Возвращение в сказку

Бывший председатель

Как-то к нам зашел Федор Иванович Торяков, бывший председатель колхоза.

— Терхвут тийле! [12] — сказал он и поклонился чуть ли не до пояса. Широкое лицо расплылось в улыбке.

— Терхвут и синий! [13] — ответила мама и, указав на диван, добавила с вепсской обходительностью: — Садись, побеседуй.

— Сидеть-то хорошо, да вот боюсь, — он указал на тучу, надвигающуюся на деревню, — не испортила бы у меня дела.

— Что, травы где накошено есть? — спросила мама.

— На Ойназое поженка выкошена. И сена-то копенка всего. Вот иду к Ивану Андреевичу попросить коня — вывезти на сарай.

— Сена-то у тебя, поди, уже года на два припасено? — сказала мама.

— Не-е, — махнул он рукой. — Только на зиму-то. А ежели правду сказать, так задумка-то была такая. Дело-то к старости идет. Вдруг незаможется. А от коровушки отстать как-то жалковато.

— Тебе ли, Федор, жаловаться на здоровье. Дня в жизни, верно, не баливал.

— Болеть-то, сама знаешь, когда нам было?

Мама засмеялась. Весело, задорно, как ребенок.

— И правда, Федор. Вот мне тоже болеть некогда было. А ведь болезнь-то другой раз придет и неожидаючи. Как вот раз со мной приключилось. Не попади ты тогда с мужиками рядом, пошла бы ко дну.

— И не говори. Попавши ты крепонько была тогда… Поди, скоро уж будет девяносто, как ты по белому-то свету топаешь?

— Топала Пелагия, тетка девяносто шесть, да на девяносто седьмом неожиданно смерть-то ее и прихватила, а ведь часу в жизни тоже не баливала.

И оба замолчали.

— Да. Поди вот знай, сколько еще жить придется? — первым после долгого молчания подал голос Федор Иванович. — Вот Самсон какой кряжистый мужик был, вовек не баливал, а летось как дерево в бурю свалила его болезнь в один миг. Да и мы с тобой, баба, два века жить не будем, — сказал он как-то даже весело, словно говорил о чем-то совсем не касающемся его. — Но пока живем, о жизни и думать надо. Вот сено нужно бы на сарай достать. Иван-то Андреевич дома али в бегах?

— Кто его знает. Может, где и в поле. Иди гадай. Бригадирово дело сейчас горячее… Вот шефы в Заполье работают, так, может, туда побежал…

По окну ударили дождинки. Федор Иванович подбежал к раме, всполошился.

— Пошел все же дождь-то! — посетовал он. — Не успел, вот незадача. — Он призадумался на миг и вдруг опять заулыбался: — А ладно. Сено у меня в копнушках. Привезу и завтра. Пойдем-ка лучше ко мне, чайку попьем.

— Мы только что из-за стола, — отозвалась мама.

— Будто чашки чая не войдет?

— Хочешь, иди, — говорит мне мама, — а я прилягу малость. К дождю-то что-то голову заломило.

— Может, и к дождю.

— А то идем. Чаю у меня и на тебя хватит, — засмеялся Федор Иванович. — Озеро рядом, а чаю в магазине полнехонько.

— А когда у тебя для людей чего не хватало?

— Людям даешь — сам богатеешь.

— Правда твоя, Федор.

И я пошел к Федору Ивановичу.

Через несколько шагов он остановил меня:

— Ты иди к нам, а я заверну к Марье Долиновой. У меня к ней срочное дельце имеется.

Я сел на крыльцо его дома. Вдоль всей стены и сарая по-хозяйски расставлены, развешены бороны, сохи, дровни, деревянные вилы, грабли, косы, всякие деревяшки — заготовки для косовищ, грабель. На подоконнике крытого крыльца, под лавками лежали топоры, молотки, точильные бруски, напильники, банка с гвоздями, мотки бересты, недоделанное корыто для разделки овощей… Все говорило о том, что здесь живет человек хозяйственный. Таким, пожалуй, он был всегда. Бывало, когда чего недоставало у нас в хозяйстве, отец или мать говорили нам:

— Бегите к дяде Федору Торякову, попросите.

Мы шли к нему и ни разу не возвращались с пустыми руками. «У Федора есть все, окромя, пожалуй, птичьего молока» — так о нем отзывались односельчане.

Пока я рассматривал его хоромы, вернулся и сам хозяин.

— Заставил скучать?

— Не скучал я, а разглядывал ваше богатство. Чего только нет тут. Повесь на стене объявление, что здесь этнографический музей, и каждый свежий человек поверит.

