Восхождение Плотника. Том 3

Глава 13

За грохотом последовал хриплый окрик, в котором я без труда опознал голос стражника:

— Ярый! Открывай, живо!

Я переглянулся с Древомиром. Мастер нахмурился и сжал кулаки, а Пелагея тяжело вздохнула.

— Явились, не запылились, — произнесла ведьма.

Она первой вышла в сени и толкнула входную дверь. Утренний свет хлынул в лицо, заставив прищуриться, а вместе со светом в нос ударил морозный воздух, пропитанный запахом дыма, лошадиного пота и кожаных доспехов.

На дворе Древомира стояла стража. Не двое и не трое, а добрых десять человек, выстроившихся полукругом от крыльца до калитки. Копья, мечи, кожаные нагрудники с нашитыми бляхами и угрюмые лица. За их спинами маячили головы деревенских жителей с любопытством смотрящих на чрезвычайное происшествие сельского масштаба.

Мужик у соседского забора перестал колоть дрова и стоял с топором в руке, зубоскаля. Двое мальчишек забрались на крышу сарая и свесили ноги, устроившись поудобнее, будто пришли в театр на утренний спектакль. И по их лицам было ясно, что спектакль обещал быть занимательным.

В центре полукруга, опираясь на трость и слегка прихрамывая на правую ногу, стоял Микула. Козлиная бородка была аккуратно расчёсана, кафтан застёгнут на все пуговицы, а на тонких губах играла кривая усмешка.

Увидев на крыльце Пелагею, староста одарил её презрительным взглядом замешанным на ненависти. Я вышел из дома и загородил гостью спиной.

— Тебе чего, старый? — произнёс я, облокотившись о перила крыльца. — Решил Пелагею проводить с почётным караулом? Так она бы и без эскорта добралась, дорогу знает.

Микула побагровел от злости, ведь он явно не привык к такому обращению. Желваки на скулах заходили ходуном.

— Гостью⁈ — голос старосты взлетел на полтона. — Я терпел, когда ты моих внуков покалечил! Терпел, когда ты вооружённую банду приволок по Щуре!

— Ой, простите. Совсем забыл что у вас монополия на банды. Кстати одну такую мы пустили в расход, когда за досками ездили. Но уверен вы уже об этом знаете. И да, прошу прощения за то что я не сложил голову, а вы ведь так старались. — Издевательским тоном проговорил я.

— Ах ты выродок неблагодарный! Забыл что я для тебя сделал?

— От чего же? Помню. Хотели к позорному столбу низачто ни про что привязать. Повесить, заказали моё ограбление и убийство у разбойников. Это всё я прекрасно помню. — Произнёс я видя что местных жителей в округе становится больше и они с радостью греют уши, скоро пойдут разносить сплетни по всем подворотням. И это хорошо.

— Что ты несёшь⁈ Опять пьян что ли? — Презрительно бросил Микула, оглядываясь по сторонам.

— Потрезвее вашего. Так чего припёрлись то? — Фыркнул я.

— Пришел чтобы пакость эту вышвырнуть отсюда! — Микула ткнул палкой в сторону Пелагеи.

— Какой кавалер сыскался. — Усмехнулась Пелагея и обошла меня сбоку. — Не переживай Микула, я уже ухожу. Без ссор и пакостей, которые ты так любишь устраивать.

Она улыбнулась и подмигнула мне проходя мимо. Очевидно Пелагея была очень довольна моими словами в адрес старосты. Микула в свою очередь вышел из себя и заорал во всеуслышание:

— Попомните моё слово, люди добрые! Из-за этого поганца мы все взвоем от горя! Сперва разбойники, теперь ведьма, а завтра что? Мор на скотину? Засуха? Или чёрт из леса заявится и половину деревни сожрёт⁈

— Ну вот. — Вздохнул я. — На лицо белая горячка. Люди добрые, зовите Савелия, а то ведь староста подохнет с перепоя.

Деревенские услышав мои слова захихикали, но как только Микула зыркал на них, тут же кашляли и делали вид что только что не давились от смеха, а даже наоборот! Всячески поддерживают местную власть и тоже негодуют.

