[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 23

Облака ползли за бортом молочной мутью, и в салоне конвертоплана установилась та специфическая тишина, которая наступает после большого шторма, когда все живы, все устали и никто ещё не придумал, что сказать.

Гул турбин. Мерное посвистывание вентиляции. Тихое хныканье женщины из лаборантов, лежавшей на скамье, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами.

Запах в салоне был густым: пороховая гарь, от которой першило в горле, мицелиевая слизь с её прелым грибным духом, кровь, подсыхающая на рифлёном полу, и озон от перегревшейся электроники щитка, в который впивался кабель Пастыря. Коктейль, от которого в мирное время вызывали бы токсикологов, но здесь на него никто не обращал внимания, потому что к запаху привыкаешь после первых двух вдохов, а на третьем он становится фоном, частью реальности, которую нет сил менять.

Алиса перевязывала раненого охранника, того самого, с пустыми глазами, и её руки двигались на автопилоте хирургической памяти, быстро, точно, не глядя, потому что взгляд был направлен совсем в другую сторону.

Я сидел на рифлёном полу, привалившись спиной к переборке, и держал Ядро в ладони. Кристаллизованная чёрная сфера, с мой кулак размером, пульсировала багровым светом в глубине. Тяжелее, чем должен быть камень такого размера. Плотность, которая не укладывалась в привычные категории минералогии. Хотя какая минералогия, когда речь идёт о биологическом процессоре, выращенном грибницей инопланетного сверхорганизма.

Напротив, в трёх метрах, на полу лежала Кира. Лицом вниз, руки стянуты за спиной пластиковой стяжкой, щека прижата к рифлёному металлу. Укус Шнурка на икре уже не кровоточил, засох бурой коркой между бронепластинами, и по тому, как Кира старалась не двигать правой ногой, было видно, что маленький троодон поработал на совесть.

Дюк сидел рядом на ящике, скрестив массивные руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз с выражением человека, который охраняет ядовитую змею и точно знает, что если отвернётся, она укусит.

Сашка сидел справа от меня, привалившись к тому же куску переборки, и растирал ушибленное плечо. Джин стоял у входа в кабину, прислонившись к косяку, скрестив руки. Кот так и не вылез из своего угла.

Шнурок лежал у моих ног, положив морду на передние лапы, и его жёлтые глаза следили за Кирой с ленивой, сытой настороженностью хищника, который уже попробовал добычу на вкус и остался доволен.

— Объясни мне одну вещь, — сказал я, глядя на Киру. — Зачем Синдикату камень, если Пастырь и так контролировал всю фауну на планете?

Кира молчала секунд пять. Потом повернула голову, прижавшись другой щекой к полу, и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах не было злости. Холодный, оценивающий взгляд профессионала, который потерял фигуру, но ещё не проиграл партию. Я знал этот взгляд. Видел его у пленных командиров в Судане, у перехваченных диверсантов под Алеппо. Взгляд человека, который прикидывает, какую информацию можно обменять на улучшение условий.

— Пастырь был инструментом, Кучер. Полезным сумасшедшим. — Голос ровный, глуховатый от неудобного положения. — Он слился с планетой, потому что верил в свою великую эволюцию. Фанатик, помешанный на единении с биосферой. Синдикату его религия была до лампочки.

Она шевельнула плечами, проверяя стяжку. Пластик врезался в запястья, и на коже вокруг уже наливались сизые полосы.

— Синдикату нужна технология, — продолжила она. — Ядро это биологический квантовый процессор. Живая вычислительная матрица, которая управляла целым Ульем, координировала тысячи мутантов одновременно. Тот, кто расшифрует его архитектуру, получит ключ к производству «Берсерка» нового поколения. Стимулятор, который не выжигает нервную систему оператора. Идеальные солдаты-аватары, которые регенерируют в бою, подчиняются командам, не бунтуют. Плюс полный контроль над местной фауной. Приручённые тираннозавры вместо БТРов. Кетцалькоатли вместо вертолётов.

Она усмехнулась. Тонко, одним уголком рта.

— Монополия, Кучер. Тот, кто это получит, выкинет «РосКосмоНедра» с рынка за одно десятилетие. Праймий станет побочным продуктом. А настоящая валюта будет ходить на четырёх лапах и летать на перепончатых крыльях, — закончила Кира.

