[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 19

Лестничная клетка уходила вниз, в темноту, и металлические ступени под ботинками «Трактора» звенели, как клавиши расстроенного рояля. Я скользил по ним, перехватив перила обеими ладонями, и полтора центнера инженерного мяса неслись вниз по спирали, набирая скорость, которую правое колено категорически не одобряло, но которую таймер в голове категорически требовал.

Десять минут. Минус одна на дорогу. Минус одна на генератор. Минус одна на обратный путь. Арифметика, от которой хотелось пересчитать.

Дюк грохотал позади, и его широкие плечи скрежетали по стенам узкого пролёта. Фид летел через три ступеньки, лёгкий «Спринт» едва касался металла. Джин бежал бесшумно, как всегда, и в темноте его присутствие выдавалось только плеском воды, когда она начала появляться на нижних ступенях, сначала тонкой плёнкой, потом лужами, потом сплошным слоем, поднимавшимся с каждым пролётом.

Последняя ступенька. Прыжок.

Громкий всплеск. Ледяная вода обхватила «Трактор» по пояс, и холод пробился сквозь синтетическую кожу аватара мгновенно, резко, до судороги в тех мышцах, которые ещё умели сокращаться.

Джину вода добралась до груди, и сингапурец приподнял пистолет-пулемёт над головой, держа его на вытянутых руках, как держат ребёнка при переходе вброд. Разница в росте у них была значительная.

Вонь ударила в лицо. Озон, гнилая вода, плесень, и под всем этим тяжёлый химический фон промышленных стоков, от которого перехватывало горло и слезились глаза.

Лучи фонарей прорезали затхлую темноту подвала, выхватывая ржавые остовы старых насосов, обрывки кабелей, свисающих с потолка, как мёртвые лианы, и стены, покрытые бурым налётом и чёрными побегами грибницы, которая и здесь нашла себе дорогу, пролезла в каждую щель, в каждый стык, как пролезает вода в трюм тонущего корабля.

Времени на стелс не осталось. Мы побежали прямо через воду, поднимая фонтаны грязных брызг, и плеск загрохотал по подвалу оглушительным эхом, от которого с потолка посыпалась ржавая крошка.

Мелкие бледные твари, похожие на тех миног из коллектора, только мельче, шарахнулись в стороны от наших фонарей, юркнув за трубы и под обломки оборудования.

Одна, крупнее остальных, вцепилась в ботинок Дюка, обвив бледным телом лодыжку. Здоровяк поднял ногу, схватил миногу за голову и просто раздавил как помидор, после чего швырнул в сторону, и та отлетела в темноту, шлёпнувшись о стену с мокрым звуком.

Генераторная. Луч моего фонаря нашёл дверной проём, разбухший от влаги, с оторванной дверью, которая плавала в воде рядом, как маленький плот. За проходом виднелась ступенчатая лестница наверх. Мы поднялись по ней, на в комнату куда не добралась вода, но влага от неё наводила на нехорошие мысли. Лучи четырёх фонарей скрестились на главном распределительном щите у дальней стены.

Огромный металлический рубильник, рассчитанный на промышленные токи, стоял мёртвый, тёмный, заросший.

Чёрная грибница Улья облепила щит сплошным слоем, толстым, влажно блестящим, пульсирующим слабым багровым светом, который мерцал в глубине мицелия, как угли в прогоревшем костре. Толстые жгуты мицелия оплетали контакты, вросли в пластиковый кожух, проникли в щели между клеммами и корпусом, и вся конструкция выглядела так, будто рубильник пытался сожрать живой организм и подавился.

Грибница питалась остатками электричества. Ева сказала бы что-нибудь про паразитный симбиоз, но она молчала, потому что здесь, на минус-первом, сигнал нейрочипа слабел, и ИИ экономила ресурс.

Ножи? Долго. Минута на зачистку мицелия, минута, которой у нас не было.

Я подошёл вплотную к щиту. Активировал «Живой Домкрат».

