Восхождение Плотника. Том 3

Глава 6

Назад возвращались молча. Петруха перестал свистеть и шагал рядом с телегой, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

Я правил кобылой и думал о том, что этот мир при всей его сказочной оболочке с лешими, священными рощами и энергией живы остаётся средневековым обществом со средневековыми законами, где человеческая жизнь стоит дешевле хорошей дубовой доски. И если я хочу в этом обществе выжить, то мне придётся принимать его правила, стараясь при этом не потерять человечность.

Когда мы подходили к Микуловке с закатного неба сорвался первый снег. Мелкий, больше похожий на град. Он больно резал кожу и барабанил по доскам заставляя нас быстрее шевелиться. Сперва мы припарковали телегу около мастерской. Петруха отвязал лошадь и повёл её к Григорию, а я принялся разгружать доски.

Забавно, но к моменту когда Петруха вернулся, я уже закончил разгрузку и даже не вспотел. Тело усиленное живой работало как часы. Доски разместились под навесом ровными рядами и доставали практически до самой крыши навеса. Аромат стоял такой что не хотелось отсюда уходить. Но было очень голодно, да и в сон тянуло.

— Ну чё? Завтра с восьми начнём? — Спросил Петруха.

— Давай к десяти. Хоть немного отдохнём после приключений. И ты это, к Савелию загляни. Пусть рану на груди посмотрит. Кстати долг перед ним я погасил, так что лишнего взять не должен.

— Да если и возьмёт, не беда. У меня ж пять желтяков за разбойничка имеются! — Довольным тоном заявил Петруха и похлопал массивной ладонью себя по карману.

Мы разошлись по домам. Я первым делом посетил баню и накормил кур, после выслушал от Древомира отповедь о том что мы слишком долго шлялись. А когда он узнал что нас с Петрухой чуть стрелами не нашпиговали, то мастер и вовсе закатил глаза и объявил нас идиотами которых только могила исправит. Но сколько бы старик не бухтел, в душе он относился к нам как к своим детям, поэтому я и не мог на него злиться.

Следующие семь дней слились в непрерывный марафон от которого ныли руки, гудели ноги и трещала спина. Однако этот марафон приносил такое профессиональное удовлетворение, какого я не испытывал с тех пор, как сдал объект в Костроме, получив благодарность от областного Управления по охране памятников.

Утро начиналось в пятом часу, когда небо за окном Древомировой избы едва серело и петух у соседского забора только готовился прочистить глотку для первого крика. Древомир поднимался первым, гремел ухватом у печи, ставил чугунок с кашей и будил меня тычком палки в бок, от которого я скатывался с тёплой печной лежанки и приходил в себя быстрее, чем от ведра холодной воды.

— Подъём, бездельник, — ворчал Древомир. — Столы сами себя не сделают.

Перекусив мы шли в мастерскую и работали до самой темноты. Работу при этом выстроили конвейером. Древомир строгал, я размечал и пилил, Петруха таскал, подавал и делал черновую работу.

Каждый знал своё место и свою задачу, как знает её бригада на стройке, где монтажники ставят каркас, сварщики варят узлы, а стропальщики подают деталь. Разделение труда, основа любого производства, от древнеегипетских пирамид до современных заводов, и в средневековой плотницкой мастерской этот принцип работал ничуть не хуже.

Дубовые доски от Ермолая были превосходного качества. Плотные, выдержанные, с однородным рисунком волокон. Сосновые шли на каркас для заливки столешниц, а также на ножки и царги.

Пока мы трудились с Древомиром, Петруха обжигал доски прямо во дворе мастерской. Развёл костёр из обрезков и засовывал в пламя доски, пока они не приобретут благородный тёмный оттенок.

Когда же подготовительные работы завершались, мы давили из слизней все соки, заливали каркасы и оставляли сохнуть. А пока они сохли, наступала самая ненавистная для меня часть производства. Мы с Петрухой шли на скотомогильник и собирали кости, которые потом скармливали слизням.

