[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 13

Пальцы Алисы коснулись повреждённого наплечника «Трактора».

И отдёрнулись.

Резко, рефлекторно, как отдёргиваешь руку от горячей плиты. Тампон упал на пол, закатился под скамью. Алиса смотрела на мой наплечник, и в её глазах стояло что-то, чего я не видел раньше. Что-то ближе к тому, как смотрят на рану, которая оказалась глубже, чем думал хирург.

Чёрная слизь на керамической пластине не сохла. Не стекала. Не вела себя так, как должна вести себя жидкость, оставшаяся от мёртвой твари.

Она жила. Медленно, лениво перетекала по поверхности брони, меняя цвет от матово-чёрного к глубокому багровому и обратно, пульсируя с ритмом, который я уже узнавал. Ритм покачиваний «Мамонта» на ухабах. Ритм, который совпадал с биосигналом Пастыря на спектрограмме Евы.

Слизь подстраивалась. Слушала. Резонировала.

— Шеф. Анализ завершён. Это биологический транспондер, — голос Евы был холодным, аналитическим, лишённым всего, кроме данных. — Органическая метка, резонирующая с сетью Улья. Спектр совпадает с нейросигналом Пастыря на девяносто четыре процента. Он перестал сканировать каньон вслепую. Теперь он видит нас как точку на радаре. Точность позиционирования около пяти метров. Каждую секунду видит, шеф. В реальном времени.

Пять метров. Точность артиллерийской наводки. Пастырь знал, где мы, и знал это непрерывно, потому что на моём плече сидел его персональный GPS-маяк, замаскированный под кусок биологической дряни.

Я сообщил о новой информации остальным, поскольку скрывать смысла не было. Они имеют право понимать реальную опасность.

Фид вскочил со скамьи. Адреналиновая дрожь куда-то делась, вместо неё пришла та резкая, нервная энергия, которая бывает у людей, когда они понимают масштаб проблемы быстрее, чем находят решение.

— Срезаем к чертям и выкидываем в амбразуру! — заявил он.

Я поднял руку. Жёсткий жест, ладонь вперёд. Стоп. Сядь. Заткнись. Подумай.

Фид осёкся. Сел. Челюсть работала, перемалывая невысказанные слова.

— Если мы выкинем её на ходу, — сказал я, и мой голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал, потому что паника командира заразнее чумы, а в этом отсеке и без чумы хватало проблем, — метка остановится. А шум дизеля пойдёт дальше. Пастырь поймёт, что мы прозрели, и сменит тактику. Сейчас он думает, что ведёт нас, как слепых, в свою засаду. И пока он так думает, у нас есть преимущество.

Я посмотрел на пульсирующее пятно на наплечнике. Живой маячок, который стучал Пастырю морзянкой: вот они, едут, никуда не денутся.

— Сапёр всегда использует маркер врага против него самого, — добавил я.

Достал тактический нож из ножен на бедре. Короткое широкое лезвие с керамическим напылением, рассчитанное на работу с синтетическими материалами. Повернул нож плашмя и приложил к краю слизистого пятна.

Осторожно, по миллиметру, повёл лезвие вдоль поверхности брони. Керамика на керамике скрипнула, противно, тонко, как ногтем по школьной доске, и Алиса поморщилась, отодвинувшись. Нож срезал верхний слой бронепокрытия вместе с пульсирующей слизью.

Тонкий пласт, сантиметров пять на семь отделился от наплечника с влажным чавканьем и лёг на лезвие, продолжая пульсировать. Чёрное. Багровое. Чёрное.

Я аккуратно перенёс пласт на скамью. Положил рядом с собой. Слизь шевельнулась на металлической поверхности, расправляясь, как медуза, выброшенная на берег.

Теперь мне нужна была тара.

Пустая двадцатилитровая канистра валялась под скамьёй, та самая, пустая от воды, которую уже залили в радиатор. Я поднял её, поставил между колен.

Потом достал из подсумка две осколочные гранаты. Трофеи с серых наёмников, снятые Фидом в холле гауптвахты. Ребристые стальные корпуса, матовые, тяжёлые, каждая весом граммов четыреста.

Я вывернул взрыватели, отложил их в сторону. Провернул корпуса, раскрывая боевую часть.

Внутри каждой гранаты находилась прессованная шашка взрывчатого вещества, белёсая, плотная, с характерным миндальным запахом. Тротил-гексоген, если судить по консистенции, или какой-то ещё корпоративный аналог.

Я вытряхнул шашки на ладонь. Две штуки, каждая граммов по сто пятьдесят. Триста граммов бризантной взрывчатки.