Гидравлика «Трактора» взвыла, поясничные сервоприводы загудели на нижнем регистре, и мышцы инженерного аватара напряглись, вздувшись под бронепластинами. Стальные пальцы вошли под слой живого мицелия, впились в зазор между грибницей и металлом щита, и я почувствовал, как тёплая, влажная масса сжалась вокруг моих пальцев, пульсируя, выделяя кислую слизь, которая зашипела на суставах «Трактора», оставляя белёсые следы на синтетической коже.

Надо рвать.

Мицелий сопротивлялся. Толстые жгуты натянулись, как канаты, и по их поверхности побежала рябь пульсаций, быстрая, тревожная, совсем другая, чем ленивое мерцание спящей грибницы.

Где-то глубоко в корневой сети сигнал ушёл наверх, к Пастырю, к тому, кто контролировал каждый отросток мицелия на этой мёртвой базе. Мне было уже плевать. Пусть знает.

Я рванул.

Омерзительный, мокрый, рвущийся звук заполнил генераторную. Грибница отошла от щита целым пластом, вместе с куском пластикового кожуха, и чёрная масса повисла на моих пальцах, подёргиваясь, роняя капли кислой слизи на бетонный пол. Я стряхнул дрянь с ладоней, и куски мицелия шлёпнулись как мокрые тряпки.

Голый металлический рычаг рубильника торчал из щита, в потёках слизи, с рифлёной рукояткой, на которой виднелась красная маркировка «ВКЛ» и стрелка вниз. Простой, надёжный, спроектированный людьми, которые верили, что в конце концов всё всегда сводится к рычагу и руке, которая его дёрнет.

Я ухватился за рычаг. Дёрнул вниз.

Тяжёлый лязг фиксирующего механизма прокатился по генераторной, и на мгновение показалось, что ничего не произошло, что рубильник мёртв, что генератор сгорел за недели простоя, что проводку замкнуло, что…

Гул.

Глубокий, утробный, нарастающий гул оживающих трансформаторов заполнил подвал, поднимаясь от пола к потолку, вибрируя в стенах, в воде, в костях «Трактора».

Электричество побежало по кабелям, и я чувствовал, как вибрация нарастает, переходя от гудения к ровному, мощному рокоту, от которого вода пошла мелкой рябью.

Свет вспыхнул.

Мощные промышленные люминесцентные лампы под потолком затрещали, мигнули, вспыхнули ослепительным белым залпом. Подвал, который секунду назад существовал только в жёлтых конусах фонарей, обрушился на нас целиком, во всей своей ржавой, затопленной, заросшей грибницей красе.

Лампы горели на лестничной клетке. Лампы горели в коридорах. Лампы горели наверху, в бункере, и я знал это, потому что сквозь потолок донёсся приглушённый, но отчётливый крик, и в этом крике было столько облегчения, сколько вмещает человеческое горло, когда из темноты возвращается свет.

База запитана. Лифт активен.

И в ту же секунду сверху, сквозь толщу бетона, обрушился грохот.

Не удар. Катастрофа. Потолок генераторной вздрогнул, с него посыпались куски штукатурки, и по бетонной плите перекрытия побежала трещина, длинная, кривая, зловещая.

Голос Сашки ворвался в эфир, громкий, срывающийся, перекрикивающий визг металла, и рация хрипела и захлёбывалась статикой:

— Он проломил внешнюю створку! Мы уходим в транспортный ангар к лифту!

— Наверх! — заорал я. — Выдвигаемся на перехват!

Мы рванули обратно. Через воду, через темноту, которой уже не было, потому что аварийные лампы горели, и в их мертвенном красном свете подвал оказался ещё страшнее, чем в темноте, но бояться было некогда.

Ступени лестницы загрохотали под восемью ботинками, и мы летели вверх, перепрыгивая через две, через три ступеньки, и Фид обогнал меня на первом же пролёте, потому что «Спринт» на лестнице работал быстрее любого лифта.

Нулевой уровень. Боковые двери транспортного ангара, металлические, с облупленной жёлтой маркировкой «ГРУЗОВАЯ ЗОНА», распахнулись от удара плеча Дюка. Здоровяк вышиб обе створки одновременно, и мы влетели в ангар.

Масштаб остановил меня на полсекунды.

