[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 21

Первый кетцалькоатль спикировал через три секунды после слов Киры.

Я считал. Профессиональная деформация сапёра: когда мир рушится, мозг начинает отсчитывать секунды, потому что секунды это единственная валюта, которая ещё чего-то стоит.

Одна секунда. Гражданские замерли, задрав лица к небу, и в их глазах плескался тот белый, кипящий ужас, который обнуляет мышечную память и превращает взрослых людей в оленей перед фарами грузовика.

Две секунды. Крик. Женщина-биолог, та самая, которая минуту назад плакала от счастья на коленях, развернулась и побежала обратно к шахте лифта. За ней ещё двое.

Три секунды.

Тварь сложила крылья и рухнула вниз, как двенадцатиметровый кожаный зонт, захлопнутый кулаком великана.

Ударная волна прошла по площадке горизонтально. Бетонная пыль, мелкий щебень, обрывки упаковочной плёнки с ящиков в грузовом отсеке конвертоплана поднялись с земли и полетели параллельно поверхности, хлестнув по лицам. Двух гражданских сбило с ног, опрокинуло на бетон, и они покатились, нелепо загребая руками. Охранник с пустыми глазами, которого Алиса вела за локоть, рухнул на колени и накрыл голову ладонями.

Рёв ветра. Свист перепончатых крыльев, похожий на звук рвущегося мокрого брезента, только громче, мощнее, в ультразвуковом диапазоне, от которого заныли зубы и сдавило виски.

Густой, тошнотворный мускусный запах ударил в нос вместе с привкусом озона, и где-то на периферии сознания Ева вывесила предупреждение о токсичных летучих соединениях в выдыхаемом ящерами воздухе, но я смахнул уведомление, потому что токсикология меня сейчас интересовала примерно так же, как курс доллара к рублю.

Патронов не было. Ни одного. ШАК валялся на бетоне, пустой, бесполезный. Тактический нож на бедре. Против стаи летающих тварей с десятиметровым размахом крыльев нож годился примерно так же, как зубочистка против экскаватора.

Значит, работаем тем, что есть. А есть у нас сто тридцать килограммов инженерного аватара «Трактор» в разбитой броне и с одной нерабочей ногой.

Я заковылял к аппарели.

Конвертоплан стоял с опущенной рампой, и в чёрном провале грузового отсека метались тени. Раненые на носилках. Док, пригнувшийся над пациентом. Ящики с остатками снаряжения, закреплённые стропами на скобах пола.

Второй кетцалькоатль прошёл над площадкой на бреющем, и его зубастый клюв промелькнул в полуметре от столбиков ограждения. Когти задних лап, каждый длиной с моё предплечье, лязгнули по металлическим перилам и выдрали секцию ограждения, как выдирают гнилой зуб, легко, с хрустом, мимоходом. Обломок улетел в пропасть, кувыркаясь.

Я добрался до аппарели. Здоровая левая нога встала на рифлёный металл рампы, правая волочилась, и разболтанный шарнир колена проворачивался при каждом шаге, посылая вверх по бедру тупую сверлящую боль.

— Перк «Живой Домкрат», остаточный ресурс одиннадцать процентов. Хватит на сорок секунд фиксации, шеф. Потом сервоприводы встанут, — предупредила Ева.

Хватит.

Я развернулся спиной к салону, упёрся лопатками и поясницей в край аппарели. Активировал перк. Мышечные волокна левой ноги натянулись, затвердели, превратив конечность в бетонную опору. Спина вжалась в металл рампы, и я почувствовал, как сервоприводы поясничного отдела загудели на предельной нагрузке, фиксируя позвоночник в прямую несгибаемую линию.

Сто тридцать килограммов «Трактора» встали стеной.

Левая стальная рука потянулась к ближайшему гражданскому.

Мужик в рваном техническом комбинезоне бежал к аппарели, пригнувшись, закрывая голову руками. Бежал неправильно, зигзагом, спотыкаясь, и очередной порыв от крыльев пикирующей твари бросил его в сторону, развернул, чуть не уронил.