Спустя неделю пришлось сколачивать новый дубовый куб для слизняков, так как первый они окончательно разъели. Если постучать кулаком по старому кубу, то можно было услышать звонкий звук, будто поверхность куба вот вот лопнет. Благо дубовой доски у нас было навалом, а мастер чувствовал себя отлично, благодаря чему завершил работы в течении дня и мы благополучно переселили слизней в новое жилище.

Ещё за эту неделю я понял что практически не устаю в сравнении с Петрухой и Древомиром. Я мог работать без остановки, лишь иногда прерываясь на перекус. Руки ныли, болели, как и всё тело, однако это не мешало мне трудиться. А всё благодаря сформированным узлам. Но я даже не думал останавливаться на достигнутом.

Когда наступала ночь я подолгу лежал на печи делая вид что сплю. На самом же деле я формировал шар из живы и катал его по всему телу туда сюда. Простое казалось бы упражнение. Базовая медитация йогов из моего мира, но как оказалось оно весьма эффективно.

В первую ночь я сумел увеличить проводимость каналов на пять процентов. А к концу недели каналы расширились аж на семьдесят процентов. Это позволило мне увеличить общую вместимость живы на 294 единицы и в сумме общий объём стал 714 единиц, что было аж в семь раз больше первоначального.

Благодаря расширяющимся каналам, руки не уставали до полудня, а ноги таскали тяжёлые заготовки так, будто я грузил пенопластовые блоки. Жива из священной рощи лилась непрерывным потоком, заполняя узлы быстрее чем я успевал расходовать энергию. Раньше о подобной выносливости я мог только мечтать, а сейчас она стала обыденностью, к которой я привыкал с удивительной скоростью.

Древомир замечал перемены и хмурился, но расспрашивать не торопился. Мастер был не из болтливых, и если ученик вдруг начал ворочать дубовые доски одной рукой и пилить рубанком по восемь часов без перерыва, то Древомир предпочитал оставить всё как есть. А то вдруг спугнёт удачу и я снова превращусь в немощного алкаша бракодела?

Петруха работал как проклятый. Мотивация в виде приближающейся свадьбы действовала на него мощнее любого допинга. Рыжий амбал носился по мастерской с такой скоростью, что опилки взлетали вихрями и оседали на волосах, бровях и даже в ушах.

Он таскал доски, крутил нагели, зачищал заготовки и при этом непрерывно бормотал себе под нос что-то про свадебный стол, про наряд для Анфиски и про количество бочек браги, необходимое для того, чтобы все гости были сыты, пьяны и довольны.

К пятому дню девять. К шестому двенадцать. На седьмой день мы закончили пятнадцатый стол, и я поставил последнюю ножку на место, заколотил шип киянкой, перевернул изделие и коснулся пальцами столешницы. Гладкая, с глубокой янтарной текстурой застывшей слизи, под которой переливался мох, поблёскивали камешки и темнела обожжённая древесина. Красота!

Пятнадцать столов стояли вдоль стен мастерской, и каждый ловил лучи закатного солнца, пробивавшиеся сквозь единственное окошко. Мастерская выглядела как выставочный зал дорогой мебельной фабрики, только вместо хромированных стеллажей и галогенных ламп здесь были бревенчатые стены и чадящая лучина.

— Похоже пора строить склад. — произнёс Древомир пригладив бороду.

— Похоже на то. — Кивнул я.

В мастерской из-за семнадцати столов стало негде развернуться. От силы мы могли бы сделать ещё десяток, но тогда в мастерскую уже бы войти не получилось. Строить склад… А что? Это мысль. За мастерской полным полно места. Там запросто можно соорудить склад на сотню столов, а то и больше. Правда есть нюанс.

Если у нас будет склад готовой продукции, то его нужно будет охранять от случайно брошенной лучины. Мою хибару спалили внуки старосты, а что им помешает спалить и склад, на котором будут храниться наши драгоценные столы? Ничего. Кстати, удивительно что мастерскую Древомира ещё не спалили.