Колоссальное помещение, метров пятнадцать в высоту, с бетонным потолком, на котором висела массивная промышленная кран-балка, ржавая, на рельсах, ещё советского вида, от которого захотелось проверить дату постройки. На полу металлические решётки дренажа, рифлёные, с ячейками, в которых стояла мутная вода. Брошенные грузовые контейнеры Корпорации, штук двадцать, разбросанные по залу, как детские кубики, оставленные великаном.

В дальнем конце, метрах в пятидесяти, находилась открытая платформа грузового лифта. Алиса и Док лихорадочно заталкивали на неё носилки с ранеными. Сашка тащил за руку женщину-биолога, которая не могла идти сама. Охранники волокли ящики с остатками припасов.

Двадцать три человека, измотанных, раненых, напуганных, карабкались на платформу, которая должна была поднять их на вершину горы, к вертолётной площадке, к транспортнику, к спасению.

Если бы им дали время.

Им не дали.

Главные гермоворота ангара, пятиметровые стальные створки, рассчитанные на въезд тяжёлых вездеходов, были вырваны. Искорёженный металл, скрученный, вмятый внутрь, как фольга, которую смяли кулаком, торчал рваными лепестками по краям проёма.

Петли, каждая толщиной с мою руку, лопнули, и их обрубки свисали из бетона, оплавленные чудовищным давлением. Замковые узлы вывернуты из гнёзд. Бетонная рама проёма покрыта трещинами, расходящимися от центра удара, как паутина.

В проломе, в клубах оседающей цементной пыли, стоял «Таран».

Мозг потратил секунду на то, чтобы осознать масштаб. Тираннозавр. Я видел их в базе данных Евы, видел реконструкции, видел скелеты в корпоративных отчётах. Живого видел впервые. И живым это существо можно было назвать только с большой натяжкой.

Семь метров в холке. Пятнадцать в длину от носа до кончика хвоста. Массивный череп, размером с «Мамонт», покрытый толстыми костяными бронепластинами, серо-белыми, ребристыми, сросшимися в сплошной панцирь, в который вросли чёрные хитиновые узлы Улья, пульсирующие тусклым багровым светом.

Спина, бёдра, загривок были обшиты такой же бронёй, и тварь напоминала ходячий танк, облицованный костью и хитином вместо стали. Из затылка торчали обрывки толстых кабелей грибницы, оборванные, свисающие, как оборванные провода из пробитой стены.

Пастырь управлял этой горой напрямую. Кабели были обрезаны, видимо, при проломе ворот, но тварь продолжала двигаться, и в её маленьких, глубоко посаженных глазах горел тот же пустой, механический огонь, который я видел в глазах управляемых ютарапторов. Команда уже была загружена. Убить всё, что внутри.

«Таран» сделал шаг в ангар. Тяжёлая когтистая лапа опустилась на брошенный электропогрузчик, и металл смялся под ней, как жестянка из-под пива, с протяжным скрежетом, от которого зубы заныли. Ящер выпрямился, задрал бронированную морду к потолку и издал рёв.

Даже не то что рёв. Удар. Звуковой удар, от которого лопнули стёкла в верхних диспетчерских будках, и осколки посыпались вниз хрустальным дождём, зазвенев о металлические решётки пола. Воздух загудел, как загудел бы колокол собора, если бы в него врезался грузовик.

Я почувствовал, как бронепластины «Трактора» завибрировали в резонанс, и пыль, осевшая на визоре, подпрыгнула и слетела.

Тварь повернула бронированную морду, усеянную костяными шипами, в сторону лифта. В сторону Алисы, Дока, Сашки, двадцати трёх человек, карабкающихся на платформу.

Пять шагов. Столько отделяло «Таран» от лифта. Пять шагов существа, каждый из которых покрывал три метра, и на каждом шаге бетон трескался под когтями, а металлические решётки пола прогибались.

— Рассредоточиться! — заорал я, и динамики «Трактора» выплюнули мой голос в ангар, отразив его от стен, от потолка, от бронированной башки ящера. — По глазам и лапам! Отвлекаем!

Дюк метнулся вправо, за ближайший контейнер. Фид влево, за колонну. Джин просто исчез, растворился среди обломков и контейнеров, как умел только он.

