[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 10

Сапёр, который боится ловушек, выбрал не ту профессию. Настоящий сапёр обычно видит ловушку и всё равно идёт, просто лучше остальных понимает, что иногда единственный путь вперёд проходит через минное поле. Вопрос не в том, идти или нет. Вопрос в том, куда ставить ноги.

Я закрыл глаза плотнее. Слушал гул дизеля. Слушал, как капает вода и как Кира точит свои мысли о затворную раму.

И ждал рассвета, которого на Терра-Прайм можно было не дождаться.

«Мамонт» качнулся, переваливаясь через корягу. Шнурок пискнул под скамьёй. Спектрограмма пульсировала.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар.

Четыреста километров до сына. Трое суток до ответа на вопрос, ради которого я затащил восемь человек в этот бронированный гроб на колёсах.

Жив или нет.

Крекер из сухпайка оставил на языке привкус картона и несбыточных обещаний. Я проглотил и то, и другое.

Тряска ослабла на девятом часу.

«Мамонт» выполз из болотистой низины на каменистый язык предгорья, и колёса, которые последние два часа месили чёрную торфяную кашу, нашли опору.

Твёрдый грунт, присыпанный мелким щебнем, зашуршал под покрышками ровно, сухо, и по этому звуку я понял, что мы вышли на старую грунтовую колею. Не бетонку, нет. Продавленную тяжёлой техникой тропу, которой когда-то пользовались старатели или геологи. Колея заросла жёсткой травой, но держала вес.

Дизель перестал надрываться. Обороты выровнялись, и «Мамонт» пошёл ровнее, покачиваясь мягко, почти убаюкивающе. Половина отсека спала.

Дюк храпел, запрокинув голову, и каждый выдох гудел в его бочкообразной грудной клетке, как в органной трубе. Джин сидел у заклеенного правого борта с закрытыми глазами, но я знал, что он не спит: пальцы его правой руки лежали на рукоятке пистолета-пулемёта, и при каждом качке «Мамонта» чуть сжимались, как пальцы пианиста, который слышит музыку во сне.

Кот свернулся на скамье, накрыв голову курткой. Алиса не изменила позы. Док негромко посапывал, привалившись к своему рюкзаку с ампулами, обняв его, как ребёнок обнимает плюшевого медведя. Кира сидела всё там же, привалившись к борту, и глаза её были открыты. Она не спала ни минуты за все девять часов. Я тоже.

Лязг металла в кабине. Щелчок фиксатора автопилота, сухой, как затворный. Потом скрип открывающегося люка между кабиной и десантным отсеком, и в проёме появился Фид.

Он спустился по трём ступенькам, держась за поручень, и сразу потянулся, выгнув спину дугой. Позвонки хрустнули, громко, в трёх местах, и Фид поморщился, проведя ладонью по пояснице. Девять часов за рулём БТР по пересечённой местности способны превратить позвоночник в мешок с гравием, даже если позвоночник синтетический.

Он подошёл ко мне. Я сидел у правой бойницы, сдвинув бронезаслонку на сантиметр. В щель тянуло тёплым ночным воздухом, влажным, густым, пропитанным запахом прелой листвы и чего-то цветочного, сладковатого, от чего немного кружилась голова.

Фид сел рядом. Тихо, осторожно, чтобы не разбудить остальных. Покосился на Дюка с Джином, убедился, что оба не слушают. Потом повернулся ко мне.

— Шеф, — голос негромкий, вполголоса. — Можно вопрос?

Я не повернулся. Смотрел в щель бойницы, где за бронёй проплывали чёрные силуэты деревьев, огромных, в три обхвата, с кронами, которые смыкались над колеёй, образуя живой тоннель. Между стволами мелькали крохотные зелёные огоньки. Светлячки. Или глаза. На Терра-Прайм одно от другого отличалось не всегда.

— Спрашивай.

Фид помолчал. Подбирал слова. Для парня, который обычно говорил быстро и много, это было непривычно.