Впрочем, он уважаемый человек и в случае чего народ начнёт возмущаться и искать виноватых. Забавно, но после попытки всыпать мне плетей, виноватых скорее всего найдут. Ведь если деревня останется без плотника, то это скажется на всех и каждом. А если просто сгорит склад готовой продукции, то и чёрт с ним.

— Ладно, на сегодня хватит. Завтра доделаем оставшиеся и будем думать насчёт склада. — Отрезал Древомир направляясь на выход из мастерской.

Мы вышли на морозный воздух и я поёжился. Зима вступала в свою силу, снег ещё не лежал на земле, но вот лужи подёрнулись льдом, а я себе так и не купил тулуп. Хорошо хоть сапоги меховые.

Петруха зевнул и спросил.

— Ну чё, может завтра выходной? — Петруха с надеждой посмотрел на мастера.

Древомир развернулся к нему молниеносно, палка чиркнула по крыльцу и замерла в сантиметре от носа Петрухи.

— Ишь чего захотел! — рыкнул старик, буравя Петруху взглядом. — Выходной ему подавай! В моё время подмастерья по три месяца без выходных вкалывали и не жаловались!

— Дед, успокойся, — усмехнулся я и предусмотрительно сделал шаг назад. — У Петрухи завтра свадьба.

Древомир моргнул и повернулся ко мне, а потом перевёл взгляд на Петруху. Рыжий амбал закивал с такой частотой, что веснушки на его щеках слились в рыжее мельтешащее пятно.

— Ага, всё так, — подтвердил Петруха, расплываясь в смущённой улыбке, от которой его и без того круглое лицо стало похожим на подсолнух. — Завтра женюсь на Анфиске. Григорий дал добро, всё честь по чести. Кстати, вы тоже приглашены.

Древомир уставился на Петруху долгим немигающим взглядом, и я видел как старик борется с двумя порывами одновременно. Первый порыв велел ему рявкнуть что свадьба это баловство и потеря рабочего времени, а заказ Кирьяна сам себя не выполнит.

Второй же порыв, он как всегда мастерски скрыл не дав нам и намёка на то что он рад за Петруху.

— Раз так, то ладно. Можно и отдохнуть денёчек. — Кивнул Древомир и зашагал прочь.

Петруха мигом догнал старика и бросился было обнимать мастера, но тот отшатнулся в сторону и рявкнул:

— Уйди окаянный! А то палкой огрею!

— Да ладно вам! Я ж чуть приобнять хотел. — улыбнулся Петруха.

— А я чувствую что ещё чуть чуть и лупану палкой по твоей наглой морде. Всё, топай. Жених чёртов. — Буркнул Древомир и опасливо попятился назад, но Петруха уже растерял весь пыл и больше обниматься не лез.

Я смотрел на них обоих, на ворчливого старика с палкой и рыжего амбала с фингалом на полщеки, и чувствовал нечто странно В прошлой жизни у меня не было семьи, не считая бывшей жены, которая ушла через три года брака, заявив что замужем за стройкой она быть не подписывалась.

Детей не было, внуков и подавно. Была работа. Много сложной и интересной работы. Были коллеги, были работяги, были заказчики и проверяющие, но семьи не было.

А здесь, в мире где лешие хохочут в чаще и слизни жрут людей заживо, у меня появилось нечто похожее. Старый ворчливый мастер, рыжий верзила, который называет тебя другом и готов таскать телегу вместо лошади. Деревня, где стражники зубоскалят с вышки и соседские куры просят чтобы их украли и сожрали на окраине деревни.

Прорабы такое зовут «сработавшейся бригадой», когда люди притёрлись друг к другу, узнали сильные и слабые стороны каждого, и работа пошла без трения, без скандалов, без лишних слов.