Я повертел Ядро в пальцах. Багровая пульсация стала чуть ярче, словно камень чувствовал разговор о себе и решил поучаствовать. Шнурок поднял морду, ткнулся носом в мою ладонь и тихо заскулил, тянясь к чёрной сфере, как тянулся к ней всегда, с тех пор как мы вытащили её из мёртвой Матки в шахте, и в этом инстинктивном, генетическом притяжении было что-то, что я пока не мог объяснить.

— Она врёт, Корсак, — послышался голос Алисы. Тихий, усталый, надтреснутый.

Она закончила перевязку, села на пол рядом с раненым и вытерла руки о штанины, оставив на ткани бурые разводы.

— Или просто не знает всей правды, — добавила Алиса.

Кира скривилась. Дюк покосился на Алису, потом на меня. Сашка выпрямился.

— Расскажи, — сказал я.

Алиса помолчала. Потёрла переносицу большим и указательным пальцем. Парень с пневмотораксом спал рядом с ней, и ровное дыхание раненого, которого она собственными руками вытащила из смерти час назад, казалось, придало ей решимости.

— Я не полевой хирург, Корсак. Вернее, не только. — Она опустила руки на колени. Пальцы подрагивали. — На Земле я была ведущим нейробиологом проекта «Химера». Второй отдел, лаборатория адаптивных нейроинтерфейсов. Я разработала прототипы нейронных мостов, те самые, на основе которых потом сделали прошивку «Генезис».

— Шеф… — Голос Евы в голове был тихий. Напряжённый.

Я мысленно попросил подождать.

— Изначальная задача была простой, — продолжала Алиса, и голос её обрёл ту ровную, отстранённую интонацию, которой учёные пользуются на конференциях, когда докладывают о результатах, вывернувших им душу наизнанку. — Ускорить регенерацию аватаров в полевых условиях. Мы изучали, как биологические нейросети местной фауны обрабатывают сигналы регенерации, и пытались адаптировать эти алгоритмы для человеческих нейрочипов. Красивая наука. Чистая. Я была идиоткой и верила, что она останется чистой.

Она замолчала на секунду. Конвертоплан качнулся на воздушной яме, и раненый на носилках застонал.

— Потом проект забрали у нас и передали военным. Штерну. — При этом имени лицо Алисы дёрнулось, коротким непроизвольным спазмом. — Он решил, что адаптировать алгоритмы слишком долго. Проще скрестить напрямую. Человеческие нейросети с динозавровыми. Живые гибриды, управляемые через мицелиевую сеть.

В салоне стало тихо. Даже женщина-лаборант перестала хныкать.

— Я видела результаты. Операторов, вживлённых в динозавров. Людей, у которых сознание было размазано между человеческим мозгом и рептильным стволом. — Алиса говорила ровно, монотонно, глядя на свои руки. — Они кричали, Корсак. Одновременно двумя глотками. Человеческим ртом и зубастой пастью. Два голоса в унисон. Когда я закрывала глаза, мне казалось, что стены лаборатории ревут…

Она оборвала себя. Сглотнула. Тишина в салоне стала вязкой, как мазут.

— Я попыталась слить данные парламентской комиссии на Земле. Собрала доказательства, зашифровала, нашла канал через старого однокурсника в министерстве. Меня раскрыли на третий день. — Алиса усмехнулась, коротко, горько, усмешкой человека, который давно пережил собственное поражение и носит его привычно, как старый шрам. — Тюрьма или контракт «Омега». Мне стёрли часть допусков, обнулили научные публикации и сослали сюда, на «Четвёрку», штопать расходников. Нейробиолог с тремя патентами и индексом цитирования выше крыши, который три года подряд зашивает порезы и меняет дешёвые чипы в медблоке размером с чулан.

Контракт «Омега». Я вспомнил, как Док спрашивал её об этом в «Мамонте», и как она отрезала: «Закрой тему». Теперь тема открылась сама, и внутри оказалось ровно то, что я подозревал с самого начала. Слишком хорошие руки для полевого медика. Слишком точные разрезы. Слишком глубокое знание нейроинтерфейсов, проявляющееся каждый раз, когда она чинила мой аватар.

Нейробиолог, запертая в клетке контракта, как запирают птицу, которая умеет летать, чтобы она не улетела с чужими секретами.

Алиса посмотрела на Ядро. Багровый свет окрасил её усталое лицо в красноватые тона.