Дробовик Дюка рявкнул первым. Картечь ударила ящеру в правый глаз, и свинцовые шарики высекли искры из костяного надбровного гребня, защищавшего глазницу, как козырёк бронешлема. Тварь мотнула головой, рефлекторно зажмурив глаз, и рёв сменился утробным ворчанием, злым, раздражённым.

Автомат Фида застрекотал слева. Короткие очереди 5,45, по суставам задних лап, туда, где костяная броня была тоньше. Пули не пробивали, но каждое попадание выбивало облачко белёсой крошки и заставляло тварь переступить, потерять ритм, развернуться к источнику раздражения.

«Таран» развернулся к стрелкам. Хвост, длинный, толстый, обшитый хитиновыми пластинами, прочертил дугу по ангару и снёс два пустых стальных контейнера, как кегли. Металлические коробки, каждая весом в тонну, полетели через зал, кувыркаясь, и Дюк едва успел откатиться, прежде чем ближайший контейнер врезался в стену в метре от его головы. Бетон лопнул. Контейнер сложился пополам.

Дюк вскочил, передёрнул цевьё. Клац-бум! Картечь в морду. Ящер мотнул башкой, фыркнул и сделал выпад вперёд, щёлкнув челюстями в воздухе, в полуметре от контейнера, за которым прятался здоровяк. Зубы, каждый длиной с ладонь, лязгнули, как лязгает медвежий капкан.

Я не стрелял.

ШАК лежал в ладонях, тяжёлый, заряженный, готовый. Но я не стрелял, потому что костяная броня на черепе «Тарана» была толщиной в ладонь, и 12,7-миллиметровый бронебойный пробивал кость карнотавра, но карнотавр весил три тонны и не носил хитиновых накладок Улья.

Эта тварь весила раз в пять больше, и её броня была усилена биоинженерией Пастыря, и единственное, чего я добился бы прямым выстрелом в голову, это потратил патрон и разозлил двенадцатитонного хищника до состояния, в котором он перестанет отвлекаться на мелкую стрельбу и просто затопчет всех.

Дефектоскопия.

Мир обесцветился. Серые градиенты структурного зрения легли на ангар, и «Таран» в этом режиме потерял всякую биологическую видимость, превратившись в конструкцию. Массивную, тяжёлую, бронированную конструкцию, в которой скелет работал как каркас, мышцы как гидравлика, а костяные пластины как навесная броня. Непробиваемую конструкцию.

Но сапёр не бьёт по броне. Сапёр ищет узел.

Я поднял голову. Сканировал ангар.

Прямо над головой ящера, метрах в двенадцати, под потолком проходила толстая красная труба промышленной системы пожаротушения. Магистральная, диаметром в двадцать сантиметров, с техническим давлением, которое подавало воду на все этажи бункера. Я видел в структурном зрении, как труба пульсировала напором, потому что генератор, который мы только что запустили, включил и насосы водоснабжения.

Рядом со стеной, в двух метрах от задней лапы ящера, искрил выдранный из креплений распределительный щит. Силовой кабель, толстый, в чёрной оплётке, свисал из стены, и на его обнажённом конце потрескивали голубые искры, сыпавшиеся в лужу под ногами.

Мы подали на этот кабель напряжение минуту назад, когда рванули рубильник в подвале. Промышленное напряжение. Триста восемьдесят вольт.

А под лапами «Тарана» лежали металлические решётки пола. Стальные, рифлёные, отлично проводящие ток. Залитые водой из пробитых труб.

Вода. Электричество. Металл.

Простая арифметика, которую проходят на первом курсе любого инженерного вуза. И на первом году службы в сапёрном батальоне.

Я поднял ШАК. Поймал в перекрестие красную трубу над бронированной башкой ящера. Задержал дыхание. Палец на спуске.

Выстрел.

Грохот 12,7-миллиметрового калибра в замкнутом ангаре ударил по ушам, как кувалда. Бронебойная пуля прошила толстый металл трубы, и два отверстия, входное и выходное, брызнули рыжей крошкой окалины. Секунду ничего не происходило.

Потом труба лопнула.