Утро свадебного дня началось с грохота, от которого я чуть не скатился с печи. Древомир стоял посреди кухни в чистой рубахе, подпоясанной новым кожаным ремнём, и расчёсывал бороду деревянным гребнем с таким остервенением, будто пытался выдрать из неё последние волоски.

— Вставай, нам ещё до полудня на площадь надо, — буркнул он, заметив что я свесил голову с печи и моргаю спросонья.

Я сел, потянулся, хрустнув позвоночником и посмотрел на мастера. Древомир принарядился, и этот факт поражал не меньше, чем если бы бетономешалка на стройке вдруг начала петь арии из «Евгения Онегина».

За всё время нашего знакомства я видел старика исключительно в засаленной рабочей рубахе. А тут на нём красовалась льняная обнова с вышивкой по вороту, борода была расчёсана и даже подстрижена, а сапоги натёрты салом до тусклого блеска, как будто это он женился, а не Петруха.

— Мастер, вы прямо жених, — не удержался я, спрыгивая на пол.

Древомир зыркнул на меня исподлобья и замахнулся гребнем.

— Ещё слово и поедешь на свадьбу с шишкой на лбу.

Я примирительно поднял руки и полез в сундук за своей праздничной одеждой, то есть за единственной чистой рубахой, которую бабка Клавдия сшила мне на заказ. Рубаха была из плотного небелёного холста, простая, без вышивки и узоров, зато крепкая и с двойными швами. Штаны тоже были добротные, сидевшие на мне чуть свободнее чем нужно, потому что бабка шила «на вырост», не поверив что двадцатилетний парень не собирается толстеть.

Я оделся, натянул сапоги и подошёл к ведру с водой у печки, чтобы пригладить волосы. Из тёмной водной глади на меня смотрело худое молодое лицо с внимательными глазами и парой свежих шрамов. Лицо было загорелым и обветренным, без той болезненной серости, что покрывала его месяц назад, когда экзема жрала кожу на руках, а рёбра торчали сильнее чем у бродячей собаки.

Древомир привлёк к себе внимание шваркнув палкой по полу. Он уже стоял у двери нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Долго ты ещё будешь красоваться?

— Иду я, иду. — Вздохнул я и мы вышли из дома в последний день осени.

Небо было серым, но ни дождя, ни снега не было. По улице в сторону деревенской площади тянулись нарядные оживлённые люди, и по их лицам было видно что свадьба для Микуловки является событием масштаба государственного праздника. Ведь развлечений в деревне было примерно столько же, сколько кондиционеров на средневековой лесопилке.

Бабы вырядились в пёстрые сарафаны и платки, расшитые цветными нитками. Мужики натянули лучшие рубахи, смазали сапоги и расчесали бороды, отчего деревенская улица стала похожа на выставку крестьянской моды, где каждый экспонат пытался перещеголять соседа яркостью расцветки. Но при этом все выглядели одинаково неуклюже, как грузчики в выходных костюмах на корпоративном банкете.

Деревенская площадь преобразилась до неузнаваемости. Длинные столы, сколоченные из сосновых досок и накрытые холщовыми скатертями, тянулись двумя рядами от колодца до кузницы. На столах громоздились горшки, миски, плошки и деревянные блюда, заставленные снедью с такой плотностью, что свободного места не осталось ни для локтя, ни для кружки. И от всего этого дела вверх поднимался пар.

Григорий не поскупился на угощение, и по обилию еды было ясно что рыбак решил закатить пир, о котором деревня будет вспоминать до следующего урожая.

Рыба же была основным блюдом. Вяленые лещи, копчёные щуки, жареные караси, солёная стерлядь, расплющенная до прозрачности и нарезанная тонкими ломтями. Пироги с рыбой стояли на отдельном столе, и их было столько, что хватило бы накормить небольшую строительную бригаду на неделю вперёд.

Рядом дымились горшки с кашей, стояли берестяные туески с квашеной капустой, мочёными яблоками и солёными грибами, а в дальнем конце стола возвышались три здоровенных бочонка с брагой, от которых уже тянуло характерным кисловатым ароматом, заставляющим ноздри трепетать, а у некоторых гостей непроизвольно подёргиваться правая рука в направлении ковша.

