Возвращение в сказку

Мастер

Мы с женой собрались в лес за грибами, а корзинок свободных не оказалось.

— Сплести, что ли? — задумался я вслух.

— Материала-то у тебя под руками нету, — возразила мать.

— Болото рядом. Сбегаю, принесу сосновый чурак, наделаю лучины… И тебе корзину сплету.

— Ну гляди…

Я вышел в сени, чтобы взять пилу и топор, и увидел у нашего крыльца деда Ваню, который держал на плечах целую вязанку корзинок.

— Терхвут, терхвут! — сказал он улыбаясь.

— Доброе утро… Зверь на ловца бежит, — радуюсь. — Продаете?

— А то чего же я их ношу?! Надо?

— Я бы взял парочку.

— Плати два рубля.

Я отдал деньги, выбрал две корзины…

— Мужик на все руки от скуки! — с уважением отозвалась мама, когда дядя Ваня отошел от нашего дома. — И послухмянный. Только попроси чего, мигом сделает… И сам тебе принесет. Даром старый — восемь десятков отжил, а все еще легок на ногу, востер на глаз и чуток на ухо. Другой раз смотришь, рано поутру бежит из леса уже с мотком бересты или поленом сосняка для лучины. А то с кошелем за спиной на Сарозеро порыбачить. Без дела денька не усидит. Такой всю жизнь удалый…

Скоро мне понадобились берестяные лукошки для сбора ягод, и я не задумываясь направился в деревню Берег к дяде Ване. Благо, это от моих Нюргович всего в километре.

Дядя Ваня сидел на крыльце, обложенный мотками бересты, и плел кошель. В его руках дело двигалось так быстро, что пока я переводил дух с дороги, он выкинул к моим ногам готовую вещь. Я взял кошель в руки. Это была настоящая картинка.

— Ловко! — подивился я. — Хоть бери и сейчас же неси в музей.

— А чего, малец, удивляться, век сижу на этом деле, — с улыбкой ответил он.

Я осмотрелся. Вокруг него везде на полках стояли уже готовые лукошки, корзинки, лапти, кошели… Под скамейкой лежала толстая пачка лучины…

Предупредив мой вопрос, он заговорил:

— Покушать, да послаще, и старичкам хочется. Вот, брат, и приходится промышлять… Да, правду сказать, и от заказов нет отбою. Вот и ты ведь пришел не без дела?..

— Угадали. Мне надо два лукошка. На полведра каждое…

— Сделаю, сделаю. К вечеру принесу…

— Хорошее у вас ремесло. Другой бы тоже хотел сделать, да руки-крюки, — нахваливаю я его.

Дядя Ваня заулыбался:

— Да… Меня, брат, бог не обидел этим. А правду сказать, все зависит от желания. Дела эти немудрены. Смолоду у меня тоже не получалось. Но я не отступил. Чем хуже выходило, тем злее становился. Другой раз двое суток подряд спать, бывало, не лягу, а своего добьюсь. На тяп-ляп редко что выходит… Вот ты грамоте тоже научился не вдруг?..

— Верно… Много вы, дядя Ваня, умеете!.. — опять позавидовал я.

— Да… Легче, пожалуй, назвать, чего я не умею, — сказал он и стал перечислять: — Лапти, кошель, сапоги, кошелку, лукошко, солонку, мячик, игрушку из бересты сплету; сапоги из кожи сошью; валенки из шерсти скатаю. Борону, соху, дровни, кадушку, ведро, ушат смастерю. Лодку из осинового бревна выдолблю. Дом построю. Печку сложу. Сети, мордушку, невод, бродец свяжу… — Он назвал еще добрых десятка два вещей, которые он умеет делать…

На обратной дороге к маме мне вспомнился прошлогодний приезд в Нюрговичи. Когдя я зашел в дом к маме, она сидела за ткацким станком. Меня это удивило. С детских лет видел, как много труда надо затратить, чтобы приготовить домашний холст. Поэтому лишь поздоровался с ней, так сразу же и спросил:

— Зачем же ты на старости лет затеяла полотно ткать? Ведь теперь у тебя есть деньги, чтобы купить материал в магазине.