Мои пальцы сомкнулись на воротнике его комбинезона. Ткань натянулась, затрещала, но выдержала. Я дёрнул его на себя, протащил мимо, швырнул в темноту грузового отсека. Мужик влетел внутрь, ударился о ящик, охнул. Жив.

Следующий. Женщина, молодая, из лаборантов. Растрёпанная, с расширенными зрачками. Она подбежала сама, вцепилась в мою броню обеими руками и полезла вверх по рампе, перебирая ногами по рифлёному металлу. Я подтолкнул её в спину, направляя внутрь.

Третий. Четвёртый. Я хватал их за шиворот, за ремни, за что придётся, и запихивал в конвертоплан, как сапёр запихивает людей в укрытие при миномётном обстреле. Методично, грубо, не церемонясь. Церемонии стоят секунд, а время стоит жизней.

Сашка появился справа. Мой сын тащил на себе женщину-биолога, ту самую, с перебинтованной рукой. Она повисла на его плече, почти не переставляя ног, и Сашка волок её к аппарели, согнувшись, стиснув зубы, и его негнущиеся ноги подламывались на каждом шагу.

Тень упала на них сверху. Резко, мгновенно.

Я поднял голову. Кетцалькоатль заходил в пике прямо на Сашку, вытянув когтистые задние лапы вперёд, зубастый клюв был раскрыт, и в глубине длинной глотки пульсировала бурая грибница, как живой язык чужого организма.

Грохнуло.

Дюк стоял на краю рампы, широко расставив ноги штурмового аватара, дробовик в его руках ещё дымился. Картечь ударила тварь в грудь на расстоянии четырёх метров, разорвав серо-чёрную кожу и выбив фонтан густой кисловатой крови, которая брызнула веером и обдала Дюка с ног до головы. Ящер взвизгнул, судорожно дёрнул крыльями и отвернул в сторону, пройдя над головой Сашки так низко, что перепончатое крыло мазнуло его по затылку.

Дюк передёрнул цевьё. Ещё выстрел. Ещё. Он всаживал картечь в крылья, в шеи, в перепонки, не выбирая цели, просто создавая стену огня над рампой. Шесть патронов. Все, что были.

Справа затрещали короткие очереди. Джин бил из автомата по ближайшей тройке кетцалькоатлей, целясь в перепонки крыльев. Тонкая кожа рвалась, и отверстия от пуль расползались при каждом взмахе, превращаясь в рваные лохмотья, и одна из тварей завалилась набок, потеряв подъёмную силу, проскребла когтями по краю площадки и сорвалась в пропасть, хлопая дырявыми крыльями.

Я продолжал грузить людей. Руки работали. Мозг считал.

И отметил кое-что, от чего по позвоночнику прошёл холодок, не имевший отношения к ледяному ветру от крыльев.

Кира не стреляла.

Снайпер, положивший шесть тварей в коллекторе, прикрывавшая наши спины, хладнокровная, расчётливая Кира с безупречным глазомером и твёрдой рукой, сейчас не стояла на краю площадки с винтовкой наизготовку. Она была уже внутри. Одной из первых скользнула в грузовой отсек, и я краем глаза видел, как она заняла позицию у бокового пульта, рядом с панелью управления аппарелью. Тактически идеальное место. Контроль над входом и выходом из машины.

Снайпер должен прикрывать отход. Так написано в каждом полевом уставе, которых я начитался за тридцать лет службы. Снайпер уходит последним, обеспечивая огневое прикрытие для эвакуации группы.

Кира же ушла первой.

Мысль мелькнула и ушла, потому что Сашка наконец дотащил биолога до рампы, и я подхватил женщину свободной рукой, затянул внутрь. Сашка ввалился следом, споткнулся, упал на колено, и я видел, как его лицо исказилось от боли, в глазах плеснулось что-то мальчишеское, испуганное, то, что прячется под бронёй любого тридцатидвухлетнего мужчины, когда мир вокруг сходит с ума.

Последний гражданский. Затем Дюк запрыгнул на рампу, пустой дробовик болтался на ремне. Кисловатая кровь ящера стекала по его лицу и броне, и он утёрся предплечьем, размазав бурое пятно от виска до подбородка.