— Ядро это не просто квантовый процессор, Кучер. Это живой архив. В нём записана полная структура мицелиевой сети, все алгоритмы управления, все протоколы регенерации. Всё, что Штерн и его люди пытались получить вручную, расчленяя живых операторов. — Она помолчала, и следующие слова произнесла с тяжёлой, уставшей уверенностью человека, который знает свою область лучше всех в этом салоне. — Корпоративные боссы на Орбите удавятся, но не дадут ему пропасть. Для них это не камень. Это миллиарды кредитов, запечатанные в скорлупу.

Я молча перекатил Ядро с ладони на ладонь. Пульсирующее. Тяжёлое.

Миллиарды кредитов. Рабские контракты. Парламентские комиссии. Гибриды, кричащие двумя глотками. Мой сын, сидящий рядом, живой, с ушибленным плечом и грязным лицом. Двадцать три спасённых специалиста в этом салоне. Связанная наёмница на полу. Маленький троодон, лижущий мне пальцы. И чёрный камень в ладони сапёра, который за всю жизнь не заработал и десятой доли того, что стоила эта штука.

Идеальный рычаг. Нужно только найти точку опоры.

Сапёры не ищут чудес. Сапёры ищут точки напряжения.

— Командир! — Фид крикнул из кабины. — На радаре засветка! Нас ведут орбитальные системы наведения. И… рация ожила. Защищённый канал!

Я убрал Ядро в подсумок. Застегнул клапан. Поднялся, и колено хрустнуло. Нога почти не держала, но я дошёл до кабины, опираясь о переборки, чувствуя, как вибрация корпуса передаётся через ладони, через плечи, через весь побитый, изношенный каркас «Трактора». Упал в кресло второго пилота.

Приборная панель мерцала зелёными и жёлтыми индикаторами, а на центральном экране радара ползла яркая отметка, висевшая точно за хвостом конвертоплана на расстоянии сорока километров. Орбитальный зонд слежения. Или ракетный перехватчик. Или и то, и другое.

Отметка держала дистанцию, не приближаясь, не отдаляясь, просто шла следом.

Рация шипела на защищённом канале. Я взял тангенту. Холодный ребристый пластик лёг в ладонь привычно. Нажал кнопку передачи.

— Кучер на связи, — проговорил я.

Пауза. Треск статики. Потом голос. Знакомый, хриплый, злой.

— Рома, твою мать.

Гриша. Майор Григорий Епифанов. Мой старый боевой друг, честный служака, зажатый рамками гнилой системы. И сейчас его голос звучал так, как звучит голос человека, которого разбудили среди ночи и сообщили, что его лучший друг ограбил банк.

— Орбита приказала сбить вас над горами. Вы угнали борт, нарушили дюжину директив, у вас на борту неопознанные гражданские и труп радарной системы. Сдавайтесь, я попробую выбить вам трибунал вместо расстрела на месте, — спешно объяснил он.

Я смотрел на радарную отметку. Сорок километров. На этой высоте перехватчик догонит конвертоплан за три минуты. Ракета «воздух-воздух» долетит за тридцать секунд.

Три минуты. Или меньше. В зависимости от того, насколько нервный палец лежит на кнопке пуска.

Но нервный палец это про солдат. А на Орбите сидят не солдаты. На Орбите сидят менеджеры. Люди, которые считают деньги быстрее, чем пули летят. И для них двадцать семь собственных специалистов в салоне этого конвертоплана стоят дороже, чем ракета, которая их убьёт. Потому что ракету можно списать, а иски от семей и скандал в прессе списать нельзя.

Вот она. Точка напряжения.

— Гриша, — сказал я ледяным тоном. — Я знаю, что Орбита слушает канал. Пусть слушают. Внимательно.

Тишина в эфире. Только тихое потрескивание статики.

— На борту двадцать семь спасённых специалистов'РосКосмоНедра', которых Корпорация бросила на «Востоке-5» умирать. Доктор Алиса Скворцова, ведущий нейробиолог проекта «Химера», автор трёх патентов на нейроинтерфейсы, которые ваши люди у неё украли. Живая наёмница Синдиката «Семья», готовая к допросу, — я сделал паузу. Долгую, выверенную. Потому что следующее слово стоило больше, чем всё, что я произнёс до этого. — И Ядро Матки. Абсолют.

Тишина стала другой. Плотной, звенящей. Я почти слышал, как на Орбите кто-то уронил стакан.

