Восхождение Плотника. Том 3

Глава 5

Вопль доносился сверху по склону. Оттуда, куда умчалась лошадь. Я сорвался с места и побежал на звук, чувствуя как в висках стучит сердце. Хоть бы успеть!

Рыжий амбал лежал на спине в грязи, а поверх него навалился рябой коротышка с маслянистыми глазками и обеими руками вдавливал кинжал Петрухе в грудь. Лезвие уже вошло на сантиметр и судя по выражению лица Петрухи, он был от этого не в восторге.

Могучие руки моего товарища, перехватившие запястье разбойника, не давали острию добраться до сердца, но судя по дрожи, силы таяли с каждой секундой. Ещё и силы были неравны, не потому что разбойник был сильнее, а потому что он навалился сверху всем весом и использовал преимущество позиции, а Петруха, лёжа на спине, не мог ни оттолкнуть его, ни перевернуться.

Лицо Петрухи побагровело от натуги, жилы на шее вздулись верёвками, а на лбу выступили крупные капли пота, катившиеся по вискам. Глаза моего друга были выпучены от ужаса, потому что кинжал медленно, миллиметр за миллиметром, продавливал его хватку, приближаясь к сердцу.

— Сдохни уже, скотина здоровая! — прошипел рябой сквозь стиснутые зубы, навалившись грудью на рукоять кинжала.

Не сбавляя скорости я влетел на пригорок и со всего хода ударил разбойника ногой в голову. Удар пришёлся в челюсть. Голова рябого дёрнулась вверх с таким щелчком, что я на мгновение решил что сломал ему шею, но разбойник просто обмяк и рухнул в грязь.

Петруха выдернул кинжал из раны и шумно дыша подполз к рябому и со злости ударил его в морду.

— Сука. Я думал сдохну… — Выдохнул Петруха тяжело дыша.

На лбу у него краснела ссадина, правый рукав был разорван от плеча до локтя, а на левой скуле наливался здоровенный кровоподтёк, обещавший к вечеру превратиться в фингал.

— Если не поймаем лошадь, то у тебя ещё будет такая возможность. — выдохнул я рывком поставив Петруху на ноги. — Беги к телеге, а я за кобылой.

Так и поступили. Петруха побежал вытаскивать телегу из колеи, а я подобрал разбойничий кинжал, осмотрел его и вышвырнул его в кусты. Ржавая железяка из паршивой стали, да ещё и с зазубринами. Такая мне и даром не нужна. Увидев следы, я рванул за лошадью, которая ломанулась в лес, но поводья запутались в буреломе и она застряла. Схватил лошадь под уздцы я погладил её по морде.

— Тихо моя хорошая. Тихо. Всё позади.

Лошадь фыркнула пытаясь встать на дыбы, но я её удержал. Распутал поводья и повёл её обратно. Петруха шустро запряг лошадку, мы запрыгнули в телегу и помчались прочь по разбитой дороге.

Петруха утёр грязь с лица рукавом разодранной рубахи и посмотрел на покойника с вилами в груди мимо которого мы проезжал.

— Я его вилами угостил когда он на меня с ножом полез, — пояснил Петруха, потирая ушибленный кулак.

— Правильно сделал. Лучше он чем ты. — Сказал я и передал Петрухе бумажку.

— Эт чё? — Нахмурился он разворачивая её.

— Это заказ. — Коротко бросил я.

— Ярый, так это, у меня с грамотой плохо. Чё там написано то? — Спросил Петруха.

— Написано там Петя, что если встретят нас на дороге то должны ограбить, а если будем сопротивляться, то и убить.

— Охренеть! А чё нас то? Мы ж не купцы какие. Что с нас взять то?

— Ты прав. Взять с нас нечего. Но тут дело не в грабеже, а скорее в том что мы старосте стали поперёк горла.

— Да иди ты. Это староста нас заказал что ли? — Удивлённо выдохнул Петруха.

— Готов спорить что так оно и есть.

— Вот же пень старый! Когда он уже в землю ляжет? Достал жизнь всем портить. — Зло буркнул Петруха зажимая рану в груди.