— Да не полотно я тку, сынок, — начала она как бы оправдываться, — решила половиков наткать… Этим делом сейчас просто заболели деревенские бабы. Пожалуй, нет дома, где бы не стояли станки. Смотрела, смотрела да и решила тряхнуть стариной, показать свое мастерство… Да и что теперь старухе и делать-то? Внуков маленьких нету. Без работы сидеть не привыкла. Набралась куча старой одежды. Прошло время, когда всякую рвань чинили да носили… Теперь увидят на каком платьишке проеденную молью даже малую дырку, и уже ту вещь бросают в сторону, на грязную работу одеть стыдятся. Как-то говорю своим девкам: купите-ка ниток, так барахлишко-то старое я хоть в дело пущу, а то валяется повсюду… Вот сижу себе да потихонечку-помаленечку гоню аршин за аршином…

Я подошел к ткацкому станку поближе, хорошенько рассмотрел ее работу.

— Мама, ты же настоящая мастерица! Смотри, какой красивый узор у тебя получается! Ну-ка покажи, как ты это делаешь.

Она улыбнулась, повернулась лицом к станку, взяла в руки полоску материала.

— Вот смотри…

И набрала ряд, второй, третий…

— Эта работа, сынок, мне по душе, для радости старческой. Вот сижу тюкаю и не могу нарадоваться, когда вижу, что узор-то хороший получается…

— Рисунок-то из головы берешь или у соседей высмотрела?

Мама будто обиделась. Искоса посмотрела на меня, бросила сердясь:

— А что, у меня головы своей нету?

Пришлось извиниться.

Действительно, помнится, за что бы ни взялась мама: тканье, пряжу льна или шерсти, стирку, вязание кружев — все у нее получалось дельно да ловко. К каждому празднику она нам, ребятишкам, и отцу ладила какие-нибудь обновы: рубашки, платьица, штаны… Если она шила рубашки или платья из точива или белого коленкора, то ворот рубашки, подол, концы рукавов непременно вышивала красными узорами. И узоры никогда не повторялись у нее, а выдумывала каждый раз все новые.

Умела мама изготовить многие вещи и из бересты: сплести лапти, кузовок, кошель заплечный, чехол для точильной лопатки, солонку, разные игрушки…

Мама встала из-за станка, поставила самовар, накрыла на стол, и уже за чаем мы продолжили начатый разговор о мастерах вепсского прикладного искусства.

— Чего удивляться, сынок. Раньше у нас жизнь была такой, что заставляла крутиться как белке в колесе. Бедно в наших краях люди жили. А голь, говорят, на выдумки лиха. Теперь-то что не жить?.. Люди не знают, что на себя надеть, что обуть, что есть-пить. А мы — все, что ели, во что одевались, обувались, было сделано и добыто своими руками из земли да леса. Но каждому же человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, не все под силу. Вот и выделялись в деревнях мастера. Один, скажем, мог класть печи, другой — плотничать, третий — катать валенки, четвертый — тачать сапоги, пятый — в кузне мастерить, шестой — лодку-долбленку сладить, седьмой — лапти сплести… Во всем, сынок, сметка да сноровка с ловкостью нужны… Ой, и ловкие же люди бывали! Да далеко и за примером ходить не надо. Возьмем твоего дядю, моего родного брата Михаила. Чего только не умел делать! Деготь из бересты гнал; из молодых сосновых корней плел всякие солонки, сахарницы, шкатулки, корзины, даже стулья и люльки… Да легче назвать, чего он не умел делать, чем умел. А вещи из его рук выходили прямо-таки чудесные: красивые да ладные, на них смотришь, смотришь и все смотреть хочется. Недаром же многие его поделки выставлены в ленинградском музее каком-то…

— В Музее этнографии, мама, — подсказал я.