Пока происходил этот цирк, Пелагея добралась до калитки и вышла из неё на сельскую улицу, как раз в момент когда Микула решил оставить последнее слово за собой:

— Я тебя предупреждаю, ведьма. Ещё раз сунешься в мою деревню…

— Твою? — Спросила Пелагея с удивлением. — Я помню эту деревню, когда тебя ещё мамка за уши таскала за то, что ты у соседей яйца из-под кур воровал. Так что не надо мне рассказывать, чья это деревня, Микулушка. Переименовал её в честь себя любимого и сидел бы помалкивал.

Последнее слово она произнесла с такой уничижительной ласковостью, от которой уши старосты вспыхнули алым. Микула стиснул трость так, что костяшки пальцев побелели, а козлиная бородка затряслась мелкой нервной дрожью.

Толпа притихла. Дреревня наблюдала за противостоянием старосты и ведьмы с тем жадным вниманием, с каким следят за петушиным боем, гадая, кто первый клюнет.

Но боя не случилось. Микула зло зыркнул на меня, Древомира и Пелагею, после сплюнул под ноги ведьмы и процедил сквозь зубы:

— Я своё слово сказал. Когда эти выродки принесут беду, не говорите, что я не предупреждал. — Он обвёл взглядом толпу, убедившись, что его слова упали на нужную почву, и развернулся к стражникам. — Уходим.

Стража послушно развернулась и зашагала прочь, звеня железом и стуча копьями о мёрзлую землю. Толпа зевак начала рассасываться, растекаясь по дворам и переулкам, унося с собой свежую порцию сплетен, которых хватит до следующего происшествия.

— Спасибо Ярик. Развлёк меня, так развлёк. — Усмехнулась Пелагея и обернулась к Древомиру. — А ты бы хоть забор починил, старый пень.

— Не учи меня жить! — рявкнул Древомир. — Карга старая, пришла и давай поучать! Что за баба такая?

Хоть они и бурчали друг на друга, но было очевидно что их отношения ещё не завершены. Скорее замерли во времени на десятилетия. Древомир стоял в дверях и смотрел вслед Пелагеи пока она не скрылась за поворотом. Древомир заметил что я улыбаюсь и тут же огрызнулся:

— Чего вылупился⁈ — рыкнул старик. — Работы непочатый край, а он стоит и скалится! Пошли работать!

Так мы и поступили. Пока Древомир шел к мастерской, я заскочил за Петрухой и спустя пару минут мы стояли около пресса с озадаченным видом. Размеров он был не малых и в дверь не проходил.

— Ну чё? Придётся разбирать. — Сказал Древомир. — Винтовой механизм заверните в рогожу, если резьбу попортите, сами будете новую справлять.

Я слушал, кивал и мысленно составлял список того, что нужно погрузить. Пресс в разобранном виде, запас гвоздей, два топора, пила, стамески, молоток, киянка, рубанок, рулон рогожи, моток верёвки, кресало с огнивом, чугунок для варки, запас еды на день, лопата… Эх, проще сказать что нужно оставить, так как фактически нам надо было забрать всё что есть в мастерской и перевезти за девять вёрст от деревни.

Григорьеву кобылу мы запрягли к девяти утра, и она посмотрела на гору инструментов с таким выражением морды будто хотела сказать «вы охренели?». Мы и правда охренели, так как гора барахла едва не падала с телеги несмотря на то что мы всё увязали верёвкой.

Мы выехали южные и неспешно потрусили вниз по склону холма. Кобыла шагала недовольно фыркая, а телега поскрипывала и покачивалась на каждой колдобине. Древомир шел позади заложив руки за спину и наблюдал за нашей процессией. Петруха вёл кобылу под уздцы, а я придерживал скарб чтобы не разлетелся.

В лесу было тихо, только где-то в кронах перекликались синицы да с ветвей сыпалась изморозь, оседая на плечах и волосах мелкой белой крошкой.

До поляны мы добирались почти два часа, потому что телега застревала на корнях, буксовала в рыхлом грунте и один раз чуть не перевернулась на крутом спуске к оврагу с ручьём. Петруха пыхтел, кряхтел и ругался сквозь зубы, кобыла осуждающе косила на нас, а Древомир то и дело вздыхал качая головой. Очевидно идея с лесной мастерской ему нравилась, а вот дорога до этой мастерской, нет.

