словами и слюной.

— Дьяк Ефрем Козлов из боярской управы, — зачастил Фадей, дёргая кадыком при каждом слове. — Он ведает податями по Дубровской волости. Микула платит ему восемь золотых в неделю, чтобы тот закрывал глаза на расхождения в податных книгах.

— Дальше.

— Ещё есть десятник Глеб из городского гарнизона. Глеб прикрывает Микулу на случай, если кто из деревенских рискнёт пожаловаться боярину. Жалобу вместе с жалобщиком перехватывают и отводят в ближайшую подворотню, где тут же объясняют что ябед никто не любит.

Фадей перевёл дыхание и продолжил, а в голосе его смешались трусость и облегчение предателя, сдающего подельников и с каждым именем чувствующего, как петля на собственной шее ослабевает пусть и не значительно.

— Есть ещё кое-что. Микула собирается отправить гонца к боярину с жалобой на тебя. Обвинит в колдовстве, в связях с нечистью, в содержании опасных тварей и в подрыве деревенского порядка. Письмо уже написано, я сам видел, Микула мне его показывал. С печатью общины и с подписями четырёх стражников.

— Когда отправит?

— Как только узнает что мы не смогли тебя покалечить. — Фадей натянуто улыбнулся, будто извинялся.

Я выпрямился и посмотрел на ростовщика сверху вниз. Фадей сидел на земле, а зубы его стучали от холода и страха. Жалкое зрелище, если вдуматься. Ростовщик, наводивший ужас на полдеревни одной лишь кличкой, вот вот сам наделает в штаны от страха. А ведь ещё месяца назад его амбалы пинками выгоняли меня со двора. Быстро же всё переменилось.

Я развернулся и пошёл к воротам, перешагивая через амбала со сломанной рукой. Второй, с выбитыми зубами, сидел у забора и зажимал рот ладонью, глядя на меня поверх окровавленных пальцев.

Вместо того чтобы отодвигать засов, я просто пнул дверь ногой, да так что чёртовы крепления засова вывернуло вместе с гвоздями.

— Ой. У тебя тут дверь сломалась. Если нужно будет починить, заходи. Мы с Древомиром тебе новую справим. — Улыбнулся я на последок и зашагал в сторону дома.

Я шёл по тёмной деревенской улице и думал о том, что ещё полчаса назад у меня был один информатор. Запуганный рыжий стражник. А теперь их двое, и второй куда ценнее первого, потому что Фадей знает изнанку микулиной империи изнутри. С такими данными можно не просто подкопаться под старосту, а вывернуть весь его прогнивший фундамент и предъявить кому следует.

Вопрос только в том, кому именно предъявлять, если дьяк из управы куплен, а десятник из гарнизона крышует козлобородого? Жаловаться через их головы, напрямую боярину? В таком из случаев мой план неизменен. К боярину через воеводу вхож Кирьян. Стало быть нужно передать ему бумаги, когда тот привезёт плату за столы.

Я добрался до Древомирова двора, обмылся в остывшей бане и зашёл в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Мастер храпел за стенкой, так и не дождавшись когда я вернусь.

Стянув сапоги, я забрался на печку и лёг, уставившись в потолочную балку. Тело подрагиввало от остатков адреналина. После девяностых я если и дрался, то делал это редко. Впрочем, для стройки «Редко», это как для обычного человека «Регулярно». Раз в один, два года происходили конфликты, но обходилось без особых членовредительств.

Сейчас же ощущения будто девяностые вернулись. Тут не драка ради драки, а попытка изувечить, переросшая в попытку убить. Интересно насколько силён Микула. Может было бы проще… Проклятье. Чем дольше живу в этом мире, тем больше склоняюсь к простым решениям в стиле «нет человека, нет проблем». И это меня пугает.

Не хотелось бы становится кровожадным убийцей, который льёт кровь направо и налево, просто потому что так проще жить. Ведь грань между «покалечить» и «убить» намного тоньше, чем я думал. Ударил бы чуть посильнее и один из амбалов Фадея мог бы и головы лишиться. Хорошо что я стал тренировать контроль живы, без этого пришлось бы прямо сейчас собирать манатки и отправляться в бега. Ведь от убийства мне не удалось бы отвертеться…

Впрочем, рефлексия подождёт до утра, а сейчас нужно спать, потому что завтра предстоит очередной рабочий день в лесной мастерской, где в дубовом кубе булькают два голодных слизня.