— Ну, где-то там… — махнула она рукой. — Так вот теперь на них люди со всего света дивятся-любуются… Да удивляются, верно: мол, вот какой мастер Михаил сын Иванов из Чухарского края! Молодец! Сам умрет, а память о себе оставит на вечные времена в своих работах…

Но самыми-то большими мастерами у нас считались те, кто умел плотничать. Сруб избы поставить — дело нехитрое, каждый чухарский мужик умел. Даже некоторые женщины. У них тоже из рук топор не выпадал. А плотницкое да столярное дело не каждому было по плечу. Это только говорят, что не клин да не мох, так и плотник бы сдох. Плотницкий да столярный огрех мхом да клином не закроешь. Тут нужна аккуратность, сноровка, острый глаз да верная рука. Тюкнул чуть посильнее острым-то топором — и вещь спорчена, делай все заново. У нас в роду был такой плотник-столяр. Это наш зять, муж твоей тетки Насти, сестры твоего отца, Михаил Мецоев. Вот мастер так мастер был, из всех мастеров мастер. За что ни брался, все выходило у него. С виду он был обычный мужик: ростом невысокий, не то чтобы плечистый. Ну сказать, так не поверишь. Бывало, пока Настя в воскресенье утром для своей большой семьи калитки да колобы печет, он выдолбит осиновую лодку, распарит на огне да на себе и притащит из лесу. А как-то раз в споре с мужиками залез под лошадь и поднял ее с земли. Вот такой был сильный. Но не об этом разговор-то у нас, а что плотник-столяр был отменный. Он один поперечной пилой мог заготовить бревна на сруб дома, построить его, поставить окна, двери, сделать рамы, остеклить, сложить печь, изготовить нужные шкафы, всякие студницы, залавки и все, что в доме нужно, и пустить хозяев туда жить. И делал он все это не как-нибудь, а толком, ладом да красиво: окна и двери обязательно украсит нарезными наличниками. На конец крыши обязательно приделает фигурку петуха или голову лося, а то медведя…

— Скульптурой те вещи, мама, называются, — вставил я.

— Этого, сынок, я не понимаю. Грамоты-то у меня всего школьный коридор, когда там уборщицей работала так… Это я в шутку, а серьезно, так всего несколько недель с Нюшей на руках как-то зимой, уже при колхозах, ходила по вечерам в школу. Сам понимай, какая там учеба была… Ну а что в доме было, тоже все почти было изготовлено из дерева…

Мама сказала это и о чем-то задумалась, а я тем временем вспомнил обстановку в нашем доме в ту пору. Вдоль стен стояли широкие деревянные лавки, в красном углу стол на крестовинах. Возле печи, которая занимала чуть ли не треть комнаты, кадка с водой ведер на шесть, наверху которой деревянный корец, изготовленный из березового капа в виде утки. У стен возле печи залавка для продуктов, на ней стоит квашня, а на стене рядом висит студница для посуды.

В противоположном от печи углу — деревянная кровать. Посуда: блюдца, миски, ложки, корытца для разделки мяса и овощей — в основном тоже вся деревянная… Еще множество вещей, изготовленных из дерева, лежало в кладовке, пристроенной в холодных сенях и на сарае, а то в амбаре: всевозможные кадки для засолки — закваски — запарки грибов, капусты, ягод, ушаты, ведра, тазы, коромысла, дуги, мяла, сохи, бороны, дровни, санки, корыта… Да разве можно перечесть все, что изготовлялось из дерева!

— И все, сынок, делалось для нужды в хозяйстве, — будто услышав мои мысли, продолжала мама, — и ничто не делалось без умысла… Все, что делали люди, было для пользы да надобности. Даже вот избу ставили и то с рассуждением, чтобы душе угодно было…

В русских селах все дома больше стоят вдоль дороги лицом друг к другу. А чухарские же селения — это куча домов лицевой стороной куда попало. А ты разумеешь, отчего это так? — обратилась она ко мне.

— Нет, мама, не задумывался я над этим, — тряхнул я головой.