Петруху я заметил у крыльца Григорьева дома, и рыжий амбал был неузнаваем. Кто-то, скорее всего Анфиска или её мать Дуська, запихнул его в новую рубаху из тонкого льна, белую с красной вышивкой по рукавам и вороту. Рубаха была ему в пору. Рыжие волосы были приглажены и смазаны чем-то лоснящимся, отчего голова Петрухи блестела на сером осеннем свету, как начищенный медный самовар.

Фингал под глазом пожелтел и почти сошёл, оставив лишь лёгкую тень, которая придавала физиономии жениха загадочный и даже романтический вид. Это конечно в том случае если вы любитель криминальных драм.

Завидев нас с Древомиром, Петруха расплылся в улыбке такой ширины, что веснушки на его щеках расползлись к ушам, и бросился навстречу, раскинув руки для объятий. Я успел увернуться, но Древомир оказался менее проворным, и рыжий медведь сгрёб старика в охапку, приподняв его над землёй вместе с палкой.

— Теперь не увернётесь мастер! Я в своём праве! — пробасил Петруха.

— Поставь меня на землю! — прохрипел Древомир, болтая ногами в воздухе, а палка его бестолково молотила Петруху по ноге, не причиняя ни малейшего ущерба. — Рёбра сломаешь, медведь проклятый!

Петруха бережно опустил мастера, виновато улыбнулся и тут же переключился на меня, но я выставил перед собой ладони и отступил на шаг.

— Даже не думай. Я только что видел как ты мастера убить пытался, себя калечить не позволю.

— Да ладно тебе, Ярый, — улыбнулся Петруха и ограничился крепким рукопожатием, — Идёмте скорее, Григорий уже заждался! Анфиска в доме, наряжается! Дуська ей платье шила две недели, из той ткани что я у Борзяты купил! Ох она и красивая, ты б видел!

— Ткань или Анфиска? — уточнил я.

— Обе! — выпалил Петруха и загоготал.

Григорий встретил нас у ворот своего двора. Рыбак принарядился в новый кафтан тёмно-синего сукна, который, судя по тому как он одёргивал полы и косился на рукава, был надет впервые и сидел непривычно.

Побитое лицо Григория полностью зажило, а радостная улыбка так и вовсе сияла на всю округу, обнажая крепкие белые зубы с одним заметным сколом на верхнем левом клыке.

— Здорово, мужики! — гаркнул Григорий и хлопнул меня по плечу с такой силой, что у меня дёрнулась голова. — Ярый, без тебя бы этой свадьбы не было! Так что гуляй от пуза и ни в чём себе не отказывай!

— Постараюсь, — кивнул я, потирая ушибленное плечо.

Древомиру Григорий поклонился степенно и уважительно, как кланяются старшему по возрасту.

— Мастер Древомир, честь для нас лицезреть вас на нашем празднике жизни.

— Гришка, хорош дурью маяться. Как не родной, ей богу. — Буркнул Древомир и сам полез обниматься к рыбаку. — Ты это, смотри за ним, — мастер ткнул палкой в сторону Петрухи. — Парень он хороший, но бестолковый. Ежели будет дурить, бей палкой по хребту, я разрешаю.

Григорий расхохотался и повёл нас к столам. Гости уже рассаживались вдоль длинных скамей, толкаясь локтями и переругиваясь из-за мест поближе к бочонкам с брагой. Деревенский люд занимал позиции с тактической расчётливостью, достойной военного штаба, и каждый старался усесться так, чтобы иметь свободный доступ к выпивке и при этом находиться подальше от старосты, который сидел в дальнем конце стола с каменным лицом и козлиной бородкой, аккуратно причёсанной для торжественного случая.