К ним добавился остаток пластида из моего личного запаса. Полбруска, граммов двести, завёрнутого в промасленную бумагу, который я таскал в набедренном подсумке с первого дня на Терра-Прайм. Сапёр с пустым карманом вместо пластида всё равно что хирург, забывший скальпель. Теоретически специалист. Практически бесполезен.

Ещё бы успел забрать свои вещи с Земли, и было бы вообще прекрасно. Но похоже их я так и не дождусь.

Так, у меня есть полкило взрывчатки. Для канистры более чем достаточно.

— Джин, — позвал я. — Коробка с болтами и гайками из ремкомплекта «Мамонта». Принеси.

Сингапурец молча полез в ящик под задней скамьёй, загремел металлом и через полминуты протянул мне жестяную коробку, в которой россыпью лежали болты, гайки, шайбы и шплинты разных калибров. Килограмма полтора метизов, каждый из которых при детонации превращался в осколок, летящий со скоростью пули.

Я работал руками. Медленно, методично. Спокойствие приходило само, когда занимаешься знакомым делом. Руки знали что делать.

Канистра из-под воды, конечно, не снарядный ящик, но для кустарного фугаса сойдёт. На войне работаешь из того, что нашёл.

Сначала взрывчатка. Утрамбовал шашки и пластид на дно канистры, уплотнил кулаком. Пластид подался легко, мягкий, послушный, как детский пластилин, и запах от него шёл характерный, маслянисто-сладковатый, который не спутаешь ни с чем.

Потом метизы. Ровным слоем поверх взрывчатки, чтобы при детонации они летели во все стороны ровным веером. Болты ложились на пластид с тихим металлическим перестуком, и я разравнивал их пальцами, следя, чтобы слой был однородным.

Потом ещё слой болтов. Потом пустое пространство. Корпус канистры, пластиковый, тонкий, не давал осколков, но и не гасил ударную волну, позволяя всей энергии уйти наружу.

И последний ингредиент.

Я взял пласт брони со слизью. Положил его внутрь канистры, поверх болтов, аккуратно, чтобы не повредить. Слизь должна была продолжать пульсировать. Должна была продолжать стучать. Только стучать она теперь будет не с моего плеча, а оттуда, куда я её отправлю.

Крышка канистры завинтилась с пластиковым хрустом. В горловину я вставил радиодетонатор, маленький чёрный цилиндр с тонкой антенной, который извлёк из набедренного подсумка вместе с пультом дистанционного подрыва. Антенна торчала из горловины на пять сантиметров, тонкая, гибкая, похожая на усик насекомого.

Готово.

Двадцатилитровая канистра, набитая полукилограммом взрывчатки и полутора килограммами металлических осколков, с биологическим маяком Улья внутри и радиодетонатором в горловине. Самодельная радиоуправляемая фугасная мина, которая для Пастыря фонила как я сам.

[НАВЫК «САПЁР v.2.0» ФИКСИРУЕТ: СБОРКА ЗАВЕРШЕНА. РАСЧЁТНЫЙ РАДИУС СПЛОШНОГО ПОРАЖЕНИЯ: 8 МЕТРОВ. РАДИУС ОСКОЛОЧНОГО ПОРАЖЕНИЯ: 25 МЕТРОВ]

Я погладил канистру по боку. Мой персональный привет из гауптвахты, пещеры и бункера, собранный из чужих гранат, собственного пластида и подарка Пастыря. Нормальные люди собирают почтовые марки. Сапёры собирают бомбы.

— Ева, — мысленно позвал я. — Маяк перестал фонить с моего плеча?

— Чисто, шеф. Транспондер внутри канистры. Сигнал стабильный. Для Пастыря ты по-прежнему на том же месте, только теперь «ты» лежишь в пластиковом ведре с начинкой, — отозвалась она.

Хорошо. Пусть смотрит. Пусть ведёт. Пусть думает, что знает, где мы.

А когда придёт время, канистра скажет ему «здравствуй» на языке, который понимают все: тротил и осколки.

Я убрал канистру в ящик под скамьёй. Пульт дистанционного подрыва сунул в нагрудный карман, рядом с флешером. Две маленькие чёрные коробочки, одна взламывала мозги, другая их разносила. Комплект для вежливого разговора с хозяином планеты.

Фид смотрел на меня из-за скамьи. Глаза внимательные, оценивающие. Кот, забившийся в угол, тоже смотрел, и в его глазах я прочитал смесь ужаса и уважения, которую контрабандист испытывает к человеку, способному за десять минут собрать бомбу из канистры и гранат.