Я разблокировал сервоприводы и ввалился внутрь. Больная нога подвернулась, и я грохнулся на рифлёный пол грузового отсека. Металл загудел под весом «Трактора».

— Фид! — заорал я в сторону кабины, где мелькала спина нашего пилота-самоучки. — Рви вверх! Жги турбины!

Фид не ответил. Он просто ударил по кнопкам.

Четыре поворотных двигателя конвертоплана взвыли одновременно, и звук был такой, словно кто-то включил промышленную турбину прямо в замкнутом ангаре. Вибрация прошла через корпус, через пол, через мои кости и зубы. Машина дёрнулась, просела, задрожала всем корпусом, и на одно бесконечное мгновение я подумал, что перегруженный дропшип не взлетит, не оторвёт своё набитое людьми брюхо от бетона.

Но он оторвал.

Перегрузка вдавила всех в пол. Гражданские повалились друг на друга, раненый на носилках застонал, и привязные ремни на скобах заскрипели, удерживая груз. Меня прижало к рифлёному металлу, и повреждённое колено отозвалось яркой вспышкой боли, от которой потемнело в глазах.

Кира ударила по кнопке закрытия аппарели.

Створки пошли вверх, тяжёлые бронированные плиты, смыкающиеся, как челюсти. Площадка уходила вниз, проваливалась, и столбики ограждения, обломки перил, чей-то брошенный на бетоне автомат уменьшались, и ветер в проёме ревел, обжигая холодом.

Когти.

Гигантский кетцалькоатль, тот самый, центральный, с Пастырем на спине, ударил задними лапами по краю закрывающейся рампы. От удара корпус конвертоплана прошёл мелкой вибрацией, и я услышал хруст, скрежет, протяжный металлический стон. Бронированная плита аппарели сомкнулась на когтях твари, сминая, дробя, и кетцалькоатль рванулся назад с визгом, от которого заложило уши.

Когти обломились. Тварь отвалилась.

Но в образовавшуюся полуметровую щель между створками, туда, где бронеплита не дошла до упора, заклиненная обломками когтей, протиснулось нечто другое. Толстый, пульсирующий багровым светом кабель мицелия, влажный, покрытый мелкими присосками, живой, целеустремлённый. Он втянулся в щель, как змея в нору, и свист ледяного забортного воздуха ворвался в салон, ударив по лицам.

Аппарель клинило. Створки дрожали, гидравлика выла, пытаясь дожать, но кабель Пастыря уже был внутри, и бронеплита не могла сомкнуться до конца.

Думать об этом было некогда, потому что в следующую секунду конвертоплан заложил крутой левый вираж.

Тряска стала дикой. Фид вёл машину рывками, уворачиваясь от стаи, и каждый манёвр бросал незакреплённых людей по салону, как горох в жестяной банке. Кто-то кричал. Кто-то блевал. Ящики на стропах раскачивались, ударяясь о переборки.

А потом парень на носилках начал умирать.

Я увидел это раньше, чем услышал. Тот самый парень с рваной раной груди, которого Алиса перебинтовала в бункере, которого Фид и Дюк осторожно несли по рампе. Его лицо из бледного стало синим. Тело выгнулось дугой, и он забился, молотя пятками, и из горла вырывались хриплые, булькающие звуки.

Док рухнул рядом с ним на колени. Зрачки расширены, руки уже работают, рвут остатки перевязки.

— Напряжённый пневмоторакс! — заорал он сквозь рёв турбин и свист воздуха в щели аппарели, и голос его сорвался на хрип, как у человека, который точно знает, что сейчас произойдёт. — Воздух рвёт плевру, лёгкое схлопнулось! Сердце сейчас встанет!

Алиса уже была рядом. Упала на колени в лужу крови, которая растеклась по рифлёному полу из-под сбившейся повязки. Кровь была тёмной, густой, неправильной.

Скальпель появился в её руке. Медицинская сумка раскрыта, и Алиса рылась в ней левой рукой, доставая трубку от портативного гидротора Дока.