Нас с Древомиром усадили на почётные места ближе к голове стола, где восседал сам Григорий. Рядом со мной плюхнулся Петруха, от которого пахло мылом, свежим льном и лёгкой паникой. Жених нервничал так, что деревянная скамья под ним ходила ходуном.

— Петя, успокойся, — шепнул я ему. — Ты не крепостную стену штурмуешь, а женишься. Расслабь плечи и перестань трясти ногой, а то скамейку сломаешь.

— Легко тебе говорить, — прошипел Петруха, вцепившись обеими руками в край стола. — У меня коленки дрожат как у козлёнка на льду. А если я при всех что-нибудь ляпну? А если Анфиска передумает? А если…

— Анфиска передумает выходить за мужика, который вилами уложил разбойника? — перебил я его. — Скорее Щура потечёт вспять.

Петруха сглотнул, кивнул и чуть расслабился, хотя правая нога продолжала мелко подрагивать, выбивая по утоптанной земле нервную дробь.

Из дома Григория вышла Дуська, невысокая крепкая баба с румяными щеками и властным голосом, который перекрывал гомон толпы, как рупор бригадира перекрывает шум стройплощадки. Она хлопнула в ладоши и зычно крикнула:

— Тихо всем! Невеста выходит!

Площадь замерла разом. Мужики перестали жевать, бабы оборвали шушуканье, даже собаки, крутившиеся под столами в надежде на объедки, и те притихли, насторожив уши. Я посмотрел на Петруху и увидел что рыжий амбал перестал дышать. Глаза его были вытаращены, рот приоткрыт, а побелевшие пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что на дубовой доске остались бы вмятины.

Анфиска появилась на крыльце, и по площади прокатился дружный протяжный выдох, как вздох оркестра перед первым аккордом. Девушка была невысокой, ладной, с круглым румяным лицом, унаследовавшим от отца крепкие скулы и белозубую улыбку.

Русые волосы заплетены в толстую косу, перевитую алой лентой, а на голове сидел венок из поздних полевых цветов, которые кто-то ухитрился отыскать в конце осени. Платье из тонкого льна, белое с красной вышивкой по подолу и рукавам, сидело на ней ладно и аккуратно.

Петруха издал горловой звук, похожий на тот, что издаёт кран, когда у него заклинивает лебёдку на полном ходу. Я пихнул его локтем в бок, и амбал наконец выдохнул, вобрал полную грудь воздуха и расплылся в блаженной улыбке.

Григорий вышел вперёд и взял дочь за руку. Рыбак заметно волновался, хотя и старался этого не показывать, но подбородок его подрагивал, а свободная рука теребила полу нового кафтана. Он подвёл Анфиску к Петрухе, и жених поднялся со скамьи, опрокинув при этом чью-то пустую кружку и наступив на ногу соседу слева, который тихо зашипел, но промолчал, справедливо рассудив что ссориться с женихом не самая лучшая идея.

— Значит так, — голос Григория прозвучал над площадью громко и торжественно, хотя в нём проскальзывала хрипотца, выдававшая волнение. — Перед вами всеми, люди добрые, отдаю свою дочь Анфису за Петра, внука Тимофея. Парень он справный, работящий, силы немереной, а что молодой и горячий, так это делу не помеха. Был бы добрый муж, а ума наживёт.

Толпа одобрительно загудела. Кто-то крикнул «горько!», хотя до горького было ещё далеко, кто-то свистнул, а бабы затянули что-то протяжное и мелодичное, от чего у меня мурашки побежали по спине, хотя я и не понимал слов.

Григорий соединил руки Петрухи и Анфиски, и ладонь жениха поглотила маленькую ладошку невесты целиком, как ковш экскаватора накрывает детское ведёрко. Анфиска посмотрела на Петруху снизу вверх и улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что даже мне, шестидесятивосьмилетнему цинику, побывавшему в неудачном браке и давно списавшему романтику в расход, стало тепло в районе груди.