Я резко натянул поводья остановив лошадь.

— Ты чё?

— Нужно забрать с собой нашего нового приятеля. — Бросил я беря верёвку из телеги и побежал быстрым шагом к разбойнику валяющемуся без сознания.

Я связал его по рукам и ногам, а после поднатужившись закинул его на плечо и отнёс в телегу.

— Зачем он нам? — Удивился Петруха. — Пусть бы и дальше валялся в грязи.

— Нет Петя. На лесопилке гарнизон стоит, — пояснил я. — Скорее всего за поимку разбойника нам награду дадут. А если и не дадут, то и плевать. Пусть просто этого отщепенца на каторгу отправят. Всяко на дороге станет безопаснее.

— Ладно, убедил, — кивнул Петруха.

Я запрыгнул в телегу и устроился на борту поудобнее свесив ноги. Рядом со мной закряхтел связанный разбойник, от которого несло потом, кислой одеждой и застарелым перегаром. Рябой начал приходить в себя, зашевелился и замычал, и я пнул его сапогом в бок, чтобы напомнить о текущем положении дел.

— Лежи тихо, а то добавлю.

— Вы чё суки? Развяжите живо! А то мы вас на ремни порежем! — Возмутился Рябой и тут же получил новый пинок по рёбрам.

— Кто эти мы? Двое мертвы, четверо по лесам шарятся. А ты в плену. Лучше помалкивай, а то отправим следом за двумя покойниками. Навестишь праотцов, а они тебе лещей накидают за паршивое поведение. — Сказал я и тяжело вздохнул почувствовав кровь главаря засохшую на моей руке.

Левая рука инстинктивно начала царапать кровавую корку пытаясь очистить правую руку от следов убийства, а на сердце стало отвратно тяжело. Проклятье. Вот и случилось то, чего я не хотел. Как говорили философы, если убить убийцу, то убийц не станет меньше, ведь ты всего лишь займёшь его место, как-то так.

Лошадь тащила телегу уверенным размеренным шагом, не сбиваясь с ритма и не останавливаясь на передышку. Дорога петляла через холмы и перелески, и с каждым поворотом лес менялся. Берёзы и осины уступили место соснам и елям, воздух стал суше и холоднее, а под колёсами захрустел гравий, перемешанный с сосновой хвоей.

Где-то в стороне журчал ручей, и его бормотание успокаивало нервы, натянутые как тросы подъёмного крана после того балагана что мы пережили на дороге. Я сидел в телеге и думал о разбойнике, которого убил в лесу. Мёртвый, с проломленным затылком, он сейчас лежит на мху среди поваленных деревьев, и его товарищи найдут тело, когда вернутся по собственным следам.

Первый человек, которого я убил за обе свои жизни. На стройке за сорок пять лет работы я видел достаточно смертей, падения с высоты, обрушения перекрытий, удары током, но ни одну из них я не причинил собственными руками. А здесь ударил кастетом по затылку и проломил череп, как ломают гнилой брус ударом кувалды.

Жалости к разбойнику я не испытывал, и этот факт беспокоил меня больше самого убийства. Мужик грабил людей на дороге, да и убивал тоже. Но лёгкость с которой я это сделал, вот что тревожило. Одно движение руки и человека нет. Сила которую заполучил я, нужно научиться контролировать. Иначе через пару лед за мной протянется длинная дорожка из трупов.

Ударил в драке по рёбрам, а рёбра сломались и пробили лёгкие. Или чего доброго печёнка лопнет у какого нибудь бедолаги и привет. Без контроля ремонт превращается в разрушение.

— Ярый, а ты чего молчишь? — поинтересовался Петруха, обернувшись через плечо.

— Да так. Главаря их я прибил в лесу. Ударил кастетом и череп проломил. — Сказал я оттирая кровь с руки.

— Ну и поделом ему. Они бы нас порешили и глазом не моргнули. — Спокойно сказал Петруха.