Я промолчал. Объяснять было нечего. Работа говорила сама за себя.

Дальше нас ждало три часа каменистой колеи, которая трясла «Мамонт» так, что зубы клацали при каждом ухабе, а подвеска стонала на ноте, которая медленно ползла вверх по тональности, обещая скорый и окончательный отказ.

Никто не разговаривал. Разговоры кончились вместе с водой. Горло першило, язык распух, и каждое слово стоило слюны, которой не было.

Дюк сидел, уронив голову на грудь, и его огромное тело покачивалось в такт качкам машины, как маятник часов, отмеряющих остаток ресурса.

Джин привалился к борту и закрыл глаза, но не спал, потому что его пальцы рефлекторно подёргивались на рукоятке пистолета-пулемёта.

Алиса прижималась к Доку, который обнимал её за плечо одной рукой, а другой придерживал рюкзак с медикаментами, оберегая стекло ампул от тряски.

Кот лежал на полу в позе эмбриона, завернувшись в чью-то куртку, и время от времени постанывал, когда «Мамонт» подбрасывало на кочке и загипсованная рука ударялась о скамью.

Шнурок свернулся под скамьёй в клубок и спал, подёргивая лапами, как спящая собака. Его маленькое тело вздрагивало при каждом ухабе, но троодон не просыпался. Мелкие хищники умели экономить силы, отключаясь в любой ситуации, которая не требовала немедленного бегства или немедленного укуса.

Мудрая скотина. Мне бы так.

Я не спал. Сидел на скамье, привалившись к переборке, и правая нога торчала перед собой прямой палкой, потому что колено отказывалось гнуться после бункера. Шарнир заклинило в положении «почти прямо», и каждая попытка согнуть ногу отзывалась скрежетом и тупой болью, которая стала настолько привычной, что я перестал её замечать. Как перестаёшь замечать шум холодильника на кухне. Он есть, он гудит, но мозг вычёркивает его из списка важного.

Красная лампочка на приборной панели в кабине мигала уже полчаса. Я видел её через открытый люк между десантным отсеком и кабиной, маленький алый пульсар, который с каждой минутой мигал чаще, как учащается пульс больного перед кризисом.

Фид обернулся из-за руля. Лицо мокрое от пота, глаза красные, на лбу грязные разводы от ладони, которой он вытирал влагу.

— Командир, движок жрёт воду вёдрами. Температура за сотню. При таких нагрузках нам нужен антифриз или любая промышленная охлаждайка, иначе через сотню километров «Мамонт» встанет намертво, — обозначил Фид.

Я кивнул и ответил:

— Принято. Ищем на ходу любую брошенную технику с целыми баками. На Терра-Прайм железа в джунглях больше, чем в автопарке средней страны. Найдём.

Если найдём. Если техника не заржавела до состояния, в котором антифриз превратился в бурую кашу. Если баки не дырявые. Если рядом с техникой не лежит что-нибудь зубастое, считающее ржавый самосвал своей спальней.

Много «если». Но сапёры привыкли работать в условиях, где «если» стоит перед каждым шагом. Если провод обесточен. Если таймер отключён. Если взрыватель штатный. Вся профессия построена на «если», и единственный способ не сойти с ума от этого слова — проверять.

«Мамонт» вдруг резко встал.

Меня бросило вперёд, и я упёрся руками в переборку, а неподвижное правое колено ударилось о скамью с таким лязгом, что Шнурок проснулся, вскочил и зашипел на стену, приняв звук за угрозу.

Фид заглушил двигатель.

Тишина. Густая, плотная, после трёх часов непрерывного рёва дизеля она ощущалась как вата, которую запихнули в уши.

Потом, по одному, проступили звуки джунглей. Стрёкот насекомых, монотонный, вибрирующий. Далёкий крик птицы. Шелест листьев, огромных, тяжёлых, шуршавших друг о друга в потоках тёплого воздуха.

— Километр до точки, — Фид обернулся. — Дальше не поеду. Нужна разведка.

Я поднялся. Левая нога работала, правая была подпоркой. Опёрся на ШАК, как на трость, привычным уже движением.

Кира спустилась с крыши «Мамонта», на которой просидела все три часа, и приземлилась на бетон мягко, бесшумно. Снайперка на ремне, прицел закрыт от пыли мягким чехлом.

Мы втроём пошли вперёд.

Туман висел над каньоном молочной завесой, густой, плотной, скрадывавшей расстояния. Звуки в тумане казались ближе, чем были, и каждый хруст ветки под ботинком отдавался эхом от скальных стен, уходивших вверх метров на двадцать по обе стороны.