Дед Тимоха, сидевший на почётном месте рядом с Григорием, шумно высморкался в тряпицу и утёр глаза. Кривоногий сухонький старик, видавший на своём веку немало, но внук в свадебной рубахе довёл его до состояния, в котором даже матёрые прорабы позволяли себе пустить скупую слезу, спрятанную за кашлем и протиранием очков.

— Горько! — рявкнул кто-то из середины стола, и клич подхватили десятки голосов.

— Горько! Горько! Горько!

Петруха наклонился к Анфиске, покраснев до корней своих рыжих волос так, что лицо его стало неотличимо от свежесваренного рака, и неловко поцеловал невесту в губы. Поцелуй получился коротким и нескладным, ведь Петруха от смущения промахнулся и половина поцелуя пришлась в щёку, но толпа всё равно взревела от восторга, а после кто-то рявкнул в дальней части стола:

— Чё ты там чмокаешь? Давай по нормальному! Целуй её Петруха! — Пьяный голос разнёсся по площади и все захохотали.

Жених смутился, но тут же выполнил требование толпы, которое и сам желал исполнить больше чем кто-либо. Аплодисменты загрохотали по площади, перемежаясь свистом, хохотом и хлопаньем по столам.

— Молодец, Петруха! — заорал кто-то. — Целуй крепче, а то невеста сбежит!

— Ха! Куда она от него сбежит, он же быстрее любой лошади бегает! — ответил другой голос, и площадь снова покатилась со смеху.

Древомир рядом со мной сидел с прямой спиной и каменным лицом, но я заметил, как пальцы его на рукояти палки расслабились, и уголок рта дрогнул, приподнявшись на долю миллиметра.

Потом началось застолье, и оно обрушилось на площадь с неудержимостью селевого потока, сметающего всё на своём пути. Ковши зачерпали брагу, кружки стукнулись друг о друга, и первый тост произнёс Григорий, коротко и по существу, пожелав молодым крепкого дома, здоровых детей и полных сетей.

За ним встал дед Тимоха и долго откашливался, прежде чем выдавить трясущимся голосом что-то про внука, которого он вырастил один и который наконец-то стал мужиком, после чего старик снова высморкался в тряпицу и сел, махнув рукой, мол, дальше сами разберётесь.

Третий тост по деревенскому обычаю полагался дружку жениха, и Петруха толкнул меня в бок с такой силой, что я чуть с лавки не слетел.

Я встал, поднял кружку и оглядел площадь. Десятки лиц смотрели на меня, загорелых, обветренных, любопытных. Деревенский люд, мужики и бабы, старики и молодёжь, все ждали что скажет бывший пьяница, ставший плотником и дружком жениха. На стройке перед сдачей объекта приёмочной комиссии я произносил речи и покороче, но сейчас требовалось что-то иное, без инженерного канцелярита и ссылок на СНиПы.

— За Петруху и Анфиску, — начал я, подняв кружку выше. — За то, чтобы их дом стоял крепче самого лучшего сруба. Чтобы углы были прямые, венцы плотные, а крыша не протекала ни в дождь, ни в метель. Дом без хозяйки стоит пустым, а хозяин без жены что топор без топорища, болтается без дела. Так выпьем за то, чтобы эти двое держались друг за друга крепче чем шип за паз, и чтобы никакой ветер их не разъединил!

Площадь одобрительно загудела, кружки взлетели и брага потекла в глотки. Петруха обнял меня одной рукой, чуть не раздавив мне рёбра, а Анфиска улыбнулась и кивнула в знак благодарности.

Я сел, отхлебнул браги и поморщился. Напиток был крепким, мутноватым, с характерной сладостью перебродившего мёда и зерна. После месяцев воздержания от алкоголя первый глоток обжёг горло и ударил в голову, как обрезок арматуры, упавший с четвёртого этажа. Пока никто не видит я выплеснул остатки браги под стол и налил себе компот. К чёрту этот алкоголь, ведь мне ещё предстоит наведаться к старосте как только стемнеет…