Конвертоплан тряхнуло так, что Алису бросило на переборку. Она ударилась плечом, скальпель едва не выскользнул из пальцев.

— Корсак! — Алиса обернулась ко мне, и её лицо было белым, залитым чужой кровью, и глаза горели той особенной лихорадочной сосредоточенностью, которую я видел только у хирургов и минёров в момент, когда ошибка стоит жизни. — Зафиксируй его! Пальцы в рану, раздвинь рёбра и заблокируй приводы! Мне нужен доступ!

Я перекатился к парню. Пол под коленями был скользким от крови, липнувшей к рифлёному металлу. Парень бился, и каждый конвульсивный рывок его тела гнал из раны толчок тёмной крови, и синева на его лице наливалась чернотой, и глаза закатывались, показывая желтоватые белки.

Стерильности не было. Мои пальцы были грязными, в бетонной пыли, в машинном масле, в кисловатой крови кетцалькоатля, которой меня обдало на площадке. Но стерильность убивает медленно, а пневмоторакс убивает прямо сейчас.

Я сунул пальцы левой руки в рану.

Ощущение было… я бы не хотел его описывать. Стальные пальцы «Трактора» раздвинули края рваной раны, нащупали обломки рёбер, острые, подвижные, скрежещущие друг о друга при каждом конвульсивном вздохе.

Я нащупал щель между сломанными рёбрами, зацепил их, развёл в стороны. Парень заорал. Вернее, попытался заорать, но вместо крика из горла вырвался мокрый клокочущий хрип.

— Ева, блокировка суставов левой руки! — мысленно велел я.

— Блокировка активирована, — в голове раздался её сухой голос.

Щелчок. Сервоприводы кисти, запястья и локтя замерли, превратив мою руку в стальную конструкцию, фиксирующую рёбра в развёрнутом положении. Живой хирургический ретрактор. Сапёр в роли медицинского инструмента. Прямо карьерный рост, о котором я мечтал.

Алиса нырнула в образовавшийся доступ. Скальпель прошёл по коже под рёбрами, сделал точный, быстрый, глубокий разрез, и из него с мерзким протяжным свистом ударила струя воздуха, пахнувшая гнилой кровью и чем-то кислым, органическим, от чего желудок подпрыгнул к горлу. Алиса вставила трубку. Протолкнула наконечник в плевральную полость, и трубка тут же наполнилась бурой жидкостью, воздух продолжал выходить со свистом, стравливая давление, которое сплющивало лёгкое и сдвигало сердце.

Парень судорожно вдохнул. Грудная клетка под моими пальцами расправилась, и рёбра сдвинулись, и я почувствовал, как лёгкое наполняется. Розовая пена выступила на губах. Синева на лице начала отступать, медленно, нехотя, как отступает прибой.

Кровь текла по моей броне, заливала предплечье, капала с локтя на рифлёный пол.

Док подсунул зажим, фиксируя трубку. Алиса выдохнула, откинула со лба прядь волос, мокрую от пота и крови, и её руки тряслись, мелко, часто, как трясутся руки человека, который только что вытащил чужую жизнь из пасти смерти голыми пальцами.

Жизнь спасена. Технически. Инженерией и хирургией. Так, как решаются все задачи в этом мире: грязными руками и холодной головой.

Я хотел разблокировать руку и вытащить пальцы из раны.

И тогда увидел кабель.

Багровый отросток мицелия Пастыря, просочившийся в щель заклиненной аппарели, не лежал на полу. Он полз. Медленно, целенаправленно, влажно поблёскивая в мигающем аварийном свете салона. Он змеился вверх по боковой стенке грузового отсека, обвивая рёбра жёсткости переборки, и мелкие присоски на его поверхности впивались в металл, оставляя бурые пятна.

Кабель двигался к техническому щитку конвертоплана, к пластиковой панели с маркировкой «ECU-7», за которой прятались шины данных бортовой электроники.

Кончик кабеля нащупал щель в панели. Впился.