— Гриша, Ядро лежит в канистре. Вокруг него полкило бризантной взрывчатки и радиодетонатор, завязанный на мой пульс, — добавил я.

Это было враньё. Но радиодетонатора на пульсе не существовало. Однако люди на Орбите не знали этого. А проверять блеф ракетой «воздух-воздух», когда в салоне их специалисты и бесценный биологический артефакт, было бы… непопулярным решением. Даже для корпорации, которая списывала целые базы.

— Если конвертоплан тряхнёт от ракеты, или если мой аватар умрёт, Ядро превратится в пыль. Миллиарды кредитов и годы исследований Корпорации сгорят за полсекунды, — сказав это, я ненадолго замолчал.

Представил, как на Орбите сейчас переглядываются люди в дорогих костюмах. Как кто-то тянется к калькулятору. Как у кого-то потеет лоб. Хорошее было представление. Почти компенсировало сломанное колено и пулевую борозду на визоре.

— Мои условия. Зелёный коридор до Орбитального Шпиля. Экстренный подъём на Землю для всего экипажа и спасённых специалистов. Полная аннуляция контрактов «Омега» для доктора Скворцовой и Василия Котова. По миллиону кредитов подъёмных на земные счета для трёх бойцов моей группы: Фида, Дюка и Джина. Чистые документы для моего сына Александра Корсака и для меня.

Я выдержал паузу. Считать я умел. И знал, что люди на том конце канала тоже умеют. Стоимость Ядра, по самым скромным оценкам Евы, исчислялась суммой с девятью нулями.

Мои требования тянули от силы на семь. Два порядка разницы. Выгодная сделка. Даже очень выгодная. Настолько выгодная, что отказ от неё был бы прямым свидетельством идиотизма, а на Орбите, при всех их недостатках, идиотов не держали.

— В обмен Корпорация получает Ядро Абсолют и живую шпионку Синдиката для допросов. Камень за билеты домой. Справедливая цена, — закончил я.

Тишина.

Десять секунд. Двадцать…

Я смотрел на радарную отметку. Она не двигалась. Не приближалась. Зависла на сорока километрах, как повисает занесённый для удара кулак, когда человек вдруг понимает, что бить, может быть, не стоит.

Тридцать секунд. Минута.

Фид рядом сидел неподвижно, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. Из салона за моей спиной не доносилось ни звука. Даже турбины, казалось, притихли, хотя это, конечно, была иллюзия, потому что турбинам наплевать на человеческие драмы, они просто крутятся и жгут топливо.

Рация щёлкнула.

— Они согласны. Идите на Шпиль. — Голос Гриши был сдавленным, придушенным, как голос человека, который говорит сквозь стиснутые зубы и не верит в то, что произносит. — Не взорви эту хрень, Рома!

Я положил тангенту и откинулся в кресле второго пилота. Позволил себе закрыть глаза на три секунды. Целых три секунды, за которые мир не обрушился, никто не умер и ничего не взорвалось. Роскошь, которую я не мог себе позволить последние двое суток.

На четвёртой секунде мир обрушился.

Началось с правого колена. Разбитый шарнир, который я игнорировал с момента боя в коллекторе, провернулся в последний раз и заклинил окончательно. Боль пришла не волной, а взрывом, ярким, белым, выжигающим, как термитная шашка, вспыхнувшая внутри сустава. Она выстрелила вверх по бедру, прошила поясницу и добралась до позвоночника за полсекунды.

Я вцепился в подлокотники кресла. Пальцы «Трактора» смяли алюминиевые трубки, как пластилин.

Потом ударила вторая волна. Из разбитого колена хлынула синяя синтетическая жидкость, потекла по голени, заполняя щели между бронепластинами, капая на пол кабины. Утечка гидравлики. Та самая, которую Ева ставила в очередь ремонта ещё три часа назад и которую я отодвигал, потому что были дела поважнее.

Дела кончились. Колено предъявило счёт.

Тело «Трактора» забилось в конвульсиях. Мышцы свело судорогой, и я сполз с кресла на пол кабины, ударившись затылком о панель приборов. Фид отшатнулся, вцепившись в штурвал, чтобы конвертоплан не мотнуло.