— Ты прав. — Кивнул я понимая что мой товарищ совершенно не переживает о убитом им разбойнике.

— Оно Ярый такое дело. Жизнь то тяжелая и всякое случается. Вон батя Анфиски трёх волков зарубил топором за одну зиму, а дед мой, когда молодой был, двоих конокрадов прибил оглоблей, когда те его кобылу увести пытались. Так что не переживай. Бог простит, а я тебе за это ещё и налью на свадьбе. Ты ж мне жизнь спас. Снова.

Утешение получилось грубоватым, но искренним, и от этой простодушной искренности мне стало немного легче. Убийство в двадцать первом веке это что-то запретное и чудовищное. Убийство в средних веках, это настолько рядовое событие, что местные даже не думают о подобном волноваться. Ну убил и убил, с кем не бывает?

Петруха смотрел на мир проще, чем я, без философских заморочек и нравственных метаний. Для Петрухи убийство разбойника было примерно тем же, что убийство волка или слизня. Это устранение угрозы и не более того.

Может он и прав, а может и нет, но сейчас не время для дискуссий о морали, потому что впереди показалась лесопилка. Она расположилась на пологом холме у излучины неширокой речки, притока Щуры, и с дороги открывался вид на длинный бревенчатый сарай с двускатной крышей, крытой тёсом.

Вокруг были разбросаны штабеля брёвен и досок. Дым поднимался из приземистой трубы сушильни, а у ворот стояла телега, гружёная свежим тёсом. Рядом с сараем виднелись три избы поменьше, огороженные невысоким частоколом, и над одной из них развевался выцветший вымпел, по которому безошибочно угадывалась казарма гарнизона.

Петруха остановил лошадь у ворот.

— Ну вот и добрались, — выдохнул я. — Сейчас сдадим эту шваль за награду и поедем за досками.

Я спрыгнул с телеги, поправил топорик за поясом и огляделся. У казармы маячили двое солдат в кожаных куртках с нашитыми бляхами, один из которых уже заметил нас и направлялся в нашу сторону размеренным шагом, положив руку на меч у пояса.

— Кто такие? — окликнул он ещё издали, щурясь на нашу живописную компанию залитую кровью.

Мы с Петрухой переглянулись, а потом уставились на связанного разбойника, который в этот момент предпринял безуспешную попытку выползти через борт и застрял, свесив голову вниз.

— Доброго дня, — произнёс я. — Мы из Микуловки за досками приехали. А в телеге у нас подарок для вашего командира. Разбойника поймали. Забирайте пока ещё тёпленький.

Солдат подошёл к телеге, схватил разбойника за волосы и приподнял его голову заглядывая в лицо.

— Так это ж Фёкл рябой. — усмехнулся солдат. — За него награда объявлена в пять золотых.

Солдат повернулся к казарме и гаркнул что было сил.

— Ефим! Тащи десятника! Нам гостинцы привезли!

Из двери казармы показался ещё один солдат, помоложе, с пшеничными усами и сонным лицом, которое мгновенно оживилось при виде содержимого нашей телеги. Он нырнул обратно внутрь, и через минуту на крыльце появился десятник, невысокий жилистый мужик лет сорока пяти с коротко стриженой бородой и цепким взглядом.

— Подарки мы любим, — усмехнулся десятник направляясь к телеге.

Он подошел ближе и повторил жест солдата. Схватил разбойника за волосы и заглянул ему в лицо.

— Батюшки-святы, — протянул десятник, и в голосе его прозвучало нечто среднее между удивлением и мрачным удовлетворением. — Фёклушка, ты что ли? А мы тебя уже полгода по лесам ищем. А ты вон чего. Сам приехал в гости. Молодец, молодец. Примем тебя как дорогого гостя. — Улыбнулся десятник и приказал солдату. — Выдай им пятак золотом.

— Это… Мы ещё двух убили разбойничков то. Один на дороге лежит с вилами в груди. А второй в лесу с проломленным черепом. Может нам и за них что полагается? — Осторожно спросил Петруха, а я тяжело вздохнул.