— Мы профи, — начал он. — Кира, Док, я. Дюк с Джином тоже не пальцем деланы, я за этот рейд успел убедиться. Мы можем отбиться от стаи рапторов. Можем отстреляться от наёмников. Или прорваться через блокпост, если повезёт с калибром.

Он замолчал. Зелёные огоньки в джунглях мигнули и погасли. Дизель ровно гудел.

— Но на «Пятёрке» сидит мужик, который управляет целым Ульём силой мысли, — продолжил Фид, и в его голосе проступило то, что он тщательно прятал все девять часов. — Он часть этой планеты, шеф. Он дирижирует мутантами, как оркестром. Мы это видели. В шахте, на дороге, сейчас. Сканирующий пинг из-под земли…

Он посмотрел на меня. В жёлтом свете аварийных ламп его худое лицо с татуировкой «7» на плече казалось старше, чем было.

— У нас есть план, как убить такое? — спросил он.

Прямой вопрос. Без обёрток. За этим вопросом стоял другой, который Фид не произнёс вслух: «мы все умрём?» И ещё один, совсем глубоко: «ты знаешь, что делаешь, или мы просто едем в пекло, потому что ты хочешь спасти сына?»

Честные вопросы заслуживают честных ответов.

Я не отвернулся от бойницы. Зелёные огоньки снова зажглись между стволами, дальше, выше. Целая россыпь.

— Когда я служил в Сирии, — спокойно начал я, — мы брали укрепрайон. Залитый в бетон на пять метров вглубь. Подземные этажи, принудительная вентиляция, автономное электроснабжение. Штурмовать в лоб означало положить роту на подходе. Разбомбить не могли, бетон держал авиабомбы до пятисотки. Командование пожимало плечами и рисовало стрелочки на картах, которые ничего не значили.

Я помолчал. Вспоминал. Жара, пыль, запах солярки и горелой резины. Другая планета, другая жизнь. Та же задача.

— Но у любой системы есть центр управления, — продолжил я. — Генератор, который питает свет. Вентиляционная шахта, которая качает воздух. Кабель, который несёт сигнал. Мы нашли вентиляцию. Трубу диаметром в полметра, которая выходила на поверхность за триста метров от периметра, замаскированная под канализационный сток. Я заложил заряд в воздуховод. Не большой. Килограмм пластида и детонатор с таймером. Через сорок минут они вышли сами. Все. Потому что дышать стало нечем.

Фид слушал. Не перебивал.

— Пастырь не бог, Фид. Он человек, подключённый к биосети. Провода другие, вместо меди и оптоволокна там грибница и нервные волокна. Но принцип тот же. У него есть точка подключения. Узел, через который он получает данные и отправляет команды. Найдём этот узел, и я перережу его. Кусачками, если понадобится. А потом мы заберём Сашку и уедем отсюда к чёртовой матери.

Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Спокойно, без бравады, без пафоса, потому что пафос на минном поле стоит ровно столько же, сколько и в землянке. Ничего.

— Мы не воюем с богами. Мы режем провода. Это то, что я умею, — добавил я.

Фид кивнул. Медленно, один раз. И я видел, как что-то в его лице сдвинулось, расслабилось, совсем чуть-чуть, как расслабляется мышца, которую долго держали в напряжении.

Он поверил. Не в то, что мы выживем, нет, такие обещания дают идиоты и генералы. Он поверил в то, что у нас есть метод. Логика. Подход, который можно разложить на шаги.

Сапёр не верит в чудеса. Сапёр верит в кусачки и правильно рассчитанный заряд. И эта вера, приземлённая, механическая, инженерная, заразительнее любого боевого клича.

— Иди спи, — сказал я. — Через час тебе обратно за руль.

— Не засну, — ответил Фид.

— Это приказ. Док даст ампулу.

Фид хмыкнул. Встал, потянулся ещё раз и пошёл к свободному месту на скамье. Через три минуты, после укола Дока, он уже спал. Молодые организмы, даже синтетические, засыпают быстрее старых. Одно из немногих преимуществ молодости, которое я признавал без зависти.