— Шеф! Критическая перегрузка нейромагистралей! Болевой шок каскадирует через позвоночные каналы! — испуганно прокричала в моей голове Ева. — Капсула на Земле фиксирует предсмертную агонию аватара. Твоё настоящее тело… Шеф, сердце пятидесятипятилетнего мужчины не справляется с фантомным болевым потоком. Тахикардия. Аритмия. Если аватар сейчас вырубится, тебя убьёт инфаркт до того, как техники вскроют капсулу. А детонатор…

Взрывчатка в канистре. Если мой пульс остановится…

Блеф. Радиодетонатора на пульсе не существовало. Но Ева не знала об этом, потому что я не стал ей говорить. Впрочем, инфаркт на Земле убил бы меня вне зависимости от детонатора.

Забавно. Пережить армию мутантов, бронированного тираннозавра, затопленный генератор, стаю кетцалькоатлей и предательство снайпера, чтобы сдохнуть от изношенного колена и старого сердца. Бог, если он существует, обладает чувством юмора, достойным КВН.

— Корсак! — Алисыа уже была рядом, упала на колени на пол кабины, и её руки, ещё бурые от чужой крови, рвали застёжки нагрудной бронепластины «Трактора». — Док! Сюда! Быстро!

Док протиснулся в тесную кабину, его массивный корпус заполнил проход целиком, и он рухнул рядом, тяжело, как падает мешок с цементом.

— Нужно аппаратно заблокировать повреждённые нейромагистрали в позвоночнике, — Алиса говорила быстро, отрывисто. — Отсечь болевой поток от шейного канала. Иначе каскад дойдёт до базового нейрочипа и выжжет синхронизацию.

— Анестезия? — Док уже рылся в медицинской сумке.

— Нет анестезии. Ингибиторы отключены. Режем по живому.

Конечно. Я сам попросил Еву отключить ингибиторы ещё в бункере, чтобы чувствовать каждый датчик «Трактора» в бою. Гениальное решение. Стратегическое. Я бы похлопал себе, если бы руки не сводило судорогой.

Алиса достала скальпель. Тот самый, которым час назад вскрывала грудную клетку парня с пневмотораксом. Лезвие блеснуло в свете приборной панели.

— Переворачивайте его, — скомандовала Алиса.

Док и кто-то ещё, кажется Джин, перевернули меня на живот. Лицо впечаталось в рифлёный пол кабины, и холодный металл обжёг щёку, и я чувствовал каждую выпуклость, каждую насечку противоскользящего покрытия, потому что ингибиторы боли были отключены и тактильная чувствительность выкручена на максимум.

Алиса вскрыла шейный порт.

Ощущение было, как если бы кто-то воткнул раскалённую отвёртку в основание черепа и начал ею проворачивать. Скальпель рассёк синтетическую кожу вокруг металлической розетки, обнажив переплетение оптических проводов и синтетических нервных волокон, мерцающих голубоватыми искрами. Некоторые провода искрили, выбрасывая мелкие жёлтые вспышки, и от них несло палёной изоляцией.

Синяя синтетическая жидкость сочилась из разреза, заливая пальцы Алисы, и Док хирургическими зажимами перехватывал рвущиеся сосуды, пережимая один за другим, ворча что-то неразборчивое сквозь стиснутые зубы.

— Сашка! — Алиса не обернулась. — Ко мне. Фонарь. И руки.

Сашка. Я не видел его, потому что лежал лицом в пол, но слышал, как он упал на колени рядом, как зашуршала ткань комбинезона, как щёлкнул тактический фонарь, и яркий белый луч ударил в открытую рану, и Алиса выдохнула одобрительно.

— Свети сюда. Видишь голубой жгут? Перехвати его пальцами. Двумя. Зажми и держи, не отпускай, — командовала она.

Пальцы Сашки вошли в рану. Я почувствовал их. Они скользнули по мокрым от синей жидкости проводам и нащупали нужный жгут. Сжали. Осторожно, но крепко.

Боль не ушла. Но стала другой. Тупой, далёкой, управляемой, как становится управляемым пожар, когда перекрываешь ему кислород.

— Держу, — это был голос Сашки. Хриплый, но ровный. Ровнее, чем я ожидал.

— Теперь кусачки. В сумке Дока, правый карман. Видишь обгоревший узел? Чёрный, оплавленный, похож на пережжённый предохранитель. Его нужно вырезать. Перекуси провод с обеих сторон узла, — продолжала Алиса.