— Русский человек тоже не понимал, почему вепсы дома ставят так чудно. Деревни при такой постройке получаются все какие-то круглые что ли: что в длину, то и в ширину. А дело-то все вот в чем, оказывается. Скажем, твой отец задумал ставить новую избу. Выбрал он место рядом с домом своего младшего брата Егора, с которым вместе проживала его любимая матушка, твоя добрая бабушка Анисья. Конечно, отец долго думал, прежде чем решиться, куда лицом повернуть дом: на солнечную сторону, откуда в окно будет видно его тоже любимое озеро, или в сторону избы брата Егора, который уже стоит лицевой стороной к озеру. И решил все же поставить ее окнами к дому брата, чтобы летом он мог открыть их и увидеть в них свою матушку. Скажем, у другого в озере потонул близкий человек, и он на озеро смотреть не может. Тот ставит дом лицом в обратную сторону. У третьего в доме напротив будет жить его недруг, и он ставит дом задом к дому своего неприятеля… Вот и ставили люди дома лицами в разные стороны, кому куда удобнее… Потому ни одну вепсскую деревню не увидишь длинной, они все небольшие и кучные…

Разговор этот меня увлек настолько, что мама едва успевала отвечать на один мой вопрос, как я подкидывал ей очередной.

— Помнится мне, как до самой войны девушки на посиделки ходили обязательно с какой-нибудь работой. То вышивали что-нибудь, то плели кружева, а то шили какую-нибудь вещь, пряли… Что-то теперь от всего этого отвыкли. Уж редко увидеть женщину за такой работой…

Мама как-то сразу посерьезнела, махнула рукой:

— И не говори, сын. Теперь девушкам, да и женщинам, жить одна радость. Кончил работу — и отдыхай кто как умеет. А я тебе скажу так: хорошо это и плохо. Работа, сынок, ведь никогда людей не портила. А от дури всякой стерегла. За работой-то люди меньше безобразничали да чудили… Сейчас такое время пришло, что люди считают отдых бездельем. Правда, теперь другие времена пришли и другие порядки входят в привычку. Я вот гляжу другой раз, как люди сидят у телевизоров и смотрят, как там дерутся без передыху или винище хлещут, так у меня сердце холодным становится. И не стерпишь, упрекнешь своих: «Как вам не стыдно на срамоту-то эту глазеть?! Лучше бы каким путным делом занялись». Улыбнутся и скажут в ответ: «А для чего телевизоры придуманы?..» Или молодежь теперь другой раз сидит с транзистором или гитарой в руках возле дома на скамейке, и всю-то ночь напролет бренчат себе, сами не понимая что. Людям покою не дают. И это считают за отдых. А мы в детстве и в молодости бездельничать не могли, совесть не позволяла. Да и родители не давали. Уже с пяти лет с собой брали в поле. Они работали, и ты работай. Другому, может, и не хотелость работать, да куда денешься. А потом мало-помалу и он втягивался. А уж что в привычку вошло, от того трудно отвыкнуть. Бывало, скажем, я прибегу с поля, поем чего и сразу сажусь за прялку или примусь за починку белья или шитье. За работой и отдыхаю. И вот живу на свете уже девятый десяток. А мой братейник Михаил уже десятый десяток разменял, да без работы денька не усидит. В прошлом году еще баню построил… Сестренке Катерине тоже десятый десяток, так та еще без очков нитку в игольное ушко вденет. И тоже без дела минутки не усидит. Смотришь: только что картошку для коровушки готовила, а уж сидит с прялкой… Да раньше без дела, особенно девушкам, и сидеть-то некогда было. Ведь каждая мечтала замуж выйти. А девушку-бездельницу, хоть пусть она и будет какой хочешь красивой, замуж-то кто возьмет? Раньше ведь парни на красу не очень-то смотрели, выбирали работницу. Потому что женились-то они по нужде — понадобился в семье лишний работник. Другой раз и в пятнадцать лет уже мужиками парнишки становились, а девушки выходили замуж и в четырнадцать. Были на моем веку даже случаи и такие. Так что к этому времени у невесты уже должны быть в запасе вещи для приданого. А у нас, чухарей, было принято невесте все изготовить своими руками и из полотна, самой же сотканного. Да и приготовить надо было немало. Семьи тогда были большими, родственников у жениха могло быть порядочно, а невеста каждого должна была одарить подарком: вышитыми обязательно полотенцами, рубашками, простынями, станушками… А для жениха должна была быть приготовлена еще и рубашка, вышитая узорами по вороту, рукавам и подолу. Эту рубашку жених одевал перед праздничным столом после венчания в церкви. Этим он показывал, что холостяцкая жизнь у него кончилась и начинается новая — семейная.

