[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 4

Голос висел в воздухе холла, как пуля, застрявшая в кевларе. Вошла, но не прошла. И от этого было больнее.

«Папа».

Красные точки лазеров по-прежнему лежали на моей груди, на плечах, на лбу, и пять стволов по-прежнему смотрели мне в лицо, но я их не видел.

Я видел кухню. Нашу кухню на Бирюлёвской, с жёлтыми шторами, которые Ленка повесила ещё до развода, с треснувшим кафелем над плитой и магнитиками на холодильнике, привезёнными из Турции, Египта и Анапы.

Сашка сидит за столом, ему десять, перед ним тарелка с борщом, и он ковыряет ложкой, потому что не любит свёклу, и говорит: «Пап, а правда, что ты умеешь обезвреживать бомбы?» И я отвечаю: «Правда». И он спрашивает: «А страшно?» И я вру: «Нет».

Полсекунды. Кухня погасла. Вернулся холл, дым, стволы, красные точки.

Я сделал шаг вперёд. Из-за колонны, на открытое пространство, туда, где лазеры скрестились на мне. ШАК в руках, ствол не опущен, но и не поднят. Между выстрелом и сдачей. Между отцом и солдатом.

— Дай рацию, — сказал я. Голос дрогнул. Впервые за трое суток на Терра-Прайм, впервые за тридцать лет службы, за Судан, Ливию, Сирию, за все минные поля и все похоронки, голос Романа Корсака дрогнул, и я ничего не мог с этим сделать, потому что голос дрожал не от страха. От другого. — Я должен убедиться.

Старший серых чуть повернул голову. Движение едва заметное, миллиметровое, но боец справа отреагировал мгновенно, качнув стволом на два градуса вправо. Безмолвный обмен через тактическую сеть шлемов. Решение принято.

Из рации на плече старшего снова зашипело, и сквозь помехи прорезался голос, молодой, напряжённый, с той нотой контролируемого отчаяния, которое бывает у людей, привыкших держать себя в руках, но стоящих на краю:

— Дайте мне поговорить с отцом. Переключи на внешний.

Старший медленно отстегнул рацию с плечевого крепления. Тяжёлая коробка тактической связи, армейского образца, матовая, с короткой антенной. Он сделал два шага вперёд, и каждый шаг отдавался гулким ударом в тишине холла. Потом нагнулся и пустил рацию по полу.

Она проскользила по кафелю с негромким шорохом и остановилась у моего правого ботинка, ткнувшись в рифлёную подошву «Трактора». Как записка, переданная через весь класс. Как граната с выдернутой чекой, положенная к ногам.

Я нагнулся.

Сервоприводы скрипнули. Левая рука подобрала рацию, и пальцы сомкнулись на корпусе, тёплом от чужого тела, с шершавой прорезиненной поверхностью, которая пахла оружейной смазкой и синтетическим потом.

Я отошёл за колонну. Не потому что хотел спрятаться от серых. Спрятаться от пяти стволов за бетонным столбом было бы примерно так же эффективно, как спрятаться от дождя под душем. Просто мне нужна была секунда. Одна секунда, в которой существовали только я и голос в рации.

Нажал тангенту. Пластик продавился под большим пальцем «Трактора» с тихим щелчком.

— Сашка?

Статика. Шорох помех, похожий на шум прибоя. Потом голос пробился, рваный, с провалами, но живой, господи, живой:

— Пап. Я здесь.

Два слова. Два коротких слова, и каждое из них весило больше, чем весь «Трактор» вместе с бронёй, оружием и грузом. Я прислонился затылком к бетону колонны.

Закрыл глаза. Открыл. Мигающие лампы на потолке расплылись, и я моргнул, потому что глаза «Трактора» не умели плакать, но тот, кто сидел внутри, помнил, как это делается.

— Докажи, — сказал я. Голос выровнялся. Привычка. Тридцать лет работы в местах, где эмоции убивают быстрее пуль, научили складывать их на полку и закрывать дверцу. Полка трещала, но держала. — Что ты разбил в гараже, когда тебе было двенадцать, пытаясь починить дедовский мотоблок?

Секунда статики. Длинная, тягучая, как жвачка, прилипшая к подошве. За этой секундой стоял либо мой сын, который помнил, либо чужой человек, который не мог знать.

— Не разбил, а просрал. Твой любимый торцевой ключ на семнадцать, — голос из динамика, с лёгкой хрипотцой на согласных, с привычкой глотать окончания. — Я уронил его в сливную яму, а тебе сказал, что украли пацаны.

Я прикрыл глаза. Выдохнул. Долго, медленно, через фильтры «Трактора», и выдох вышел хриплым, рваным, похожим на стон.