Я лежал лицом в рифлёный пол и слушал, как мой сын оперирует мой позвоночник. Кусачки щёлкнули. Раз. Провод лопнул с тонким звоном. Ещё щелчок. Второй провод.

Обгоревший узел выпал из раны и мокро шлёпнулся на пол рядом с моим лицом. Маленький чёрный комок оплавленных синтетических нервов, размером с ноготь, от которого моё настоящее тело на Земле чуть не умерло от инфаркта.

Боль отступила. Не ушла полностью, нет, она затаилась где-то в глубине. И я вдохнул. Полной грудью. Первый нормальный вдох за… я не помнил, сколько минут прошло.

— Синхронизация стабилизирована, шеф, — тихо обозначила Ева. — Телеметрия капсулы в норме. Пульс выравнивается. Вы доживёте до Земли.

Я перевернулся на спину. Потолок кабины качался, и лампы расплывались мутными белыми пятнами. Повернул голову.

Сашка сидел на коленях рядом, и его руки были по локоть в синей жидкости, и кусачки Дока свисали из правой ладони, и на его грязном лице играла та же надломленная, неуверенная улыбка, которую я видел после выстрела из ШАКа.

Я кивнул ему. Медленно, тяжело, одним коротким движением, в которое уместилось всё, что я не умел сказать словами.

— Я же говорил, батя. — Сашка утёр лоб предплечьем, размазав по нему синюю полосу. — Я хороший ассистент.

Инженерные гены. Что тут скажешь.

Шпиль я увидел через лобовое стекло кабины за двадцать минут до посадки. Он поднимался из-за горизонта, как игла, воткнутая в небо, тонкая ослепительная линия, уходящая вверх, в облака, через облака, за облака, туда, где атмосфера Терра-Прайм переходила в космическую черноту и где висела орбитальная станция «РосКосмоНедра», связанная с поверхностью этим невозможным, дерзким стержнем из углеволокна и титана.

Орбитальный Лифт. Билет домой.

Конвертоплан снижался плавно, и Фид вёл машину осторожно, по прямой, без манёвров, потому что где-то за хвостом всё ещё висела радарная отметка, и заставлять нервничать пилотов перехватчиков было бы глупо.

Мы прошли три контрольные зоны, на каждой рация оживала, сухой военный голос подтверждал «зелёный коридор», и Фид отвечал коротко, по уставу, как примерный мальчик.

Посадочная площадка Шпиля оказалась совсем другим миром. Хром, белый пластик, стерильность. После ржавчины, крови и грибного налёта Мёртвой зоны белизна посадочного терминала била по глазам, как софит в лицо пещерному жителю. Бетон здесь был гладким, ровным, без единой трещины. Разметка свежая, яркая. Указатели на трёх языках. Воздух пах дезинфекцией и кондиционированной прохладой.

Конвой СБ Корпорации уже стоял на площадке. Двенадцать бойцов в белой керамической броне, выстроенных полукругом, и автоматы опущены, но руки на цевьях, и глаза за тактическими визорами следили за аппарелью конвертоплана, которая опустилась с гидравлическим вздохом, выпустив из чрева облако спёртого воздуха, пахнувшего кровью, порохом и мицелиевой слизью.

Я спустился по рампе первым. Прихрамывая, опираясь на импровизированный костыль из обломка крепёжной стойки, который Джин вырезал из салона для меня, пока мы летели. Правая нога волочилась, шарнир заклинен, синяя жидкость всё ещё сочилась из-под наколенника, оставляя на белоснежном бетоне посадочной площадки дорожку голубых капель.

Корпоративный «пиджак» ждал внизу. Невысокий мужчина в сером костюме, с причёской, которая стоила дороже моего месячного довольствия, и с глазами бухгалтера, считающего чужие нули. Рядом стояли двое в лабораторных халатах, и свинцовый контейнер на каталке, с биозащитной маркировкой, открытый, ждал свой груз.

Я достал Ядро из подсумка. Последний раз почувствовал его тепло, его пульсацию, живую, ритмичную. Положил в контейнер. Крышка закрылась с мягким щелчком вакуумного замка.

«Пиджак» кивнул, и его бухгалтерские глаза на секунду расширились, когда контейнер оказался у него в руках, потому что даже бухгалтеры чувствуют, когда держат предмет стоимостью с годовой бюджет небольшой страны.

