Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом капитализме

Почти сто лет назад экономист Джон Мейнард Кейнс предсказывал, что к началу XXI в. западным людям придется трудиться всего по три часа в день, чтобы удовлетворить все свои потребности. Он прогнозировал, что постоянный рост производительности, обеспеченный техническим прогрессом, в конце концов решит экономическую проблему удовлетворения материальных потребностей человечества при очень небольших трудовых затратах. Как надеялся Кейнс, благодаря этому у людей появится столько свободного времени, что настанет момент, когда спонтанное радостное восприятие жизни, в ту эпоху свойственное лишь художникам, проникнет во все слои общества[295].

Однако, похоже, что налицо противоположный процесс. Вопреки предсказаниям Кейнса машины не избавили нас от труда. Беспрецедентная скорость компьютеризации, телекоммуникаций и транспорта, которая, как ожидалась, должна была сберечь людям много времени, парадоксальным образом сопровождается ростом чувства цейтнота. Вместо существования в мире, в котором не ощущается нехватки времени, мы как будто бы живем в условиях все большей спешки. Хотя дефицит времени самым разным образом ощущается в различных социально-экономических группах, нашей культуре присущ единый опыт темпорального обеднения. Настоящая книга как раз и была посвящена изучению этого странного факта: мы живем в ускоряющемся обществе, в котором техническое ускорение приводит не к тому, что у людей оказывается все больше времени на досуг и безделье, а к непрерывному ускорению темпа жизни.

Сейчас меня интересует, каким образом можно добыть больше времени. Мы не в состоянии буквально делать время, увеличивая число часов в сутках. Ключом к пониманию непростых и запутанных взаимоотношений между техникой и временем служит концепция темпорального суверенитета, способности самим выбирать, на что тратить свое время. Я уже указывала, что в основе некоторых позитивных определений свободы лежит дискреционный контроль над временем или независимость в плане использования времени. Такая независимость является серьезным критерием удовлетворенности жизнью и благополучия. Всевозможные сверхэффективные ИКТ, которые призваны помогать нам контролировать время, наоборот, как будто бы контролируют нас. Как и в классическом мифе о Франкенштейне, нередко приходится слышать сетования на то, что мы утратили власть над созданными нами машинами. И уже непонятно, действительно ли более быстрая жизнь, полная хитроумных штуковин, обязательно является более благополучной жизнью, если компромисс между временем и деньгами превращает едва ли не каждый час в час пик.

Несомненно, трудно отделить глубокие социальные изменения, произошедшие при нашей жизни, от тесно связанных с ними трансформаций технических систем. Однако лишь внимательное изучение тезиса об ускоряющемся обществе позволит нам определить, какие аспекты жизни и в чьих глазах ускоряются, а какие замедляются. Предложенный мной социальный подход вступает в противоречие с представлением, что за ускорением труда, ухода за детьми и досуга непосредственно стоит техника. Я показала, что наряду с техническими изменениями свой вклад в ощущение того, что мир движется быстрее, чем когда-либо прежде, вносят крупные изменения, связанные с характером труда, составом семьи, представлениями о родительских обязанностях и моделями потребления.

Таким образом, ощущение нехватки времени или измотанности не является простой функцией скорости машин. Соответственно, от него нельзя избавиться посредством цифровой диеты: недостаточно «периодически выключать электронные протезы, формирующие наш мир и нашу жизнь… выключить сотовый телефон, забыть об электронной почте, отключить автоответчик и определитель номера»[296]. В любом случае я не подписываюсь под ностальгией по более естественному, менее насыщенному техникой прошлому, вернуться к которому призывают сторонники медленного времени. Скорее, возвращаясь к Донне Харауэй, я готова воздать должное освободительному потенциалу технонауки к созданию новых смыслов и новых миров, но при этом оставаться ее главным критиком.

Конструкция наших устройств и материальной инфраструктуры нашего мира не только диктует, но и отражает общество, в котором мы живем. Она воплощает в себе господствующий инженерный подход к экономии и упорядочению времени, конкретную концепцию эффективности. Точно так же обещания и культурные образы технического будущего, населенного роботами и независимыми компьютерными программами, представляют собой проекцию ограниченных представлений о хорошем обществе. Включение в процесс технических инноваций более широкого спектра социальных реальностей и проблем — единственный способ создания новых устройств для нового времени.

Таким образом, противостояние существующей культуре времени невозможно представить вне и в отрыве от технических достижений, и наоборот. Мы осмысляем мир и действуем в нем вместе с созданными нами машинами. И хотя инструментальное время встроено в эти материальные предметы, существует сложная диалектика, посредством которой рост технической скорости может одновременно породить новые замедленные временные ландшафты.