Я остался у бойницы. Зелёные огоньки в джунглях погасли. Может, светлячки улетели. Может, глаза закрылись.

Разница невелика, если ты внутри «Мамонта».

Рассвет на Терра-Прайм не приходил, а проступал.

Темнота не сменялась светом. Она разбавлялась, как чёрная тушь разбавляется водой, постепенно теряя густоту, и мир за бронестеклом смотровой щели медленно проявлялся из ничего, как фотография в ванночке с проявителем.

Сначала контуры. Массивные стволы деревьев, похожие на колонны разрушенного собора. Потом текстуры. Мокрая кора, блестящая от росы. Листья, огромные, с суповую тарелку, тяжело провисшие под весом влаги. И наконец цвет, но не тот, которого ждёшь. Не зелень, не золото утренних лучей.

Серый оттенок.

Густой, плотный, молочный туман заполнял пространство между стволами. Он поднимался от земли, стелился по кустам, заползал в каждую щель и впадину, и джунгли в этом тумане выглядели не живыми, а нарисованными акварелью по мокрой бумаге, где все границы расплылись и смешались.

Я не спал. Одиннадцать часов без сна, если не считать рваных двадцатиминутных провалов, из которых меня выдёргивала каждая кочка и каждый скрип подвески. «Трактор» мог работать на резерве дольше лёгких моделей, синтетический метаболизм тяжёлых инженерных аватаров был рассчитан на длительные автономные смены, но глаза всё равно жгло, и мысли ползли медленнее, чем обычно, как мухи по липкой ленте.

Фид вернулся за руль после часового сна, свежий настолько, насколько это было возможно после ампулы стимулятора и кружки холодной воды из последней фляги.

Кот сидел рядом с ним в кабине и бубнил направления, водя пальцем по засаленной карте. Голос у него окреп. Контрабандист, почуявший знакомую территорию, оживал, как оживает засохшее растение, если плеснуть на него воды:

— Триста метров прямо. Потом левее, вдоль обрыва. Увидишь бетонную стенку, это причал.

«Мамонт» продрался сквозь полосу прибрежного кустарника, и ветки хлестнули по лобовому бронестеклу с частым треском, как автоматная очередь. БТР качнулся, переваливаясь через гребень насыпи, и выкатился на ровную поверхность. Колёса загудели по бетону, чистому, ровному звуку после многочасового скрежета камней и чавканья грязи. Почти цивилизация.

Фид заглушил двигатель.

Тишина ударила по ушам. После одиннадцати часов непрерывного гула дизеля отсутствие звука ощущалось как физический удар, будто кто-то выдернул из головы провод, через который подавали белый шум.

Мир оглох. Потом, по одному, вернулись другие звуки. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий, похожий на звук высоковольтных проводов в сырую погоду. Крик птицы, одиночный, хриплый, как крик часового, который окликает темноту. Тихий плеск воды.

И красная лампочка на приборной панели.

— Критический перегрев, — Фид обернулся из кабины, и в его голосе звучало то, что звучит в голосе механика, когда он сообщает, что двигатель при смерти. — Охлаждайка ниже десяти процентов. Если я заведу мотор сейчас, через полчаса он стуканет. И всё. Приехали. В обоих смыслах.

Я встал. Колено привычно хрустнуло. Сервоприводы загудели, выпрямляя спину, которая за столько часов на жёсткой скамье задеревенела до состояния бетонной балки.

— Воду найдём здесь, — сказал я. — Для радиатора и для нас. Фляги пустые. Фид, Дюк, со мной. Остальные в машине, люки задраить.

Дюк проснулся мгновенно, как просыпаются люди, которые привыкли спать в местах, где промедление стоит жизни. Подхватил дробовик, передёрнул цевьё. Щелчок патрона, вставшего в патронник, прозвучал в тишине отчётливо и весомо.

Кормовая аппарель «Мамонта» опустилась с протяжным гидравлическим стоном. Бронированная плита легла на бетон, и в десантный отсек хлынул утренний воздух Терра-Прайм.