Фид и Дюк вывели Киру. Она шла между ними, со связанными за спиной руками, и лицо её было каменным, и она не сопротивлялась, не говорила, просто переставляла ноги по белому бетону, как переставляет ноги человек, который уже просчитал все варианты и пришёл к выводу, что дёргаться бессмысленно. Бойцы в белой броне приняли её молча, и увели.

На датападах «Ископаемых» звякнули уведомления. Одновременно, три тихих мелодичных сигнала.

Дюк посмотрел на экран. Посмотрел ещё раз. Потом запрокинул голову и заржал. Громко, во всё горло, и этот смех отскочил от белых стен терминала и ушёл в небо, и бойцы конвоя вздрогнули, а «пиджак» отступил на шаг.

— Миллион! — Дюк потряс датападом. — Мать мою за ногу, миллион на счету! Мамка новую крышу на дом получит!

Джин посмотрел на свой экран. Прочитал. Убрал в карман. Повернулся ко мне и поклонился. Коротко, скупо, одним наклоном головы, и тем молчаливым поклоном, которым в его культуре благодарят за спасённую жизнь.

Фид подошёл последним. Вытянул руку. Я пожал её, и его хват был крепким, жёстким, хватом человека, который начинал подручным предателя Гризли, а заканчивал пилотом угнанного конвертоплана и полноправным бойцом «Ископаемых».

— Было честью работать с тобой, командир, — сказал он.

Я кивнул. Слова опять застряли где-то между глоткой и языком.

Алиса уходила с медиками, которые уже грузили раненых на каталки. Она обернулась у входа в терминал. Посмотрела на меня. Не улыбнулась, но в её глазах что-то изменилось. Контракт «Омега» больше не существовал. Она кивнула мне, одним коротким движением, и исчезла в белых коридорах терминала, свободная.

Док шёл за ней, придерживая носилки с парнем, которому мы вдвоём спасли жизнь на полу трясущегося конвертоплана, грязными пальцами и хирургической трубкой, и Док обернулся и показал мне большой палец, и его широкое лицо расплылось в ухмылке, которая говорила: «Мы оба знаем, что это было дерьмо, но мы справились».

Васька Кот выбрался из конвертоплана последним. Дошёл до белого бетона терминала, рухнул на колени и поцеловал пол. Второй раз за день. В этот раз пол был стерильным, и слёзы Кота падали на поверхность аккуратными прозрачными каплями, совсем не похожими на те грязные, обильные, некрасивые рыдания на взлётной площадке.

Гриша ждал у входа в лифтовой терминал. Майор Григорий Епифанов, в полевой форме, с нашивками «Восток-4», с усталым лицом.

— Рома, — сказал он, и в его голосе было что-то, чему я не мог подобрать названия. Облегчение? Злость? Уважение? Всё сразу?

Я посмотрел вниз.

Шнурок сидел у моих ног. Маленький серо-зелёный троодон, с бурыми пятнами засохшей крови на морде. Он жался к ноге «Трактора», прижимаясь всем телом к бронепластине голени, и тихо, жалобно пищал, и его жёлтые глаза смотрели на меня снизу вверх с тем выражением, которое бывает только у существ, привязанных к тебе настолько, что разлука для них равна смерти.

Карантин. Биологические объекты Терра-Прайм не подлежат транспортировке на Землю. Параграф 7, подпункт 3, протокол межпланетного карантинного контроля.

Я знал это с самого начала. Знал, когда подбирал его в свинцовом ящике лаборатории мародёров. Знал, когда кормил крекером с «говяжьей» пастой. Знал, когда он вцепился в икру Киры, защищая вожака.

Я присел. Колено «Трактора» скрипнуло, протяжно, жалобно, в унисон с писком Шнурка. Погладил его по загривку. Пальцы прошлись по мелким, тёплым чешуйкам, по жёсткому гребешку на затылке, и Шнурок ткнулся мокрым носом мне в ладонь и лизнул шершавым языком.

— Присмотри за ним, Гриша. — Мой голос оказался хриплым. Наверное, от пороховой гари. Или от пыли. Или ещё от чего-то, чему я не собирался давать название. — Он лучше многих людей. Жрёт сухпайки, чует мины.

Гриша усмехнулся. Негромко, устало.

— Будет сыном полка на «Четвёрке». Сержантом сделаю. — Он присел, протянул руку. Шнурок обнюхал его пальцы, фыркнул, но не отпрянул. — Двигай, Рома. Лифт ждать не будет.