В последней главе мне бы хотелось напомнить о многообразии способов, посредством которых техника создает новые конфигурации времени, и указать возможные направления более эффективного обращения со временем. Эта задача включает два широких аспекта. Оба они подразумевают переход от обсуждения того, как цифровые устройства колонизируют наше время, к более политическому вопросу о том, как распределяется время и насколько оно ценится. Первым аспектом является сокращение времени работы в пользу досуга. Эта территория становится более сложной для изучения по мере того, как ИКТ стирают грань между домом и работой. Второй аспект, носящий несколько спекулятивный характер, связан с тем, можем ли мы изменять текстуру и темп жизни и какую роль в этом процессе может играть техника. Я рассмотрю их по очереди.

Новый взгляд на рабочее время

Один мой молодой коллега однажды упомянул, что пользуется специальным приложением для смартфона, чтобы более эффективно использовать свое время. Это приложение позволяло точно отслеживать, чем вы занимались в ту или иную минуту. Насколько я знаю, он не был участником движения «Измерение себя» (quantified self), члены которого при помощи технологий персонального мониторинга фиксируют каждый свой шаг[297]. Едва ли нужно говорить, что эта разновидность самоконтроля представляет собой крайне индивидуализированную реакцию на коллективные проблемы, но в глазах моего коллеги новейшие устройства являются мощным ресурсом, позволяющим контролировать время. Подобные приложения основываются на давней вере тайм-менеджмента в безграничные блага ускорения, в то, что мы должны двигаться быстрее. Иными словами, всякое время подгоняется под стандартную метрику: тратить время попусту нехорошо и нам следует максимально повышать свою производительность.

То, как мы используем свое время, принципиально зависит от темпоральных параметров работы. Однако в том, как мы трудимся, нет ничего естественного или неизбежного. Как мы видели в главе 2, идея о том, что труд измеряется и регулируется линейным часовым временем, — относительно современная черта индустриальных обществ. Стремление к максимизации скорости и эффективности, дисциплинированное и экономное использование времени стали правилом лишь в рыночной экономике, где время — деньги. В наше время уже не все работники начинают и заканчивают работу по часам, но логика индустриального времени продолжает существовать, влияя на то, какой мы видим свою жизнь.

Самый простой способ ослабить нехватку времени состоит в том, чтобы сократить продолжительность рабочего дня. Достаточно напомнить себе о долгих, изнурительных часах работы в прежние эпохи, чтобы осознать, насколько мы уже далеки от этого. Продолжительность рабочего дня стремительно сокращалась в 1870–1930 гг., и Кейнс полагал, что это сокращение продолжится и дальше. Учреждение стандартного восьмичасового рабочего дня и пятидневной рабочей недели в десятилетия после Второй мировой войны было эпохальным достижением социальной демократии XX в.

Однако тенденция к сокращению рабочего дня ослабла, а в некоторых случаях и вовсе сменилась на противоположную. В своей книге «Достаточно — это сколько?» Роберт и Эдвард Скидельски, принимая вызов Кейнса, пытаются ответить, почему это произошло: «Мы, обитатели богатого мира, в среднем живем в 4–5 раз лучше, чем в 1930 г., но средняя продолжительность рабочего дня с тех пор сократилась лишь на одну пятую»[298].

Они предлагают двоякое объяснение того, почему сохранился длинный рабочий день: капиталистическая экономика позволяет нанимателям диктовать продолжительность и условия труда, и в то же время эта экономика пробуждает в нас ненасытный аппетит к потребительским товарам. Однако по сути наше пристрастие к труду и гиперпотреблению вызвано тем, что мы перестали обсуждать идею хорошей жизни, в которой досуг ценился бы сам по себе. Схожим образом социолог Джулиет Шор ставит новые принципы распределения времени в центр своей работы «Изобилие: новая экономика подлинного богатства»[299]. Подобно Роберту и Эдварду Скидельски, она выступает против культуры длинных рабочих дней, неограниченного роста и сверхпотребления. Согласно Шор, мы должны пересмотреть наши представления о благосостоянии, так как миллионы американцев утратили контроль над основополагающим ритмом своей повседневной жизни: «они слишком много работают, слишком быстро едят, слишком мало общаются, слишком много ездят на машинах и сидят в транспорте, никогда не высыпаются и в придачу постоянно чувствуют себя измотанными».

Такие аргументы за сокращение стимулов к труду основываются на средней продолжительности рабочего дня. Авторы хорошо осознают рост разрыва между теми, кто много работает и страдает от нехватки времени, и теми, кто почти или совсем не работает. Более того, ими движет стремлением к более справедливому распределению рабочих часов, устранению грани между теми, кто вынужден работать больше времени, чем им хотелось бы, и теми, кому достается слишком мало работы[300]. Тем не менее их главная идея остается неизменной: культура современных богатых обществ — это культура возросшей загрузки, а не возросшего досуга.