Вода под техническим давлением ударила вниз сплошным столбом, и звук был такой, будто включили пожарный гидрант размером с дом. Белый ревущий поток обрушился на бронированную морду «Тарана», залил глаза, ноздри, пасть, и ящер запрокинул голову, взревев, мотая башкой из стороны в сторону, ослеплённый, оглушённый водопадом, который бил в его костяной панцирь с силой, от которой мелкие хитиновые пластинки на морде затрещали.

Вода хлынула на пол. Заполнила ячейки металлических решёток. Растеклась лужей, мгновенной, расширяющейся, и в три секунды стальные решётки под лапами двенадцатитонного ящера оказались залиты слоем воды в два пальца толщиной.

«Таран» ревел, мокрый, ослеплённый, стоя двумя лапами на залитой водой металлической решётке. В двух метрах от его правой задней лапы искрил обнажённый кабель, и голубые молнии сыпались в расширяющуюся лужу, подбираясь к стальной решётке, на которой стояла тварь.

Метр. Полметра.

Я опустил ШАК. Посмотрел на кабель. Посмотрел на воду. Посмотрел на ящера.

Провод и лужа. Два компонента, между которыми стояла пауза длиной в один шаг, один толчок, одно точное усилие в правильной точке.

Сапёрская задача. Классическая.

Я перевёл дымящийся ствол ШАКа на распределительный щит. Покорёженный металлический ящик на стене, из которого свисал обнажённый кабель и сыпались искры. Защитный кожух, промышленный, стальной, прикрывал узлы высокого напряжения, до которых ток ещё не добрался, потому что кожух, как ни странно, делал свою работу даже в полуразрушенном состоянии.

Палец нашёл спуск. Перекрестие легло на центр кожуха. Выстрел.

12,7-миллиметровая бронебойная разнесла защитный кожух щитка в клочья. Стальные обломки разлетелись, обнажив узлы высокого напряжения, медные шины, контакторы, сплетение проводов, которые мгновенно оказались открыты воздуху, воде, и всем законам физики, которые не знают пощады.

Законы физики не подвели.

Ток нашёл кратчайший путь. Через пробитую трубу, через льющуюся воду, через мокрые металлические решётки пола, прямо в двенадцать тонн живого мяса, стоящего на этих решётках мокрыми лапами.

Вспышка.

Ослепительная синяя молния вольтовой дуги ударила в мокрую тушу «Тарана», и свет был таким, что визор «Трактора» автоматически затемнился до максимума, а я всё равно зажмурился, потому что через затемнённый визор молния выглядела как раскалённая трещина в реальности, белая, с синими краями, пляшущая по костяной броне ящера и уходящая в решётки пола россыпью голубых змеек.

Звук пришёл следом. Треск. Оглушительный, сухой, похожий на звук ломающегося дерева, только громче, электрический, с подвыванием, от которого волоски на предплечьях «Трактора» встали дыбом.

«Таран» не заревел. Рёв предполагает работающую нервную систему и функционирующую гортань. Электричество прошило гиганта насквозь за секунду, и костяная броня, которая отбивала пули и картечь, оказалась бесполезна перед током, потому что ток не бьёт по поверхности. Ток идёт внутрь, по мышцам, по крови, по нервам, по грибнице Улья, пронизавшей тело ящера до последнего капилляра.

Мышцы «Тарана» сократились одновременно. Все разом. Гигантское тело выгнулось дугой, задние лапы подломились, передние впились когтями в решётку, и я услышал хруст ломающихся костей, мокрый, множественный, потому что двенадцать тонн мышц, сократившихся в спазме, генерировали силу, от которой собственный скелет разрушался, как разрушается рамка, которую сжали в тисках.

Конвульсии длились три секунды. Может, четыре. Хвост хлестнул по полу, выбив искры из решётки и снеся ещё один контейнер. Бронированная голова мотнулась вбок, ударилась о бетонную колонну и проломила её, обрушив на себя каскад штукатурки и арматуры.

Челюсти захлопнулись с лязгом, перекусив собственный язык, и из пасти хлынула чёрная, дымящаяся жидкость, похожая на кровь, только гуще и с запахом, от которого желудок попросил о капитуляции.