За такое признание в моём мире нам бы и правда полагалась награда, лет по пять строгого режима. А тут порядки были иные.

— Возьми Ефима и проверьте всё. Если и правда двух упокоили, ещё по пять золотников сверху получите. — Бросил десятник. — Ловкие вы ребята, раз смогли пережить встречу с шайкой Клыка. Слыхали про такого?

Я покачал головой, потому что местная криминальная хроника была мне знакома примерно так же, как Петрухе квантовая физика.

— Клык полгода дорогу держал от развилки до Волчьего оврага, — пояснил десятник, заложив руки за спину. — Купцов потрошил, обозы грабил, двоих возчиков зарезал, одного до смерти забил. Воевода ещё весной объявил розыск и назначил за каждого из шайки по пять золотых награды.

Пять золотых за голову весьма солидная выплата. Но раз за разбойников платили столько, то они скорее всего и правда были довольно опасными ребятами.

Десятник кивнул своим людям, и солдаты выволокли пленника из телеги. Рябого схватили под мышки и потащили по земле под мышки.

— Документы составим внутри, — десятник мотнул головой в сторону казармы. — Вам нужно рассказать всё что видели. Сколько было нападавших, где напали, чем вооружены.

Спорить мы не стали и направились следом за десятником. В казарме пахло кожей, оружейным маслом и кислыми щами, которые булькали в котле на печи. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, застеленные серыми одеялами, а у окна стоял грубый стол, за которым десятник и расположился, достав из сундука берестяной свиток и перо.

Процедура оформления заняла около часа, так как писал он медленно и всё время требовал подробностей. Когда все формальности были улажены, солдаты отправленные десятником успели вернуться обнаружив два трупа. Их они к слову привезли с собой.

Десятник уважительно кивнул посмотрев на нас и открыл кованый сундук в углу комнаты. Отсчитал пятнадцать золотых монет и выложил их на стол аккуратной стопкой.

— Распишитесь вот здесь, — десятник ткнул пером в нижнюю строчку протокола, и я поставил закорючку, которая должна была изображать подпись Ярого, хотя больше напоминала кардиограмму припадочного кота.

Мы забрали монеты и вышли из казармы.

— Ярый, — прошептал Петруха, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Пятнадцать золотых! Может нам ремесло сменить и разбойников ловить? Это подоходнее будет чем столы делать!

— Доходнее, но можно и в могилу лечь. — охладил я его пыл. — Столярка намного стабильнее и безопаснее.

Петруха вздохнул и поплёлся следом за мной. По пути я отсчитал ему пять золотых и отдал пояснив что и сам возьму лишь пятак, а ещё пять отправим на закуп досок. На рыжей морде мгновенно появилась блаженная улыбка и он стал рассуждать куда потратить полученные монеты.

Лесопилка располагалась за казармой, на пологом склоне, спускавшемся к речке. Длинный бревенчатый сарай с распахнутыми воротами, из которых доносился визг пилы и стук топоров. Рядом с сараем высились штабеля брёвен, уложенные по всем правилам с прокладками между рядами для вентиляции.

Справа от сарая стояла сушильня, приземистое строение с толстыми стенами и двумя печными трубами, из которых поднимался жиденький дымок. За сушильней тянулись навесы, под которыми штабелями лежали готовые доски, рассортированные по породам и толщинам.

На стройке такое хозяйство называли «лесоперерабатывающий комплекс полного цикла», что означало заготовку, распил, сушку и хранение в одном месте. По масштабу лесопилка Ермолая уступала любому советскому леспромхозу, но для средневековой деревни это было солидное производство, снабжавшее древесиной всю округу.

Ермолая мы нашли у сушильной камеры за весьма интересным занятием. Он открыл печь и засунул руку по локоть туда. Прямо в огонь. У Петрухи от такого зрелища глаза полезли на лоб, я же уставился на Ермолая с научным интересом. От него несло живой за километр. Хозяин лесопилки направлял энергию в пламя регулируя его силу. Когда же он завершил настройку температурного режима, он повернулся в нашу сторону.