— Хозяйство, брат, вести не бородой трясти, — смеется. — За каждой вещью на деревню не побежишь. Вот и приходится иметь. Да и в деревне вдовы были… война-то, брат, осиротила не одну семью. Нужно было людям помогать. А потом, когда председателем избрали, так тогда, считай, сам бог велел заботиться о них. Ведь руководитель колхоза тот же отец для семьи. Всех и снабжал косами, вилами, граблями. Ну да ладно. Идем-ка в избу. Чего-либо поклюем. Жена-то у меня в Корбеничи в медпункт ускакала еще вчера, так я на эти сутки холостяжничаю.

Он очень скоро собрал на стол. Здесь был рыбный курник, жаренные на сметане грибы. Яйца. Салат из луковых перьев, тарелка свежей малины и черники… Поставил самовар. Уселись мы с ним. Он налил по стакану чая, отпил глоток и стал рассказывать.

— Хозяйство у меня, брат, теперь богатое: две коровы, годовалый бык, два теленка, овцы. А курам жена и счету не знает. Получаем с женой хорошую пенсию, — все это он говорил шутя и посмеиваясь, наводя на столе порядок. — Куда мне деньги девать? Вот коплю на книжку, а зачем они мне там? Детей-то у нас нет. — Сказав это, он тряхнул своей массивной головой и, посмотрев на меня, продолжал: — Теперь в деревне живем, как в городе.

Я сидел и, как ученик, внимательно слушал его.

— Да-а, — протянул Федор Иванович задумчиво и, почесав в затылке, чему-то улыбнувшись, глядя на меня своими большими из-под кустистых бровей светлыми глазами, стал рассказывать дальше: — Считай, живу я в деревне девятый десяток. Может, и до сотни доживу. Что теперь не жить да не радоваться. Здоровье позволяет… Так вот, когда я был еще мал, в деревне не было и десятка домов. С краю от Берега жил старик Медведь. Кряду с ним наш дед Торяк, тогда же всех по прозвищам обзывали, с тем рядом, вон на той горке, где сейчас дом Егора Пальцева стоит, был дом Кулака Федора. Потом подряд стояли дома Братьев Шомбов Ивана да Михаила. Трубки Говроя, Кудряша, Долина и Сормова Арси с Кяги Лексеем. И кажись, все. А к началу последней войны в деревне было уже домов за двадцать. А ежель бы войны не было, так, верно, уже к полсотне набралось бы. Хороший народ в те времена у нас в деревне жил. Веселый, дружный. Зависти меж людьми не было никакой. Потом в колхоз записывались тоже все скопом. Правда, несколько деньков поотнекивались было. Боялись, что все общим сделают. Пугали и люди. Слухи разные пускали. А как заслышали, что как жили семьями, так семьями и жить будут, что только работать вместях будут, чтобы, значит, в деревне не расплодились кулаки и чтоб они на себя людей работать не заставляли, так все и записались. Батько твой, кажись, первым кресты напротив своей фамилии в записной ведомости поставил. С тридцать второго года и работать скопом стали. Да и не привыкать нам было эдак работать. Всю жизнь, считай, деревенские люди к обчей работе приучены были. Лесозаготовки, сплавные работы — это же артельные дела. Потом в деревне то у одного, то у другого всякие скопы скоплялись: ну там печку сбить, сруб дома поставить-поднять, а кто и на сенокос людей собирал, а то урожай собрать. Молотьба тоже артельное дело… Так вот когда в колхозе стали работать, так вроде век вместе были. На покос из деревни выходило до ста косарей…

Федор Иванович вздохнул и углубился в думы, а я тем временем вспомнил годы его руководства колхозом. Помнится мне собрание, когда его избирали председателем.

— Вот что мужики и бабы, — сказал он, когда выдвинули в руководители артели его кандидатуру, — попробую я председательствовать, ежели к делу изменим отношение.

— Что ты имеешь в виду? — крикнул с места кто-то.

— Вот что… — оглядываясь вокруг себя и стараясь заглянуть каждому в глаза. — Ежели работать будете так, как работали при единоличном хозяйстве или в первые дни, когда в колхоз вступили. Тогда голосуйте. Только смотрите, чтобы потом не пожалели.

— Не будем, не будем!

Вот так и стал Федор Иванович председателем. В первое же утро поднялся он еще до петухов, оделся потеплее, осень же на дворе поздняя была, подпоясался ремнем, за который сунул топор, и давай деревню обходить, наряд давать. А что кому делать, он придумал ночью. Спозаранку народ и вышел на работу. И Федор Иванович рядом с ними. Зато в первый же год колхоз с последнего места на первое в сельсовете перешел. О колхозе хорошая весть дошла и до района. На одном большом районном активе Федору Ивановичу предоставили слово. Мол, расскажи, как ты сумел за такой срок колхоз поднять? Он встал за трибуну, оглядел зал да и говорит:

— А решили мы с колхозниками на пустые разговоры времени не терять. Все время отдаем работе. Собрания тоже проводим прямо в поле. Вот весь наш опыт. Одним словом, работаем, как и положено крестьянину. Вместе, дружно и все, в том числе и председатель наравне с колхозниками.