Запах ударил первым. Гниль. Тяжёлая, плотная, многослойная вонь разлагающейся органики, от которой к горлу подкатил ком. Ил, прелый и жирный. Сероводород, тухлояичная кислятина, от которой защипало в носу. И под всем этим, как басовая нота под мелодией, что-то сладковатое, тошнотворно сладковатое, знакомое. Так пахла чёрная слизь Улья в шахте. Так пахло дыхание мёртвой Матки, когда я всадил заряд ей в глотку.

Я сделал шаг наружу. Ботинки «Трактора» гулко ударили по мокрому бетону, и по ногам, через подошвы, поднялась вибрация.

Перк «Сейсмическая поступь» читал поверхность. Бетон старый, но целый. Армированный. Толщина плиты сантиметров тридцать. Под ней утрамбованный грунт, глина, скальное основание. Пустот нет. Хорошо. Значит, из-под ног ничего не полезет. Пока.

Бетонная площадка оказалась широким причалом, метров двадцать на тридцать, примыкавшим к берегу реки. Когда-то здесь стояли насосные модули, подключённые к магистрали водоснабжения. Ржавые крепления торчали из бетона, как гнилые зубы. Шланги, толстые, гофрированные, свисали с края причала в воду, похожие на дохлых удавов.

Я подошёл к краю. Фид встал слева, автомат на изготовку, ствол направлен в туман. Дюк встал справа. Посмотрел вниз.

— Ёп… — начал он.

— … твою мать, — закончил Фид.

Река была багровой.

Не красной или бурой. Багровой, как венозная кровь, как тёмное вино, которое разлили в корыто размером с проспект.

Вода двигалась медленно, лениво, скорее ползла, чем текла, и её поверхность была густой, маслянистой, покрытой жирной радужной плёнкой, которая переливалась в сером утреннем свете, как бензин на луже.

По всей ширине реки, от берега до берега, плавали туши. Дохлая рыба, вздутая, белобрюхая, с разинутыми ртами, которые заполнила бурая пена. Мелкие динозавры, компсогнаты или что-то похожее, скрюченные, с запрокинутыми головами, с оскаленными мордами, застывшими в гримасе предсмертной судороги.

Между тушами плавали чёрные островки слизи, студенистые, пульсирующие, и от каждого островка в воду расходились тонкие нити, похожие на корни, которые тянулись к берегу и вплетались в грунт.

Биомасса Улья. Река была заражена.

— Если мы зальём это в радиатор, движок стуканет через километр, — сказал Фид. Он сплюнул на бетон. — А если выпьем, сдохнем от кровавого поноса. Или от чего похуже.

Я не ответил. Смотрел на бетонный бункер водоочистки, который возвышался над причалом метрах в пятидесяти, у самого берега. Приземистое прямоугольное строение, серый бетон, плоская крыша с торчащими вентиляционными трубами. Построено на совесть, по корпоративным стандартам. Стены толстые, окон нет, только железная дверь.

Дверь была приоткрыта. Одна створка висела на верхней петле, нижнюю вырвали. Вырвали снаружи, и по краям металла виднелись борозды, глубокие, параллельные, оставленные чем-то, что имело когти и достаточно силы, чтобы выдрать приваренную петлю из стальной рамы.

Из тёмного проёма тянуло сыростью. И чем-то ещё. Тёплым, кисловатым, как запах из брюха больного животного.

— Внутри должны быть резервуары глубокой очистки, — сказал я. — Бетонные, герметичные. Если фильтры работали до того, как станцию забросили, чистая вода осталась в баках. Её хватит на радиатор и на фляги.

— Если, — повторил Фид. Он смотрел на вырванную дверь.

— Если, — согласился я.

Дюк молча перехватил дробовик поудобнее. Аргумент убедительнее слов.