Что тут скажешь? Кличку «Кривой» Ермолай получил заслуженно. Левый глаз его был прикрыт мутноватым бельмом, отчего казалось что хозяин лесопилки постоянно подмигивает собеседнику с хитрым прищуром. В остальном это был крепкий мужик лет пятидесяти, широкий в плечах, с мозолистыми ладонями и рыжеватой бородой, заляпанной сосновой смолой.

— Ермолай? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Он самый, — кивнул Ермолай, а после тряхнул рукой так, что с его кожи мигом слетела вся гарь. — Чего надобно?

— Досок хотим прикупить, — я кивнул в сторону навесов. — Нужны дубовые и сосновые.

Ермолай прищурил здоровый глаз и махнул рукой в сторону штабелей.

— Пошли, покажу. А вы откуда будете?

— Из Микуловки. — Ляпнул Петруха, хотя я собирался сослаться на Дубовку, так, на всякий случай. Вдруг руки старосты дотянулись и сюда. — Мы от Древомира. — Добавил мой простоватый друг, а я едва не шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Древомир, значит, — протянул Ермолай, ведя нас между штабелями. — Наслышан. Борзята мне про него рассказывал. А вы чего? С Борзятой разругались? А то он сказал что больше для вас доску не повезёт.

Значит Борзята уже предупредил своего свояка что канал поставок закрылся. Это объясняет осторожность, с которой Ермолай себя вёл. На стройке подрядчики, попавшие в чёрный список у заказчика, автоматически становились нежелательными партнёрами для всех смежников, и если Борзята намекнул что с нами лучше не связываться, то Ермолай мог попросту отказать.

— Не с ним. Скорее со старостой, а староста в свою очередь надавил на Борзяту, — честно признался я.

— Вон оно как. Ну да, староста ваш тот ещё жук. — Хмыкнул Ермолай и поскрёб грязным ногтем подбородок. — Впрочем, класть мне на него. Если деньги есть, то можете хоть все доски скупить на лесопилке. Сами понимает, дружба с замшелым стариком мою семью не накормит, а вот ваше золотишко, вполне. — Он подмигнул мне здоровым глазом и я почувствовал облегчение.

Не хватало ещё чтобы нас послали лесом. Пришлось бы топать в этот самый лес и собственноручно заготавливать брёвна. Так себе перспектива.

— Ну чего? Смотрите. Вот доска первого сорта, вот второго. А Борзята вам возил вот эту, третьесортную стало быть. — Ермолай указал сперва на один штабель, потом на второй и третий. — Он у меня берёт третий сорт для деревенских, а первый и второй продаёт городским.

Ну чего и стоило ожидать от Борзяты. Иудей чистой воды. Мы подошли к навесам и я присвистнул. Ассортимент у Ермолая был отменный. Дубовые доски лежали слева, плотные, тяжёлые, с ровной текстурой и красивым рисунком годовых колец.

Сосновые справа, светлые и лёгкие, с мелкими аккуратными сучками, проступавшими на отшлифованной поверхности тёмными кругляшками. Ещё имелась ольха, ясень, липа и десятки наименований других пород.

Я подошёл к дубовому штабелю и провёл ладонью по верхней доске. Сухая, ровная, без свилеватости и трещин. Толщина в два пальца, ширина сантиметров двадцать пять, длина около двух метров. Идеальный материал для столешниц.

Я простучал костяшками несколько досок, прислушиваясь к звуку. Глухой ровный тон, без дребезжания и пустот. Влажность низкая, сушка правильная. На стройке такую древесину называли «первой категорией» и пускали на ответственные конструкции, несущие балки и стропила. А здесь она лежала штабелями под навесом, дожидаясь покупателя, и покупателем этим собирался стать я.

— Почём дубовые? — перешёл я к делу.

Ермолай хитро прищурился и улыбнулся.

— Дуб нынче в цене, сам знаешь, — начал он издалека, как начинают все торговцы, когда готовятся назвать завышенную сумму и ждут что покупатель ахнет. — Рубить его тяжело, сушить долго, да и пилить замучаешься. Опять же, работникам платить нужно.