Наконец то лес расступился и мы выкатились на поляну и мы принялись разгружать телегу. Столбы пресса я стащил по наклонному спуску в землянку и прислонил к дальней стене. Винтовой стержень внёс на руках, бережно, как несут ампулу с нитроглицерином, так как ни я, ни Петруха нарезать новую резьбу не сможем, а слушать нытьё Древомира уже сил нет.

Инструменты разложили вдоль стен на полках, сколоченных из обрезков. Топоры повесили на деревянные колышки, вбитые в стену. Стамески, молоток и рубанок заняли место на верстаке, который я наскоро сколотил из двух чурбаков и широкой доски. Получилось грубо, но функционально, а в полевых условиях функциональность всегда важнее эстетики.

Древомир расставлял инструменты безостановочно ворча из-за того что молоток лежит не там, стамески не в том порядке и вообще за ночь берлога эта промёрзла и надо снова всё протапливать. Одним словом пока мастер ворчал Петруха развёл огонь в очаге, а я выбрался наружу и зашагал в лес.

Путь к замёрзшему слизню я помнил наизусть. Вывернутая ель с корневой тарелкой на север, расколотый молнией берёзовый пень в двадцати шагах к востоку, замшелый валун с плоской верхушкой в пятнадцати шагах к западу. Три ориентира треугольником, а в центре под вывернутыми корнями спала кислотная тварь, которая в нашем случае равнялась золото несущей курице.

Я присел на корточки и заглянул в нишу под корнями. Слизень лежал на прежнем месте. Неподвижный полупрозрачный ком, покрытый коркой инея. Зная что поверхность слизня не опасна, я просто вытащил его голыми руками, запихнул подмышку и потащил к мастерской. Слизняк свесился через мою руку, словно наполненный водой воздушный шарик и побулькивал на каждом шагу.

Назад вернулся минут за пятнадцать и наткнулся на Петруху, который вышел подышать. Оно и понятно от душноты Древомира в мастерской совсем не осталось воздуха.

— Ты чё уже и слизня добыл? — Удивился Петруха.

— Ага и знаю где найти ещё парочку, — кивнул я и опустил слизняка в снег в пяти шагах от входа в землянку. — Пока пусть здесь полежит, на морозе. Занесём внутрь, когда куб будет готов.

— А он точно не проснётся? — Петруха обошёл слизня по широкой дуге, не спуская с него взгляда.

— До весны не проснётся. Хотя, если положим его у печки, то вмиг оттает.

— Дай бог. — Кивнул Петруха и мы с ним отправились в обратный путь оставив Древомира в мастерской.

Пока мастер обживал новую мастерскую, мы вернулись в деревню и принялись загружать телегу дубовыми и еловыми досками, которых осталось предостаточно. Увязали борта верёвками и двинулись назад.

На этот раз дорога далась тяжелее, потому что доски весили вдвое больше инструмента, а кобыла по пути к лесу перешла с бодрой рыси на философски-меланхоличный шаг. Петруха подпирал плечом задний борт на подъёмах, я тянул кобылу за повод на спусках. Вдвоём мы кое-как дотащили воз до поляны, где нас встретил Древомир, уже успевший расставить инструменты по местам, а точнее расставить их «по уму».

— Опять прохлаждались, — буркнул мастер, выбираясь из землянки и осматривая доски с видом приёмщика на лесобирже. — Готов спорить что Анфискины блины жрали вместо того чтобы работать.

— Мастер, вы чего такое говорите? — Обиженно пробасил Петруха. — Мы и вам блинов принесли.

Петруха расплылся в улыбке и достал из-за ворота свёрток с ароматными блинами и протянул Древомиру. Очевидно блины он взял с собой ещё утром, но забыл выложить.

— Тьфу ты. Сам их жри. Потняком твоим поди уже провоняли. Я лучше хлебушка с сальцем пожую. — Отмахнулся Древомир.

— Нормальные блины. — Сказал Петруха и понюхал свёрток.

Я засмеялся, и пошел таскать доски в землянку, так как навесом мы ещё не обзавелись. Дубовые уложили вдоль левой стены, сосновые вдоль правой, с прокладками из обрезков для вентиляции. Мастерская заполнилась ароматом свежей древесины перебив запах земли и глины. Теперь лесная мастерская и правда пахла мастерской.

Пока мы с Петрухой занимались погрузочными работами, Древомир разложил на верстаке шесть дубовых досок и принялся из них мастерить жилище для слизня.