А узоры каждая выдумывала сама. Тут все зависело от человека, от его сноровки… Хотя и узоры, из каких там частей составлялись, были одинаковыми. Люди ведь не машины, и брали они все что видели: от цветочков, древесных листочков, веточек, птичьих перышков, снежинок, а то составляли из разных кружочков, угольничков, линий, всяких зигзагов, еще из чего. И потом из всего этого каждый себе и мудрил узор, чтобы красивше сделать и не повторять другую мастерицу…

Ох, и рукодельницы были! Да пожалуй, и сейчас еще у каждой пожилой женщины в доме найдется что-нибудь из тех вещей: полотенца, простыни, станушки, юбки, рубашки, кружева всякие. Теперь, видишь, молодежь не очень-то приучена к такому труду. Стараются все торговое купить. А я скажу тебе так: разве же можно сравнить свою вещь с торговой? Да ни в жизнь. Гордости-то у человека сколько, если он сумеет изготовить стоящее что-то. Да и самой можно срукодельничать вещицу, что нигде ты такой и не купишь, и не увидишь, а главное-то, может, и не в том, что она лучше или хуже торговой, а в том, что ты ее сотворил своими руками. Душу осчастливил, приятное себе и близким сделал. Да после первой удачной вещи захочется сготовить и другую, и третью, а потом это войдет в привычку, и уж человек с делом в руках в любую свободную минутку…

Мама подошла к сундуку, выложила оттуда на стол несколько полотенец, рубашек, станушек, кружева…

Я рассмотрел их и воскликнул:

— Да этим вещам и цены нет! Им и место только в музее!

— А тут, в деревне, уже побывали какие-то люди из Ленинграда, да не раз. И что можно было, уже и забрали. Ко мне вот тоже одна женщина три года ходила, все икону клянчила-выпрашивала. Не выдержала — подарила. Взамен она вот эту доску с намалеванным под святого Михаила Архангела мне сунула. Так что все лучшее уже там лежит.

Я старался узнать у мамы еще что-нибудь о вепсских умельцах.

— Еще на моем веку старики изготовляли хорошие поделки из лосиных рогов, костей других животных — разные украшения: бусы, подвески… — говорю я маме, — а в старину изготовляли всякие вещи из металла, который сами и выплавляли. Я такие вещи видел сам в музеях Ленинграда, Петрозаводска…

— Да, — подтвердила мама. — Из лосиных рогов и костей еще твой дед Ваня, а мой отец, готовили разные штучки: гребенки, гребешки, гребни, ложки, спицы для вязания, броши, иглы для подшивки и ремонта изделий из вязаной шерсти, валенок… А в кузне Гришка, наш деревенский мужик, ковал всякие ухваты, клещи, омеши, кочерги, серпы, косари, топоры, подковы… Да что угодно он мог сковать. А гончары в нашем крае были только на Ояти, в соседнем районе. Там делали не только горшки, но всякие детские игрушки в виде петушков, бычков, лошадок, медведей, лис, кошек… Они тоже старались сделать вещи из глины не как-нибудь, а с толком — украшали их всякими рисунками… Говорят, что и теперь там продолжают делать вещи из глины, да еще красивее…

— Мама, да и сейчас во многих вепсских деревнях можно встретить еще искусных плотников, столяров, людей, умеющих из сосновой лучины, бересты, ивовой лозы, дерева производить всевозможные вещи, широко применяемые в быту…

— Да и далеко ходить не надо. На Берегу живет и поныне Иван Быстров — мастер на все руки…

— И надо, мама, надеяться, что это искусство вепсских умельцев будет и дальше переходить из поколения в поколение и оно никогда не иссякнет.

— Надо думать…