— Ермолай, мне себестоимость распиловки объяснять не нужно, — мягко перебил я его. — Одно бревно даёт от четырёх до шести досок при правильном раскрое. Бревно обходится тебе практически бесплатно, ведь я вижу по твоей хитрой улыбке, что барон владеющий лесом понятия не имеет сколько ты рубишь на самом деле.

Услышав мои слова Ермолай напрягся, будто я поймал его на воровстве, что было недалеко от правды.

— Опять таки, работа пильщиков стоит серебрух пять в месяц. Стало быть, себестоимость одной доски меньше медяка. Всё остальное это твоя наценка, и я не спорю что наценка должна быть, но давай обойдёмся без присказки про бедного лесопильщика, которому не на что детей кормить. — Закончил я.

Ермолай почесал бороду, вытряхивая из неё мелкие опилки. По его лицу пробежала тень недовольства смешанного с уважением.

— Складно говоришь, — хмыкнул он. — Ладно если без присказок, то дубовые по четыре медяка за штуку.

Четыре медяка за доску которую мне Борзята по серебрухе пытался втюхать. Неплохая стартовая позиция, но я знал что это ещё не дно рынка.

— Два с половиной, — предложил я.

Ермолай вскинул брови и фыркнул.

— Два с половиной? Ты в своём уме, парень? Да за два с половиной я даже кривую осину не отдам!

— Серьёзно? У тебя склад, набитый товаром, который лежит без движения. А другие покупатели до твоей лесопилки банально не доезжают, ведь мы с Петрухой только что встретили разбойников на дороге и проредили их численность на три человека. — парировал я, кивнув на штабеля, некоторые из которых покрылись налётом пыли и паутиной. — Доска на складе это мёртвый капитал. Она не приносит прибыли, она занимает место и гниёт. А я предлагаю тебе регулярный сбыт, большие объёмы и стабильный заработок. Два с половиной медяка за дубовую доску при партии от тридцати штук и выше. По рукам?

Ермолай замолчал и уставился на меня здоровым глазом, прикидывая в уме выгоду. На стройке такие паузы длились от десяти секунд до пяти минут, в зависимости от жадности и сообразительности контрагента. Ермолай оказался мужиком сообразительным, и его пауза уложилась секунд в двадцать.

— Троих говоришь уработали? Что ж, выходит вы только что решили одну из моих проблем. — Кивнул он. — В таком из случаев по рукам. Два с половиной медяка за дубовую доску. Но только при условии что будешь брать доски, не реже раза в месяц. И не меньше тридцати штук за раз. Если просрочишь закупку, то цену подниму до четырёх. Идёт?

— Само собой, — улыбнулся я пожав ему руку. — А сосновые?

Ермолай снова прищурился, и я увидел как губы его зашевелились, подсчитывая наценку. Сосна стоила дешевле дуба в обработке, сушилась быстрее, пилилась легче и занимала меньше места на складе. Себестоимость одной сосновой доски при массовом раскрое не превышала четверти медяка.

— По медяку за штуку, — опередил я его, и Ермолай моргнул, потому что собирался назвать два медяка и был лишён удовольствия поторговаться.

— Медяк? — Ермолай скривился с обиженным видом лавочника, у которого покупатель сам назвал цену ниже себестоимости. — Нет, на такое я точно не пойду. Пусть лучше гниёт проклятая. Минимум полтора медяка.

— Договорились, полтора тоже хорошая цена.

Петруха во время переговоров благоразумно молчал. Когда Ермолай хлопнул меня по плечу и повёл к штабелям отбирать доски, Петруха наклонился к моему уху и прошептал с детским восхищением:

— Ярый, вот это ты торгаш, прирождённый, блин!

Отвечать я ему не стал, а направился отбирать доски, потому что доверять такое ответственное дело Ермолаю было нельзя, облапошит как пить дать. Каждую дубовую доску я осматривал тщательно будто от этого зависела моя жизнь, впрочем это было не далеко от правды. Проверял на изгиб и на свет, откладывая бракованные в сторону.