Мышцы лица расслабились, и вместе с ними расслабилось что-то внутри, какой-то узел, который был затянут с того момента, как Гриша сказал «все убиты, связи нет, приказано списать». Узел не развязался. Просто перестал резать.

Сашка. Живой. На «Востоке-5». За глушилками, за мутантами, за Пастырем. Но живой.

— Сашка… — голос мой был уже севший, тихий. Голос, которым говорят вещи, которые не предназначены для посторонних, но который слышали и Фид за столом, и Кира за колонной, и пять серых в экзоскелетах, и Шнурок у моей ноги. — Мне командир базы сказал, что вас всех перебили. Что ты мёртв.

Тяжёлый вздох раздался в эфире. Сквозь помехи он прозвучал как порыв ветра в трубе.

— Я жив, пап. Но я заперт. Здесь настоящий ад. Пастырь держит периметр, его тварями кишит всё вокруг. Мутанты сжирают каждого, кто пытается выйти за стену. Мы сидим в центральном бункере, нас осталось двадцать три человека, и каждую ночь становится на одного-двух меньше. Связи нет. Дроны не летают. Эти люди… — пауза, и в паузе я услышал, как он подбирает слова. — Они вышли на меня через закрытый канал. Они могут пробить глушилки на короткое время, но забрать меня отсюда не могут. Слишком опасно, у них нет транспорта для эвакуации с боем. Только пехота.

Двадцать три человека. Из скольких? Из ста? Из двухсот? Сколько их было на «Востоке-5», когда Пастырь пришёл?

— Держись, — сказал я. Тон изменился. Дрожь ушла, и на её место встало то, что всегда вставало, когда задача обретала форму. Железо. Бетон. Сапёрский расчёт. — Я приду за тобой. У меня есть транспорт. У меня есть проводник, который знает слепые зоны глушилок. У меня есть группа. Мы придём.

Секундная пауза. Потом голос Сашки взорвался:

— Нет!

Одно слово, и в нём было столько злости, столько накопленной ярости, что динамик рации захрипел, не справившись с громкостью.

— Папа, млять, ты в своём репертуаре! Какого хера ты вообще припёрся на эту планету⁈ Тебе пятьдесят пять лет! Сидел бы на пенсии, в гараже, чинил свой мотоцикл! Я когда узнал, что ты подписал контракт, чуть монитор не разбил! Ты вообще головой думал⁈

Я слушал молча. Рация у уха, спина к колонне, пять стволов за бетоном, а я слушал, как мой сын орёт на меня из-за глушилок, из-за стены мутантов, с расстояния в сотни километров, и голос его срывался, ломался, как ломается у двадцатилетних, когда страх выходит наружу в виде злости:

— НЕ СМЕЙ СЮДА ИДТИ! Слышишь меня⁈ Не смей! Я не для того выживаю тут каждую ночь, чтобы мой отец, пенсионер, сапёр в отставке, влез в это дерьмо и сдох!

Он замолчал. Дышал тяжело, хрипло, и в эфире было слышно каждый вдох, каждый выдох, и между ними стояла тишина, в которой умещалось всё, что мы не сказали друг другу за те годы, когда перестали разговаривать.

— Я здесь только из-за тебя, — сказал я. Тихо. Ровно. Так говорят вещи, которые не обсуждаются. — И я отсюда без тебя не улечу.

Молчание. Долгое. Пять секунд. Семь. Десять. Я считал, потому что привычка. Потому что на десятой секунде тишины начинаешь думать, что связь оборвалась, что глушилки снова сомкнулись, что голос ушёл навсегда.

На двенадцатой секунде Сашка заговорил. Тише. Устало. Злость выгорела, оставив после себя пепел, в котором тлели угли чего-то, что он не хотел называть вслух:

— Тогда сделай, как я прошу. Отдай им Ядро. Оно нужно мне. Это мой единственный билет отсюда. У них со мной сделка, пап. Если они принесут Ядро, я буду свободен. Они переведут оплату, и я куплю себе выход. Прошу тебя. Не дури. Отдай им камень.

Щелчок. Глухой, окончательный, как звук захлопнувшейся двери. Статика хлынула в динамик белым шумом, потом и она погасла. Глушилки сомкнулись. Канал мёртв.

Сашка жив. Но заперт. И просит отдать Ядро. У Сашки «сделка».

Сапёрский мозг включился автоматически, без разрешения, без просьбы, потому что за тридцать лет он научился включаться именно тогда, когда сердце хочет его выключить.

Факт первый: Сашка заперт на «Востоке-5» с Пастырем и двадцатью двумя выжившими. Связи нет, выхода нет, каждую ночь кто-то умирает.