Я шёл первым, опираясь на ШАК при каждом втором шаге, и рифлёная подошва «Трактора» скрипела на мелком щебне, который осыпался с каменистых склонов.

Каньон сужался с каждым шагом. Если на старте ширина составляла метров тридцать, то через пятьсот метров стены сошлись до пятнадцати, и я чувствовал их давление лопатками, физическое ощущение тесноты, которое знакомо каждому, кто работал в тоннелях.

«Сейсмическая Поступь» транслировала структуру грунта через подошвы: скальное основание, плотное, надёжное, слой щебня сверху. Пустот под ногами не было. Хоть что-то в нашу пользу.

Воздух пах ржавчиной. Чем ближе мы подходили, тем гуще становился этот запах, перебивая привычную вонь тропических джунглей, и к нему примешивалось ещё что-то. Тёплое. Животное. Мускусный дух крупного хищника, который метит территорию, и этот дух оседал на языке горькой плёнкой.

Фид поднял кулак, что означало «Стоп».

Я остановился. Кира замерла за моим правым плечом, и ствол снайперки медленно поплыл вперёд, в туман, нащупывая то, что мы пока не видели, но уже чувствовали.

Туман расступился.

Ущелье сужалось до двенадцати метров. И поперёк этого горла, от скалы до скалы, стояла стена. Железная.

Гигантские карьерные экскаваторы. Два. Каждый высотой с двухэтажный дом, с ковшами, которые могли зачерпнуть грунт тоннами.

Между ними вклинился карьерный самосвал, развернувшийся боком, с кузовом, задранным вверх, как нелепый памятник самому себе. Колёса самосвала, каждое в человеческий рост, увязли в глине по ступицу. Металл проржавел до рыжего, кружевного состояния, и в некоторых местах через борта самосвала проросли лианы, толстые, перевитые, с мясистыми листьями, которые облепили ржавчину, как бинты на старой ране.

За ними угадывались ещё машины. Второй ряд, третий. Грейдеры, бульдозеры, что-то гусеничное, вросшее в землю по самую кабину. Кладбище тяжёлой техники, брошенной здесь, когда добыча в этом секторе стала нерентабельной, и которую никто не стал вывозить, потому что на Терра-Прайм вывоз металлолома стоил дороже нового экскаватора.

Проезда для «Мамонта» не было физически. Даже если бы БТР умел летать, зазоры между машинами не превышали полуметра, забитого кустарником и ржавым хламом.

Кира легла на камень. Медленно, плавно опустившись на живот с той мягкостью, которая выдаёт снайпера по первому движению. Сняла чехол с прицела. Щёлкнула тумблер тепловизора.

— Шеф, — сухо обратилась она. Так говорят, когда новость плохая, но паника хуже новости. — Завал обитаем. Три крупные тепловые сигнатуры.

Я лёг рядом с ней. Достал монокуляр из нагрудного подсумка, поднёс к глазу. Тепловизора у меня не было, но Дефектоскопия дала контуры, и в сером структурном зрении проступили формы.

Туман рассеивался. Утреннее солнце Терра-Прайм пробивалось сквозь облака, и косые лучи, упав в каньон, сожгли молочную завесу до прозрачной дымки, в которой железные силуэты техники обрели цвет и объём.

Я увидел их.

На плоской крыше ближайшего самосвала, на ржавой стали, нагретой за предыдущий день, лежал первый. Свернувшийся клубком, поджав короткие передние лапы к массивному торсу. Шкура серо-бурая, грубая, покрытая роговыми наростами, которые топорщились на загривке, как корона. Над глазами два костяных выступа, короткие, загнутые вперёд рога, от которых ящер и получил своё название.

Карнотавр. Двуногий хищник весом под три тонны, с черепом, созданным для одного: разгонять массивное тело до скорости, при которой удар головой ломал кости жертве, а рога вспарывали шкуру, как консервный нож.

Не самый большой хищник на Терра-Прайм, но один из самых злых. Территориальный. Одиночка по натуре, который терпел сородичей только на лежбищах, где тепло и безопасно.

Второй спал под ковшом центрального экскаватора, в тени, которую гигантский стальной зуб отбрасывал на каменистую почву. Морда прижата к земле, хвост обёрнут вокруг тела. Грудная клетка вздымалась и опадала с медленным ритмом глубокого сна.

Третий развалился на гусенице бульдозера во втором ряду, задрав голову на крышу кабины. Этот был крупнее двух первых, со старыми шрамами на боку, длинными параллельными бороздами, оставленными когтями чего-то ещё большего. Старый самец. Доминант. Хозяин лежбища.