Электричество выжигало грибницу Улья внутри ящера. Я видел это в режиме Дефектоскопии, видел, как багровые нити мицелия, пронизывавшие тело твари, вспыхивали одна за другой, сгорая, коротя, превращаясь в обугленные волокна.

Нервная система ящера, и его собственная, и паразитная сеть Пастыря, гибла одновременно, и разница между ними в этот момент не имела значения, потому что триста восемьдесят вольт промышленного тока убивали всё живое с демократичной беспристрастностью.

Ангар заполнился вонью. Густой, тошнотворной, многослойной. Палёное мясо. Жжёный хитин, едкий, химический, похожий на запах горящей пластмассы. Озон, острый, металлический. И что-то ещё, сладковатое, органическое, от чего горло сжалось и глаза заслезились.

Туша рухнула.

Двенадцать тонн мёртвого мяса, костяной брони и обугленной грибницы обрушились на бетонный пол, и удар сотряс ангар так, что с потолка посыпались последние уцелевшие куски штукатурки.

Металлические решётки под тушей прогнулись и лопнули, стальные прутья разошлись в стороны, и «Таран» провалился на полметра, вмявшись в бетонную подложку. Искры от разорванных решёток взлетели веером, голубые, оранжевые, и угасли в облаке пара, который поднимался от раскалённой туши, смешиваясь с цементной пылью.

Тварь мертва. Ни пульсации мицелия, ни сокращения мышц, ни судорожного подёргивания хвоста. Двенадцать тонн обугленного мяса на сломанных решётках, от которых поднимался пар и валил густой чёрный дым.

Свет в ангаре начал бешено мигать. Трансформаторы взвыли от перегрузки, и этот вой, высокий, металлический, звучал как сирена, предупреждающая о том, что электросеть, которую мы запустили пять минут назад, уже работает на пределе и вот-вот сгорит.

— В лифт! — заорал я, бросая пустой ШАК на ремень за спину. Бесполезный. Последний патрон ушёл в щиток. — Все в лифт! Бегом!

Дюк выскочил из-за контейнера. Фид метнулся от колонны. Джин возник из ниоткуда, как всегда. Мы побежали по залитому водой, искрящему полу, перепрыгивая через дымящиеся кабели, обходя лужи, в которых ещё потрескивали остатки разряда, и каждый шаг по мокрому металлу был маленькой русской рулеткой, потому что ток в решётках ещё не погас и мог ударить в любой ботинок, наступивший не туда.

Пятьдесят метров до лифта. Сорок. Тридцать.

Сашка стоял у пульта лифта, и его рука лежала на огромном рубильнике, старом, чугунном, с красной рукояткой. На платформе, за его спиной, в дальнем углу, сидели раненые, сбившись в кучу. Алиса перевязывала кому-то руку, не переставая работать даже на трясущейся платформе. Док придерживал носилки, на которых лежал парень с рваной грудью. Кира стояла у края платформы, пистолет в руке, ствол направлен на ангар, и её глаза, спокойные, холодные, сканировали пространство за нашими спинами.

Кот сидел в углу, обхватив колени, и трясся. Шнурок сидел рядом с Котом и, видимо, утешал его, тыкаясь мокрой мордой в локоть контрабандиста с настойчивостью, в которой было что-то трогательное и совершенно неуместное.

Двадцать метров. Десять.

Мы заскочили на платформу, тяжело дыша, мокрые, пропахшие палёным мясом и озоном. Дюк рухнул на колено, привалившись к ограждению. Фид согнулся, упёршись руками в бёдра. Джин стоял, как стоял всегда, ровно, собранно, и только частое дыхание выдавало, что сингапурец живой, а не механизм.

Сашка со всей мочи дёрнул за рычаг, чтобы поднять платформу вверх, но тот не поддавался.

А в проломе главных ворот ангара, за обугленной тушей «Тарана», туман рассеивался.

Я увидел это первым. Или Кира. Потому что её пистолет, направленный на ангар, замер, и палец, лежавший вдоль скобы, переместился на спуск. Медленно. Плавно. Как перемещается палец снайпера, когда в прицеле появляется цель.