Факт второй: серым нужен только артефакт. Они частная военная компания. Им платят за результат, и результат измеряется предметами, а не людьми.

Факт третий: Сашка говорит «если они принесут Ядро, я буду свободен». Свободен от чего? От кого? От Пастыря? Ядро как выкуп? Как валюта для того, кто контролирует базу?

Факт четвёртый, главный: если я отдам Ядро серым, что помешает им исчезнуть? Раствориться в джунглях, улететь на том же вертолёте, с которого когда-то спрыгнул Пастырь.

Переведут они кредиты Сашке или нет, эти кредиты не остановят мутантов. Деньги на счету не спасут от когтей и кислоты. Ядро для Сашки, это козырь, единственный, последний, и если его забрать, Сашка останется за столом с пустыми руками, в комнате, где все остальные играют краплёными картами.

Эти ублюдки темнят. Продают Сашке надежду за артефакт, который стоит миллиарды. «Коммерческая сделка». Красивые слова для грабежа, который маскируют под рукопожатие.

Я вышел из-за колонны. Лицо каменное. Пять лазеров вернулись на мою грудь, как верные собаки вернулись к хозяину, и красные точки заплясали на бронепластинах «Трактора» в ритме моих шагов.

Рация полетела по полу обратно к старшему. Проскользила по кафелю с длинным шорохом и остановилась у его ботинка, точно так же, как минуту назад остановилась у моего. Круг замкнулся.

— Ядро я вам не отдам, — сказал я.

Тишина. Щелчки затворов, пять штук, синхронных, слившихся в один сухой металлический аккорд. Пять стволов поднялись на два градуса выше. Лазеры переползли с груди на лицо.

Я поднял левую руку. И выставил своё условие:

— Но я пойду с вами. До «Пятёрки». Лично. И там, на месте, передам Ядро своему сыну. Из рук в руки. Вместе вытащим его оттуда.

Старший серых качнул головой. Медленно, размеренно, с механической точностью маятника в часах, которые отсчитывают время до чего-то неприятного.

— Исключено. Мы не занимаемся эвакуацией и не берём пассажиров. Тем более таких приметных, — ответил он.

Затем сделал паузу. Ствол его винтовки качнулся, лениво, почти небрежно, как качается указательный палец учителя, делающего замечание тупому ученику.

— Отдай Ядро. По-хорошему, — закончил он.

Из-за перевёрнутого стола прозвучал голос Фида, злой, звенящий от напряжения:

— Ни хрена себе у твоего сынка дружки! Бросают его там подыхать и ещё батю доят!

Старший серых повернул голову к Фиду. Забрало блеснуло в свете стробоскопа, и из динамика шлема вышел ответ, холодный, ровный, лишённый эмоций, как строка в бухгалтерской ведомости.

— Мы не его друзья. Мы частная военная компания. У нас с объектом «Александр Корсак» коммерческая сделка. Он сообщил нам координаты Ядра, мы забираем Ядро и переводим оплату на его счёт. Наша работа заканчивается здесь. Эвакуация в контракт не входит, — сухо объяснил старший.

Объект «Александр Корсак». Мой сын. Строчка в контракте. Источник информации. Координаты за кредиты. Коммерческая сделка, в которой одна сторона получает артефакт стоимостью в годовой бюджет планеты, а другая получает цифры на счету, которые нельзя потратить, потому что магазинов на заблокированной базе, осаждённой мутантами, как-то не предусмотрено.

Сашка продал им информацию за обещание. За надежду. За цифры, которые ничего не стоят, пока он заперт за стеной из когтей и кислоты.

Мой сын. Умный, упрямый мальчишка, который думает, что можно договориться с волками, если предложить им достаточно мяса. Не понимая, что волки возьмут мясо и всё равно тебя сожрут.

Плохо растил. Знаю. Но сейчас не время для педагогики.

Я медленно поднял ШАК-12. Приклад упёрся в плечо, щека легла на гребень ствольной коробки, и мушка нашла центр забрала старшего серых, то место, где за тонированным стеклом пряталось лицо, которого я не видел и которое, возможно, не стоило видеть.

Правая рука обхватила цевьё, пальцы впились в насечку, и чиненый чип отозвался короткой злой болью в запястье, которую я проглотил и забыл.

— Контракт отменяется. Ядро едет со мной, — констатировал я.

Старший серых помолчал. Одну секунду.

— Значит, заберём силой, — сказал он. Голос по-прежнему ровный. Ни злости, ни сожаления. Констатация факта. Строчка в протоколе. — Огонь!

И мир вспыхнул.