Ермолай стоял рядом и с интересом наблюдал за процессом, время от времени одобрительно кивая, когда я отбраковывал доску с незаметной на первый взгляд свилеватостью или скрытым сучком.

— Знаешь толк в дереве, — заметил он после того, как я отложил третью подряд доску из-за микроскопической трещины в торце, которую большинство покупателей даже не заметили бы. — Борзятины мужики так не привередничали, хватали что попало.

— Мне нужно безупречное качество. — Сказал я и закрыл глаза позволив живе отрисовать в моём сознании изъяны окружающих меня досок.

Зеленоватые энергетические линии окрасили темноту и спустя мгновение я уже знал что мне нужно. Открыв глаза я стал ходить между рядов и тыкать пальцами.

— Беру вот эту, эту, эти пять, а ещё вот эту снизу и эту…

— Хэ! А ты чё, тоже путник?

— Ага. Путник распутник. — Усмехнулся я.

— Ну в таком из случаев даже и пытаться не буду тебя облапошить. Себе дороже выйдет. — Улыбнулся Ермолай и велел рабочим достать все доски на которые я указал.

Через час у нас было семьдесят досок общим весом в добрые полтонны, если не больше. Дубовые обошлись в сотню медяков, сосновые в тридцать, итого сто тридцать медяков за партию, которая у Борзяты стоила бы как минимум в два раза дороже. Экономия получилась такая, что даже мой внутренний бухгалтер, закалённый сорока пятью годами строительных смет, счастливо заурчал от удовольствия.

Грузили доски аккуратно, укладывая дубовые на дно, а сосновые сверху, прокладывая ряды обрезками бруса, чтобы доски не тёрлись друг о друга на ухабах. Телега просела под весом и заскрипела, но окованные железом колёса выдержали, а это главное.

— Ну, бывай, — Ермолай протянул руку на прощание. — Через месяц жду. И вот что, передай Древомиру привет от меня. Скажи что Ермолай помнит его табуретки, которые он двадцать лет назад для моей бабки справил. До сих пор стоят, зараза, и ни одна ножка не скрипнула, не то что моя спина. Хе-хе.

— Передам, — улыбнулся я и тронул вожжи.

Кобыла нехотя двинулась с места, волоча за собой гружёную телегу с таким видом, будто делала нам огромное одолжение. Петруха шагал рядом, придерживая доски за борт, и насвистывал какую-то немыслимую мелодию, от которой кобыла прижимала уши и ускоряла шаг, видимо предпочитая физическую нагрузку музыкальным страданиям.

Мы проехали мимо сушильни, мимо казармы, мимо колодца, у которого двое солдат лениво переговаривались, и подкатили к воротам лесопилки. Они представляли собой два массивных столба с перекладиной наверху, образуя проём шириной в две телеги. И вот тут я натянул вожжи и остановил кобылу, потому что увидел то, от чего желудок сжался в комок, а по спине пробежал холодок.

На стене частокола, по обе стороны от ворот, торчали колья. Обычные заострённые колья из тёмного дерева и на каждом из них была насажена голова. А точнее три головы, с полуоткрытыми ртами и остекленевшими глазами, ещё не потемневшие от солнца и ветра.

Левую голову я узнал мгновенно. Рябое лицо, маслянистые глазки, теперь бессмысленно уставившиеся в серое осеннее небо. Пленный разбойник которого мы привезли пару часов назад. Правая голова принадлежала их главарю, а третья тому кого Петруха угостил вилами.

Петруха тоже увидел. Остановился, побледнел и сглотнул так громко, что даже я услышал это сквозь скрип телеги.

— Это ж… — начал он и осёкся, не договорив.

— Это правосудие, Петя, — я смотрел на колья не отрываясь. — Средневековое правосудие, без права на апелляцию.

Я отвёл взгляд и хлестнул вожжами по крупу кобылы тут же потрусила через ворота с прежним меланхоличным выражением морды.