Я встал. Отвернулся. Сделал шаг к лифтовому терминалу. Потом ещё один.

Не оглядывался.

Потому что сапёры не оглядываются.

Темнота. Ощущение падения, долгого, мягкого, бесконечного, как падаешь во сне, когда знаешь, что внизу нет дна, и от этого знания должно быть страшно, но почему-то не страшно, потому что падение и есть покой.

Потом звук. Шипение. Механическое, медицинское, знакомое.

Крышка капсулы поднялась с пневматическим вздохом, и свет ударил по глазам, резкий, неоновый, белый, совершенно не похожий на густое жёлтое солнце Терра-Прайм. Я зажмурился. Открыл глаза снова. Зажмурился опять.

Потолок. Белый, пластиковый, с встроенными лампами. Логотип «РосКосмоНедра» на потолочной панели, знакомый белый щит с синей молнией.

Москва. Земля. Центр переноса сознания.

Я попытался сесть.

Тело не послушалось. Не так, как не слушался изношенный «Трактор» с его люфтящими суставами и перегретыми сервоприводами. Иначе. Тяжело, вязко, как двигаешься сквозь холодный мёд.

Руки были слабыми, тонкими, с набухшими венами на тыльной стороне ладоней и старческими пигментными пятнами, которых я не помнил. Колени ныли, обычной, знакомой, артритной болью пятидесятипятилетнего мужчины, который провёл на войнах больше лет, чем дома. Спина ломила. Седые волосы прилипли ко лбу, мокрые от конденсата капсулы.

Воздух пах пылью и озоном. Настоящий земной воздух, сухой, с привкусом кондиционера и бетонных стен. Без запаха джунглей, серы, крови, грибницы. Стерильный, безвкусный воздух цивилизации, в котором кислорода было ровно двадцать один процент, как положено, и от этой нормальности хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

Я сел. Медленно. Каждая мышца скрипела, как несмазанная петля. Тело казалось чужим, тесным костюмом, который когда-то был впору, а теперь жал в плечах и висел на бёдрах.

Соседняя капсула зашипела.

Крышка поднялась. Из белого нутра медленно, тяжело поднялся худой бледный человек с впалыми щеками и мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Он сел, качнувшись, опёрся руками о края капсулы.

Сашка.

Настоящий. Просто Сашка, какой он есть, лишённый брони и синтетических мышц аватара. Тридцатидвухлетний геолог с кандидатской по петрографии осадочных пород. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и недельной щетиной.

Живой.

Мы посмотрели друг на друга. В реальном мире, настоящими глазами, теми самыми, которые не усилены визорами, не подсвечены интерфейсами, не фильтрованы дефектоскопией.

Просто карие глаза пятидесятипятилетнего отца и серые глаза тридцатидвухлетнего сына, и между этими глазами лежали несколько лет разлук, два мира, армия мутантов, стая кетцалькоатлей, один предатель и один выстрел из крупнокалиберного карабина, который попал точно в грудной сустав летающего ящера с плеча, служившего сошкой.

Сашка протянул руку. Тонкую, настоящую, с длинными пальцами геолога.

Я взялся за неё. И мы помогли друг другу выбраться из капсул.

Ноги подкашивались. У обоих. Мы стояли на кафельном полу центра переноса, держась друг за друга, два мужика в одноразовых медицинских комбинезонах, босые, мокрые, качающиеся, как два дерева на ветру.

Я похлопал сына по плечу. Худому, костлявому, настоящему плечу, которое ещё два часа назад держало на себе двенадцать килограммов крупнокалиберного карабина.

— Поехали домой, Сашка. Нам нужно купить новый торцевой ключ на семнадцать, — сказал я, понимая, что никогда не забуду этого месяца жизни на другой планете.

От авторов:

Дорогие друзья, серия про динозавров подошла к концу. Мы первый раз пробовали себя в таком формате и нам понравилось, возможно когда-нибудь повторим.

Делитесь впечатлениями в комментариях, нам интересно зашло ли Вам! Спасибо каждому из Вас за поддержку и терпение.

Встретимся на новых сериях!

Кстати, о них…

Мы недавно начали серию про Лекаря Фамильяров, выходит уже третий том.

Лучший лекарь попал в прошлое и открыл ветклинику. Спасает бракованных монстров, изящно унижает мажоров и пьёт чай. Осторожно: кот плюется кислотой!

Читать: https://author.today/reader/563677