Дружным одобрением встретил зал эти слова Торякова.

Личный пример, да если он добрый к тому же — великое дело. Федор Иванович — мужик трудолюбивый и рачительный. У него в своем хозяйстве каждая вещь на своем месте. И ничто не валяется — все в сборе. Кроме всего прочего, он человек мастеровой. Любую вещь в хозяйстве умеет сделать. Он и жнец, и кузнец, и на дуде игрец. И крестьянскую знает мудрость: «Сани готовь летом, а телегу — зимой». Летом старики вязали у него дровни, зимой же ремонтировали телеги. Когда колхозы объединили, Федор Иванович был избран заместителем председателя, но привычки своей ходить с топором за поясом не изменил. Не сидел в правлении и не дымил папироской, кстати он с роду не курил, а ходил по бригадам и, где понадобилась его помощь, брался сам за работу. Когда же стал здесь совхоз, он еще долго работал бригадиром. Теперь уже несколько лет на пенсии. Но когда есть потребность в его руках, никогда не отказывает — спешит на помощь. Когда, бывало, кто-нибудь спросит у него: «Отчего ты, Федор Иванович, в такие годы так молодо выглядишь?» Он с улыбкой отвечает: «Работа, брат, человека на этом свете держит, а не лень». В этих словах весь Федор Иванович.

В это время загремел гром. Мы одновременно выглянули в окно. Тяжелая черная туча, ворча и громыхаясь, поднялась из-за южного горизонта, загородила солнце. И в избе сразу как-то потемнело.

— Гремит ровно как при артиллерийской подготовке, — усаживаясь на свое место, сказал Федор Иванович. — Вот страшное время было — это война.

— Да, Федор Иванович, страшное. И не приведи господи, чтобы все это повторилось.

— Не приведи господи. Ты хорошо сказал, — он тряхнул большой седой головой так сильно, что густой клок свалился ему на лоб, закрыв глаза. Он пятерней водрузил его на место и продолжал: — А как началась война, я в тот день пахал поляночку в Редукорби. Возвращаюсь домой, а Таня в коридоре как бросится мне на шею с вяком. Я и опешил:

— Что случилось-то, говори скорее?

— Война ведь, Феденька, началася.

— Война? С кем?

— Говорят, немцы напали на нас…

— Этого еще нам не хватало! — крикнул я и побежал к твоему отцу. А он сидит за столом напротив вас, плачет. А в армию призвали меня четырнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года. И попали мы пятеро земляков в шестьсот пятнадцатый артиллерийский полк. Он стоял на Царицыном озере под Тихвином. В августе оттуда направили наш полк под Петрозаводск на Святозеро, что рядом с городом Пряжа. Скоро нас здесь немцы взяли в окружение. Это было в начале сентября. В окружении были четверо суток. Удалось нам из окружения вырваться. При отступлении в Петрозаводск двадцать девятого сентября меня ранило. Раненого перевезли в Шую, потом в Сороку. В деревне Нюхча в новом деревянном доме был госпиталь. Там и лечился. После выздоровления через Вологду, Череповец, Тихвин попал в Волховстрой. Оттуда под Шлиссельбург, в деревню Липки. Это было уже в декабре сорок первого года. Ну, да что я тебе рассказываю. Лучше вот сам взгляни на это. — Федор Иванович достал из сундука пачку грамот и кучу медалей.

Я их с удовольствием и завистью рассмотрел. И предполагать не мог, что он такой герой. Да и сразу после войны как-то не принято было распространяться о своих военных заслугах. Видимо, пережившие такое страшное время люди просто не хотели ворошить прошлого. Наград тоже не носили. И порой рядом с тобой бок о бок жил настоящий герой войны, о котором надо бы было писать и рассказывать всем и каждому, а о нем и знали-то только, что был на войне. Одних грамот с благодарностями у него восемь. Это и за овладение городом и крепостью Людмен (Новогеоргиевск), за Нарвский плацдарм, за овладение городом Бютов, за Гдыню и за Росток… И наконец, благодарственное письмо за подписью маршала Жукова. А там еще и медали «За отвагу», «За боевые заслуги»… Послевоенные грамоты за всякие колхозные и совхозные дела.

— Ну и солдат же ты, Федор Иванович, прямо герой!

— А я и мужик неплохой, колхозник…

Вышел на пенсию Федор Иванович в 65 лет. Это по документам. Но он и сейчас в строю. Стоит слово сказать бригадиру, чтобы Федор Иванович вышел на работу, и он уже бежит. И работает как молодой, с юношеским задором и опытной сноровкой…

Проснувшись рано утром, я хотел идти помочь Федору Ивановичу привезти сено, но он уже возле дома выгружал воз.