— Стенки сделаем двойные, как в прошлый раз, — бурчал себе под нос Древомир, не оборачиваясь. — Промажем глиной и живицей между слоями. Внутренний контур обработаем щёлоком. Дно на сквозных ясеневых нагелях, восемь штук по периметру. Крышку подгоню с допуском в полволоска.

Как он творит мы с Петрухой наблюдать не стали. Вместо этого вышли на улицу, натаскали веток от сушняка и развели огромный костёр на месте где планировали строить склад. В этот костёр стали бросать доски по пять штук за раз. Они загорались, мы вытаскивали их из огня и тут же тушили в снегу. Обжиг шел семимильными шагами, это не то что в деревне по одной в печке обжигать. Тут был конвейер. Первобытный конечно, но уже конвейер.

— Чё вы там вошкаетесь? Глину несите! — крикнул мастер и Петруха покачав головой пошел выполнять приказ, а я остался на обжиге.

К моменту, когда начало темнеть у нас имелось тридцать пять дубовых и двадцать семь сосновых обожженых досок. Плюс ко всему мастер завершил работу над кубом. Куб расположился на площадке пресса во всей своей дубовой красе, с бронзовыми защёлками на крышке и двойными стенками, промазанными герметиком до полной водонепроницаемости.

Винтовой стержень я собрал в последнюю очередь, вкрутив его в перекладину. Проверил ход, прокрутив рукоять три полных оборота вниз и обратно. Резьба работала без заеданий, стержень опускался ровно и давил на крышку с такой силой, что дубовые стенки куба тихо поскрипывали от нагрузки.

— Отличная работа мастер, можем заселять жильца. — Улыбнулся я и вышел на свежий воздух за слизнем.

Спустя минуту тварь шлёпнулась на дно куба и я захлопнул крышку.

— Готово, — выдохнул я, вытирая руки о штаны. — Завтра можем начинать работать.

Древомир подошёл к кубу, постучал кулаком по стенке и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, ни бульканья, ни чавканья. Слизень спал, надёжно запертый в дубовом коробе, который ещё не скоро сможет разъесть.

— Ладно, — кивнул мастер. — Авось не подохнет до весны. А там видно будет. Давайте дровишек подкинем и по домам, темнеет уже.

Так мы и поступили. Я забил полную топку дров, чтобы пока нас не было глиняные стены продолжали подсыхать, а слизень оттаивать. Мы собрались и пошли в обратный путь. Снаружи лес уже погружался в сумерки, и верхушки сосен темнели на фоне тускло-оранжевой полосы заката пробивавшейся сквозь свинцовые облака.

Древомир устроился на телеге, укутавшись в рогожу, а мы с Петрухой зашагали рядом, ведя кобылу за поводья. Пустая телега катилась легко, подпрыгивая на корнях и промёрзших кочках. Древомира укочало и он задремал, привалившись к борту.

Через две версты Петруха резко остановился и схватил меня за рукав.

— Гляди, — шепнул он и ткнул пальцем в грязь.

Я посмотрел вниз и увидел следы. Крупные, чёткие отпечатки лап. Следы тянулись наискось через тропу и уходили в ельник, теряясь в сумеречной полутьме. Пальцы с когтями, широкая пятка, характерная постановка на одну линию. Волчьи следы, причём свежие, так как четыре часа назад их не было.

Петруха присел на корточки и провёл пальцем по краю ближайшего следа.

— Здоровенные. — Прошептал он. — Лапа с мою ладонь. Вон, смотри, там ещё четыре волчары пробежали. — Он указал пальцем вперёд и добавил. — Ярый, походу дела они рядом логово устроили.

Я присмотрелся и действительно различил ещё несколько цепочек следов, пересекающих тропу в разных направлениях.

— Надо быть осторожнее, — Произнёс я посмотрев на тёмный ельник. — Если логово поблизости, они могут и напасть. Зимой голод их смелыми делает.

— Да, идём скорее пока нас не схарчили. — Сказал Петька беря лошадь под уздцы.

Мы зашагали дальше. Тропа петляла между холмами и перелесками, и с каждым поворотом лес менялся, становясь реже и светлее по мере приближения к деревне. Подлесок редел, и сквозь оголённые кроны всё отчётливее проступало закатное небо, расчерченное полосами багровых и серых облаков.