Три карнотавра. Девять тонн живого мяса, когтей и рогов, дремлющих на ржавом железе, нагретом вчерашним солнцем. Местная фауна, а не мутанты Пастыря. Обычные хищники, которые выбрали себе удобное место для ночёвки и которым было глубоко наплевать на подземных богов, биологические сети и наши планы добраться до «Востока-5». Им было тепло, сытно и безопасно, и просыпаться они не собирались, пока кто-нибудь не потревожит.

Но они встали между нами и дорогой к Сашке.

Я опустил монокуляр. Посмотрел на Киру. Она лежала неподвижно, глаз у прицела, палец вдоль спусковой скобы. Лицо спокойное, как всегда. Кира не нервничала при виде трёх хищников.

Она нервничала, когда не видела, по чему стрелять. Её единственный бронебойный патрон был потрачен. Модификатор со снайперки так и не пристроен. Против карнотавра с его костяным черепом и трёхтонной массой стандартный калибр её винтовки работал примерно так же, как зубочистка против бегемота.

Фид лег слева, за камнем. Автомат направлен в сторону завала, но палец снят со спуска. Молодой, горячий, но уже достаточно битый, чтобы не стрелять первым в трёх тварей, каждая из которых весила больше, чем мне хотелось бы.

Я смотрел на кладбище экскаваторов. На ржавую стену, перегородившую ущелье. На спящих хищников, которые выбрали себе самое удобное лежбище в округе и не собирались его покидать. На ржавые баки техники, в которых, возможно, оставалась охлаждающая жидкость, в которой так нуждался «Мамонт».

А за нашими спинами, в трёх часах пути, Пастырь стягивал армию мутантов к ущелью. И каждая минута, которую мы стояли здесь, приближала момент, когда ловушка захлопнется.

Впереди динозавры. Позади Улей. Посередине двадцатитонный «Мамонт» с перегретым двигателем и полупустыми магазинами.

Классическая сапёрная задача. Два провода, оба под напряжением. Режь любой.

Стрелять было нельзя.

Мысль пришла первой, обогнав остальные, как обгоняет взрывная волна звук. Я видел, как Фид напрягся, как его палец пополз к спусковой скобе, и покачал головой. Едва заметно, одним движением.

Тридцатимиллиметровая пушка «Мамонта» на такой дистанции работала как молоток по орехам. Попасть можно. Убить с первого снаряда карнотавра с его костяным панцирем на черепе и грудной клеткой толщиной в ладонь, нельзя. Фугасный снаряд снесёт чешую, выбьет кусок мяса, но трёхтонную тварь, закалённую тысячелетиями эволюции под повышенным кислородом, он лишь разозлит. А разозлённый карнотавр бросается на источник боли, и двенадцать метров ущелья превращаются в коридор, по которому девять тонн рогатого мяса летит в нашу сторону со скоростью поезда.

Плюс завал. Даже если бы мы перебили всех трёх, стена из ржавой техники осталась бы на месте. «Мамонт» через неё не пройдёт. Не протиснется, не объедет, не перелезет. Двадцать тонн брони в десятиметровом каменном горле, перегороженном стальной баррикадой. Тупик.

Если не открыть ворота изнутри.

Я лежал на камне и смотрел на центральный экскаватор. Огромная жёлто-рыжая махина, которая когда-то весила тонн сорок, а сейчас, проржавев насквозь, весила, может, тридцать пять. Ковш размером с гаражные ворота повис над землёй, застывший в незаконченном движении. Кабина скособочилась, лобовое стекло давно выбито, и в тёмном проёме угадывались остатки приборной панели, оплетённые лианами.

Поворотный круг. Массивная стальная площадка, на которой вращалась верхняя часть экскаватора. Она стояла на гусеничной тележке, удерживаемая стопорным пальцем толщиной с мою руку. Ржавым. Старым. Уставшим.

Сапёрское зрение работало помимо воли, разбирая конструкцию на составные части, находя слабые места, просчитывая нагрузки. Тридцать пять тонн верхней части экскаватора удерживались на тележке одним стопорным пальцем и силой тяжести. Если выбить палец направленным взрывом снизу, верхняя часть съедет с тележки в сторону.

А куда она съедет? В сторону самосвала, который стоял вплотную. Тридцать пять тонн падающего ржавого железа ударят в борт самосвала, сдвинут его, и вся баррикада поедет, расходясь, как костяшки домино, потому что ни одна из этих машин не закреплена, они просто стоят, вросшие в глину, удерживаемые собственным весом и привычкой.