— Шеф! — Голос Евы был таким, каким я его ещё не слышал. Тонкий, острый, как сигнал тревоги, пробивший все фильтры. — Биологическое вторжение в шину данных! Он перехватывает управление двигателями! Нас сейчас сбросят!

Я выдернул пальцы из раны парня. Алиса вскрикнула, прижала ладонь к разрезу, удерживая трубку. Док перехватил фиксацию.

Тактический нож. Левая рука сомкнулась на рукояти, выдернула лезвие из ножен на бедре. Два шага до щитка. Два шага на разбитой ноге, по скользкому от крови полу, в трясущемся салоне. Перерубить кабель у точки входа в панель, отсечь Пастыря от бортовой электроники, выиграть минуту, две, сколько хватит, чтобы Фид увёл машину из зоны досягаемости стаи.

Я рванулся. Больная нога подвернулась, прострелив колено жгучей болью, и я сделал один шаг, качнулся, выпрямился, сделал второй…

И упёрся лбом в холодный ствол пистолета.

Мир остановился.

Ствол был армейским ПМ, со стёртым воронением на мушке, с лёгким запахом оружейной смазки и пороховой гари, который я узнал бы из тысячи. Ствол был снят с предохранителя. Я слышал это по положению флажка, потому что тридцать лет с оружием учат слышать такие вещи кожей.

Я поднял глаза.

На Киру.

Она стояла между мной и техническим щитком. Пистолет в вытянутой руке, хват правильный, профессиональный, палец на спусковом крючке, а второй рукой она опиралась о переборку для устойчивости при тряске.

Глаза смотрели на меня в упор, и в них не было ничего. Холодные, плоские, пустые глаза снайпера, привыкшего смотреть на мир через прицел, где каждый человек превращается в силуэт, в мишень, в задачу, которую нужно решить нажатием пальца.

Те самые глаза, которые я так уважал.

Багровый кабель Пастыря пульсировал в сантиметре от её левого плеча, влажный, живой, мерно сокращающийся, как артерия. И не трогал её. Обтекал, как вода обтекает камень в русле, и в этом было всё, что нужно было знать.

Дюк дёрнулся. Я видел периферийным зрением, как здоровяк напрягся на дальней скамье, как его рука потянулась к пустой кобуре. Джин в кабине обернулся на звук. Кира перевела ствол вправо. На Сашку. Мой сын сидел на полу в трёх метрах от неё, с побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами.

Ствол вернулся ко мне.

— Так это ты, — сказал я. Голос был хриплым, севшим, чужим. — Ты слила координаты Ядра «серым». Ты мазала по тварям в коллекторе. Ты тянула время у завала.

Констатация фактов.

Кира даже не моргнула.

— Ничего личного, Кучер. — Её голос был ровным, деловым, почти скучающим, голосом человека, который озвучивает рабочий регламент. — Синдикату нужен Абсолют, а Пастырю нужен минерал. Вы просто мусор на путях большой эволюции. Брось нож. И отдай Ядро. Хозяин заберёт своё.

В разбитое стекло кабины я видел, как гигантский кетцалькоатль равняется с конвертопланом в воздухе, шагах в двадцати за бортом, и перепончатые крылья молотили воздух в одном ритме с нашими турбинами.

Пастырь стоял на его спине, ровный, спокойный, вросший в ящера багровыми кабелями, и его мёртвые чёрные глаза смотрели сквозь бронестекло прямо на Киру.

Внизу разверзлась пропасть. Конвертоплан летел над обрывом, и облака клубились где-то под брюхом машины.

Алиса, сгорбившись над спасённым парнем, прижимала ладонь к его груди и смотрела на Киру расширенными от ужаса глазами. Трубка в ране пузырилась розовой пеной.

А я стоял на коленях, с ножом в руке и дулом пистолета у лба, и понимал одно.

Я привёл в дом к собственному сыну худшего из возможных врагов. Впустил в ближний круг, накормил, обогрел, прикрывал спину. И враг оказался тем единственным человеком в группе, которому я доверял безоговорочно.

Сапёры не ошибаются дважды. Это старая присказка.

Значит, я больше не имею права на ошибку.