Из пепельной мглы Мёртвой зоны, из рваного тумана, освещённого мигающими лампами ангара, выступила фигура.

Человек.

Высокий и неестественно худой, с длинными конечностями, непропорциональными, марионеточными. Остатки чёрного корпоративного плаща висели на нём, как висит тряпка на заборе, и под ними проступало бледное, мертвенно-белое тело, в котором каждый позвонок, каждое ребро читалось сквозь кожу, как читается арматура сквозь тонкий слой бетона. Лицо абсолютно белое, восковое, безэмоциональное. Глаза, чёрные провалы, в которых не было ни зрачка, ни радужки, ни белка, только тьма, густая, осязаемая, смотрящая.

В его позвоночник и основание черепа вросли толстые, пульсирующие кабели Улья, багровые, влажно блестящие. Они тянулись за ним по земле длинным живым шлейфом, и в местах, где кабели касались бетона, поверхность чернела, покрываясь мицелием на глазах, как покрывается инеем стекло на морозе.

Нулевой Оператор.

Пастырь.

Я видел его второй раз. Первый был на «Четвёрке», размытый силуэт в стелс-вертолёте, сбрасывающий Гризли с шасси. Тогда он казался далёким, абстрактным, персонажем чужой истории.

Сейчас он стоял в тридцати метрах от меня, и от его присутствия воздух в ангаре стал тяжелее. Физически тяжелее, как тяжелеет воздух перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Пастырь не достал оружие. Оно ему было не нужно. Он сделал шаг в ангар, переступив через обломок стальной створки, и протянул бледную руку к лежащей туше «Тарана». Длинные пальцы, серые, с чёрными венами, проступавшими под кожей, как корни под почвой, потянулись к обугленному затылку мёртвого ящера.

С кабелей Пастыря сорвалась искра. Багровая, яркая, живая. Она перескочила с его ладони на затылок мёртвого динозавра и исчезла в обугленной плоти.

Секунда тишины.

Потом чёрные нити мицелия хлынули из точки контакта, как хлещет кровь из перерезанной артерии. Тонкие, быстрые, они впивались в мёртвую плоть, проникали в сгоревшие мышцы, обвивали сломанные кости.

Биомасса разрасталась на глазах, затягивая обугленные участки свежей чёрной тканью, стягивая переломы, заменяя уничтоженную током нервную систему собственной сетью.

Я смотрел на это и понимал, что вижу невозможное. Мёртвое тело, в котором электричество выжгло всё живое до последней клетки, оживало. Грибница Улья заменяла нервы, мышцы, сухожилия, превращая тушу в оболочку, в панцирь, управляемый не мозгом, а мицелием. Гигантская мясная марионетка, в которой не осталось ничего от живого существа, кроме формы.

«Таран» издал звук. Синтетический, дребезжащий, вибрирующий хрип, исходивший не из гортани, а из грудной клетки, из сотен чёрных нитей, которые вибрировали на частоте, от которой по спине побежали мурашки.

Он начал подниматься.

Передние лапы, обвитые чёрной грибницей, впились когтями в сломанные решётки. Задние упёрлись в бетон. Огромное тело, обугленное, дымящееся, с трещинами в костяной броне, из которых сочилась чёрная жидкость, поднималось с пола, ломая обломки ворот, и каждое движение сопровождалось хрустом собственных костей, которые грибница использовала как каркас, не заботясь о том, что они сломаны.

Пастырь поднял пустые чёрные глаза.

Посмотрел на меня. Через тридцать метров ангара, через пар и дым, через мигающий свет умирающих ламп. Посмотрел прямо в визор «Трактора», и в этом взгляде, безэмоциональном, мёртвом, нечеловеческом, я прочитал ровно одно.

Терпение.

Ему было некуда торопиться. Он был частью планеты, и планета никуда не денется, и мы никуда не денемся, и бункер никуда не денется. Рано или поздно.

— ЖМИ!!! — заорал я, и голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал по ангару, ударившись о стены, потолок, о бронированную тушу воскрешённого ящера.

Я подскочил к Сашке, который не мог справиться в рубильком сам. Надавил. И тот поддался. Вместе мы рванули рубильник вниз.