Направленный взрыв. Полкило взрывчатки в канистре. Радиус сплошного поражения восемь метров. Достаточно, чтобы вырвать стопорный палец и перебить гнилые гидравлические шланги, которые ещё как-то фиксировали поворотный механизм.

А карнотавров накроет ударной волной и шрапнелью. Полтора кило болтов и гаек, летящих со скоростью пули. Хитиновых панцирей у них нет. Чешуя толстая, но осколки в пятидесяти метрах пробивают и не такое. Оглушит, изрешетит, а кого не добьёт, того мы встретим из турели и ШАКа, пока они в шоке.

И главное. Канистра с маяком Пастыря. Транспондер внутри. После взрыва сигнал оборвётся. Для подземного бога это будет выглядеть, как будто мы подорвались на мине.

Потерял след. Ищи ветра в поле, Пастырь.

Один взрыв, три задачи: открыть проход, убрать хищников, сбросить хвост.

Я повернулся к Фиду и Кире.

— Бомбу нужно заложить точно под гусеничную тележку центрального экскаватора, — я показал пальцем на ржавую махину. — Направленный взрыв снизу выбьет стопорный палец башни, многотонный корпус рухнет в сторону и раздвинет остальные машины. Карнотавров оглушит. Если очухаются и полезут, раскатаем из турели и ШАКа, пока они в шоке. И бонусом: метка Пастыря внутри. Сигнал оборвётся. Для него мы сдохли.

Кира кивнула. Один раз. Она не комментировала планы.

А Фид прищурился и спросил:

— А кто понесёт канистру? Ты?

Хороший вопрос. Я посмотрел на свою правую ногу, вытянутую палкой. На «Трактор», сто пятьдесят килограммов скрипящего, гудящего, лязгающего инженерного мяса, который при каждом шаге объявлял о своём присутствии с громкостью, достаточной, чтобы разбудить мёртвого. Не говоря уже о трёхтонном хищнике с рефлексами, отточенными миллионами лет эволюции.

Отправить меня закладывать заряд значило разбудить всех трёх ящеров за сто метров до цели. Примерно как отправить медведя на цыпочках через спальню. Теоретически возможно. Практически смертоубийство.

— Не я, — сказал я.

Голос раздался сзади. Тихий, ровный, жёсткий:

— Я сделаю это.

Джин. Сингапурец стоял за нашими спинами, невысокий, жилистый, и я даже не слышал, как он подошёл. Лёгкий аватар «Сяо-Мяо», дешёвый китайский, в мягких подошвах, которые не скрипели, не стучали и не лязгали.

На Терра-Прайм такие аватары считались расходным материалом. Но расходный материал, который умеет двигаться как привидение, стоит дороже любого экзоскелета.

— Я хожу по металлу тише, чем они дышат, — добавил Джин, и в его голосе не было ни бравады, ни желания впечатлить. Констатация факта. Как говоришь: я умею плавать.

Я посмотрел на него. Три секунды, за которые я прогнал через голову всё, что знал о сингапурце: его движения в бою на гауптвахте, когда он бежал по стене и резал стыки экзоскелетов, его бесшумный подход сейчас, его руки, сухие, жилистые, с длинными пальцами, которые двигались с точностью часовщика.

— Бери, — я протянул ему канистру. — Ставишь под поворотный круг центрального экскаватора. В сплетение гидравлических шлангов, там, где они входят в тележку. Щёлкнешь тумблер на детонаторе, загорится красный диод. Приёмник активен. Отходишь. Тихо. Я подрываю дистанционно, когда ты будешь на безопасном расстоянии.

Джин принял канистру обеими руками. Кивнул. Пошёл и растворился в тумане.

Один шаг, второй, и его силуэт побледнел, размылся, слился с молочной дымкой, и через пять секунд только мелкие камешки на тропе, чуть сдвинутые с места, говорили о том, что здесь прошёл человек.

Я лежал на камне, прижимая монокуляр к правому глазу. Левой рукой сжимал пульт дистанционного подрыва, маленькую чёрную коробочку с красной кнопкой под резиновой крышкой и тумблером предохранителя. Тумблер я уже сдвинул. Палец лежал на крышке кнопки.

Кира рядом, глаз у прицела. Её задача проста: если Джин обнаружен и хищники бросились, она стреляет. В глаз. Единственное уязвимое место карнотавра, если не считать мягкого брюха, до которого ещё нужно добраться. Один патрон, одна попытка. Кира не жаловалась на условия.