Мы пошли к бункеру. Три фигуры на сером бетоне в сером тумане, и каждый шаг отдавался гулким эхом, которое улетало в реку и не возвращалось. Туман глушил звуки. Глушил мысли. Глушил инстинкт, который орал внутри черепа, что дверь, вырванная когтями, это не приглашение.

У проёма я остановился. Щёлкнул тумблером тактического фонаря на цевье ШАКа. Жёлтый луч прорезал темноту, упёрся в бетонную стену внутри, скользнул по потолку. Фид включил свой. Дюк тоже.

Три жёлтых конуса света вошли в темноту, как три пальца, ощупывающие незнакомую комнату.

Мы шагнули внутрь.

Бункер оказался большим. Потолок уходил вверх метров на пять, и бетонные рёбра перекрытий терялись в полумраке, куда не доставали фонари. Стены гладкие, литые, с ржавыми потёками от конденсата. Трубы, толстые магистральные трубы диаметром с моё бедро, тянулись вдоль стен, уходя в глубину зала, к резервуарам, силуэты которых угадывались в темноте прямоугольными тенями.

Потом луч моего фонаря скользнул по стене. И остановился.

Стена была облеплена коконами.

Полупрозрачные, размером с человека, они висели на бетоне, прикреплённые густой сетью тёмных волокон, похожих на вены. Их было много. Они покрывали стены, потолок, висели на трубах, свисали с перекрытий гроздьями.

Каждый кокон мерно пульсировал, сжимаясь и расширяясь с медленным, ленивым ритмом, и изнутри исходило тусклое красноватое свечение, слабое, как угли затухающего костра. В этом свечении бункер выглядел утробой, живой, тёплой, дышащей утробой чего-то, что переваривало содержимое.

Я замер. Фид и Дюк тоже. Три луча фонарей, три жёлтых конуса в красноватом полумраке, скользили по стенам, и с каждой секундой коконов становилось больше, потому что глаза привыкали к темноте и видели дальше, глубже, и конца им не было.

Сотни. Их были сотни.

Я подвёл луч ШАКа к ближайшему кокону. Медленно. Осторожно. Плёнка была полупрозрачной, и в жёлтом свете фонаря сквозь неё проступил силуэт.

Свернувшийся калачиком. Поджатые колени. Прижатые к груди руки. Голова, склонённая набок, как у спящего ребёнка.

Не динозавр. У силуэта были руки. Ноги. И остатки серого рабочего комбинезона с логотипом на плече, который я узнал бы в любой темноте, потому что видел его каждый день на спинах сотен людей на базе «Восток-4».

Логотип «РосКосмоНедра».

Желудок провернулся, как барабан револьвера. Я сглотнул.

— Шеф, — голос Евы в голове. Испуганный шёпот ИИ, которая научилась бояться и теперь жалела об этом. — Биометрический пинг. Вот он. Идёт прямо отсюда, из этих коконов. Они спят, шеф. Все. Глубокий анабиоз, минимальная мозговая активность. Но мы только что вошли в их спальню. И если хоть один из них проснётся…

Она не закончила. Не нужно было.

Я медленно поднял левый кулак. Жест, который не требует перевода ни на одном языке. Стоп. Не стрелять. Ни звука.

Фид увидел. Палец на спусковой скобе окаменел. Дюк увидел. Широкие ноздри раздулись, но дробовик остался направлен в пол.

Мы стояли в центре гнезда. Вокруг нас, над нами, сотни спящих мутантов Пастыря мерно пульсировали в своих коконах, и красноватое свечение заливало бункер тёплым живым светом, от которого тени на стенах шевелились, как шевелятся тени в комнате, освещённой свечой.

А в дальнем конце зала, за рядами коконов, за трубами и перекрытиями, стояли бетонные резервуары с водой, без которой «Мамонт» не поедет дальше, и мы не доберёмся до «Востока-5», и Сашки…

Я опустил кулак. Посмотрел на Фида и Дюка. Кивнул вперёд. В глубину зала. Через спальню.

Фид побелел. Дюк стиснул зубы так, что желваки вздулись буграми.

Но оба сделали шаг.