Фид вернулся к «Мамонту», за руль. Двигатель прогрет, аппарель открыта. Если всё пойдёт по плану, после взрыва мы грузимся и прём через развороченный завал. Если не по плану… Тоже грузимся. Только быстрее и с большим количеством стрельбы.

В монокуляр я видел Джина. Вернее, то, что от него осталось в мареве утреннего тумана: серый призрак, скользивший между ржавыми контурами техники, огибавший кусты, переступавший через камни. Канистру он нёс перед собой обеими руками, прижимая к груди, и его тело было наклонено вперёд, с низким центром тяжести, как у крадущейся кошки.

Я слышал собственный пульс, мерный стук в висках, который «Трактор» транслировал с добросовестностью, достойной лучшего применения. Слышал тонкое гудение насекомых, которые кружили над ржавыми остовами техники, привлечённые теплом нагретого металла. И слышал дыхание трёх спящих хищников, которое доносилось из завала, усиленное акустикой каньона, и каждый вдох звучал, как работающие мехи в кузнице.

Джин подошёл к первому ряду техники. Остановился. Присел на корточки.

Передо мной в оптике монокуляра открылся проход под днищем самосвала, узкий, полутёмный, перегороженный свисающими кабелями и лохмотьями гнилых шлангов. И в этом проходе, прямо посередине, раскинув мощные задние лапы, лежал один из карнотавров.

Здоровый. Второй по размеру после доминанта. Бурая шкура с продольными полосами более тёмного оттенка, костяные наросты на надбровных дугах, закрытые глаза. Грудная клетка мерно вздымалась и опадала. А длинный мускулистый хвост свешивался поперёк единственного прохода к центральному экскаватору, ритмично подёргиваясь во сне, как подёргивается хвост спящего кота, только этот «кот» весил три тонны и мог раскусить бронежилет пополам.

Джин лёг. Медленно, плавно, опустив сначала одно колено, потом другое, потом вытянувшись на животе по влажной земле.

Канистра легла рядом, прижатая к правому боку. Сингапурец упёрся локтями в грунт и пополз.

По миллиметру. Я видел, как его тело сдвигалось вперёд настолько незаметно, что если бы я моргнул, то не понял бы, что он двигается. Каждый сантиметр занимал целую вечность. Каждое движение локтя было выверено так, что земля не шуршала, камешки не перекатывались, а дыхание Джина стало настолько медленным, что я с трудом различал подъём его грудной клетки.

Он полз прямо под хвостом твари.

Мускулистый отросток, покрытый грубой чешуёй, лежал на ржавом колесе самосвала в тридцати сантиметрах от головы Джина. Хвост дёрнулся. Рефлекторно, во сне, как дёргается нога спящего человека. Тяжёлый конец хлестнул по ржавой покрышке с глухим стуком, от которого у меня перехватило дыхание, хотя я лежал в полукилометре.

Джин замер. Полностью. Ни единого движения, ни вздоха, ни дрожи. Лежал, вдавленный в мокрую землю, и над ним нависала туша хищника. Я слышал, как в огромном брюхе твари урчит, утробный, булькающий звук, похожий на работу старой канализации.

Секунда. Две. Три. Хвост дёрнулся снова, чуть слабее. Замер.

Джин пополз дальше. Сантиметр. Ещё сантиметр. Канистра скользила по грязи рядом с ним, и я молился всем богам, в которых не верил, чтобы пластик не скрипнул о камень, чтобы болты внутри не звякнули, чтобы…

Прошёл.

Джин выскользнул из-под самосвала по ту сторону, и его серый силуэт появился в моём монокуляре уже у основания центрального экскаватора. Гигантская ржавая гусеница нависала над ним, как стена средневекового замка, и в её тени сингапурец казался маленьким, хрупким, рядом с машиной, которая одним движением ковша могла закопать роту солдат.

Он поднял канистру. Осмотрелся. Нашёл то, что искал: сплетение гнилых гидравлических шлангов, которые выходили из поворотного круга башни и уходили в тележку. Толстые, резиновые, потрескавшиеся от десятилетий на солнце и под дождём. Один из них лопнул, и под ним на земле чернела густая лужа.

Джин присел. Макнул палец в лужу. Растёр между большим и указательным. Посмотрел. Поднёс к носу.

Даже в монокуляр я увидел, как изменилось его лицо. Лёгкий прищур. Тень улыбки, первая за всё время, что я его знал. Он посмотрел в мою сторону, хотя видеть меня с такого расстояния не мог, и показал большой палец.

Не масло. Антифриз. Старый, концентрированный промышленный этиленгликоль, который не испаряется годами и лежит в баках мёртвых экскаваторов, дожидаясь, когда кому-нибудь понадобится. Если мы переживём следующие десять минут, у «Мамонта» будет охлаждающая жидкость.

Много «если». Но сейчас одним стало меньше.

Джин поставил канистру в сплетение шлангов. Аккуратно, бережно, как ставят вазу на каминную полку. Проверил, что корпус стоит устойчиво. Расправил антенну детонатора, чтобы она торчала вверх, не прижатая шлангами.

Щёлк. Тумблер на детонаторе. Крошечный красный диод загорелся, и в утреннем полумраке под брюхом экскаватора он выглядел, как глаз крысы, выглядывающей из норы. Приёмник активен. Ждёт сигнала.

Джин начал отступать. Спиной вперёд. Медленно, осторожно, нащупывая путь ногами, как нащупываешь дно в мутной воде. Каждый шаг назад приближал его к безопасному расстоянию. Каждый шаг назад отделял его от трёх хищников, которые дышали ровно, глубоко, не подозревая, что в десяти метрах от их лежбища тикает полкило взрывчатки.

Десять шагов. Пятнадцать.

Ветер сменился.

Я почувствовал это раньше, чем понял. Лёгкий утренний бриз, который последний час тянул от завала к нам, принося запах ржавчины и мускуса, вдруг замер. Секунда безвоздушной паузы, как будто каньон набрал воздух в лёгкие. А потом выдохнул в другую сторону.

Бриз подул от Джина к завалу. К спящим карнотаврам. Понёс запах чужака, запах человеческого пота, оружейной смазки и синтетической кожи аватара прямо в широкие ноздри трёхтонных хищников.

Карнотавр, под которым проползал Джин, резко втянул воздух. Ноздри расширились, грудная клетка раздулась, и я увидел, как по его телу прокатилась волна, от хвоста к голове. Волна мгновенного, рефлекторного пробуждения, в которой не было ни секунды сонливости, ни мгновения перехода от сна к бодрствованию.

Жёлтый глаз с вертикальным зрачком открылся. Сразу, целиком, как открывается затвор фотоаппарата. Зрачок сузился, поймав свет. Сфокусировался. На Джине.

Низкое, утробное рычание раскатилось по каньону.

Два других карнотавра подняли рогатые головы. Одновременно, синхронно, как поднимаются антенны радара, когда засекли цель.

Доминант на гусенице бульдозера развернулся всем телом, и ржавый металл под ним застонал, прогибаясь. Его шрамированный бок вздулся от напрягшихся мышц, задние лапы упёрлись в гусеницу, готовые к рывку.

Три машины для убийства, выкованные эволюцией за миллионы лет, зафиксировали Джина. Сингапурец стоял в десяти метрах от ближайшего, на открытом пространстве между обломками ржавого бульдозерного отвала и бортом самосвала. Короткий пистолет-пулемёт в руках. Шестьдесят килограммов лёгкого аватара против девяти тонн зубов, рогов и мышц.

Пальцы сжали пульт.

Резиновая крышка отлетела. Красная кнопка упёрлась в подушечку большого пальца. Я вдавил её до щелчка.

Щёлк.

Глухой пластиковый звук. Палец чувствовал, как пружина под кнопкой сжалась и отпустила. Контакт замкнулся. Радиосигнал ушёл из передатчика.

Тишина.

Ни взрыва. Ни вспышки. Ни грохота. Красный диод на канистре под экскаватором продолжал мирно мигать в полумраке.

Я нажал ещё раз. Щёлк. Пальцы побелели от силы, с которой я вдавливал кнопку, будто давление могло заставить радиоволну пролететь лишние полкилометра через каменные стены каньона.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ничего.

— Шеф! — раздался голос Евы в голове, резкий, с той вибрацией, которую я уже научился распознавать как панику ИИ. — Радиосигнал не проходит! Магнитная аномалия каньона поглощает частоту! Помнишь, Кот говорил про магнитные породы? Детонатор не видит пульт! Мёртвая зона!

Магнитная аномалия. Тот самый каньон «Ржавая Пасть», через который мы ехали сутки назад, потому что его магнитные породы глушили корпоративные сканеры. Тогда это спасло нам жизнь. Сейчас убивало.

Я опустил пульт. Бесполезный кусок пластика с красной кнопкой и разряженной надеждой. Посмотрел в монокуляр.

Джин стоял один. Маленький серый силуэт на фоне ржавого железа. Пистолет-пулемёт направлен на ближайшего карнотавра, и ствол казался тонким, жалким, нелепым перед мордой, которая была шире его плеч.