Обе книги отражают возрождение интереса к политике рабочего времени. Это было особенно поразительным для меня, так как я сама подходила к этому вопросу, используя старые левацкие аргументы в пользу общества досуга, основанного на изобилии[301]. Современная же критика беспредельного роста, напротив, вдохновляется экономическим спадом и необходимостью в экологической устойчивости. И вместо социалистического прославления труда как ключа к товариществу, солидарности и демократии авторы ставят под сомнение нашу готовность превращать свою жизнь в бесконечный труд. При этом они вспоминают идеи о досуге, выдвигавшиеся не только Кейнсом и его современником философом Бертраном Расселом в эссе «Похвала праздности» (1932), но и еще раньше — зятем Маркса Полем Лафаргом в «Праве на лень» (1883)[302]. К сожалению, как и предшествующие идеи, это представление о прогрессивной темпоральной политике как будто бы сумело породить лишь типично буржуазный идеал пригородного дома и семейной жизни.

В этих попытках выработать новое отношение к продолжительности рабочего дня отсутствует какое-либо осознание гендерной динамики, присущей нашим представлениям о времени и труде. Справедливое распределение труда должно принимать во внимание не только различные современные модели занятости среди мужчин и среди женщин, но и несправедливое распределение неоплачиваемого труда в стенах дома. Хотя вышеназванные авторы справедливо критикуют осмысление времени с точки зрения роста производительности как самоцели, у них не вызывает вопросов то, что затраты времени на выполнение оплачиваемой работы оцениваются иначе, чем затраты времени на личные домашние дела. Кейти Уикс напоминает нам, что марксистский подход недооценивал и не замечал времени, потраченного на неоплачиваемую работу по дому, уход за людьми и эмоциональный труд. Феминистский же подход к времени «должен проявлять интерес ко всему рабочему дню, например требуя, чтобы оценки времени, необходимого для выполнения общественно необходимого домашнего труда, учитывались и при оценках продолжительности рабочего дня, и в предложениях по его сокращению»[303].

Именно это сочетание оплачиваемого и неоплачиваемого труда и приводит к такому распространению дефицита времени среди работающих женщин. Как я уже указывала, главной причиной нехватки времени служит рост числа семей с двумя кормильцами, поставляющих на рынок труда больше рабочих часов, чем когда-либо прежде. В контексте повышенных ожиданий, предъявляемых родителям, особенно обремененными необходимостью учитывать взаимно противоречивые требования, связанные с работой, семейной жизнью и досугом, оказываются матери, занятые на полную ставку.

Дело здесь не только в продолжительности рабочего дня. Уход за другими и забота о них не могут быть сведены к линейному времени так, как будто они включают последовательность задач, которые в принципе могут быть поручены машинам. То, что принято называть «качественным временем», то есть времяпрепровождение с детьми, требует ритма, который не поддается ускорению. Как нельзя требовать от оркестра, чтобы он играл вдвое быстрее, чем предписывает партитура, так и характер и интенсивность времени, проведенного в обществе других людей, вносят вклад в опыт такого времяпрепровождения. Например, мы уже видели, что у женщин свободное время «менее свободно», чем у мужчин, так как женщины более склонны сочетать досуг с присмотром за детьми. То, что публично подается как дискуссия о сокращении продолжительности рабочего дня, скрывает причины сохраняющихся различий между полами в том, что касается временных ландшафтов.

Однако даже эта критика гендерной природы работы недостаточна. Попытки предложить новую оценку домашнего труда по-прежнему исходят из предполагаемой возможности провести четкую грань между публичной и частной сферами. Если в дискуссиях, посвященных политике времени, и фигурирует техника, то только в качестве внешнего фактора, покушающегося на свободное время. Тем не менее проникновение ИКТ во все аспекты нашей жизни ставит серьезный вопрос, сохраняется ли в цифровую эпоху дихотомия «работа — личное время». Этот вопрос лежит в основе проблем, которые будут рассмотрены ниже.

Грань между работой и личной жизнью

Серьезная дискуссия о современном рабочем времени невозможна без изучения вопроса, как ИКТ стирают различия между «моим временем» и «рабочим временем». Серьезной эрозии подверглась не только стандартная пятидневная рабочая неделя, но и время и место работы. Если прежние индустриальные часы разбивали нашу жизнь на дискретные пространственно-временные блоки при наличии отдельных сфер публичной и частной жизни, то постоянная подключенность и мобильные цифровые технологии с их глобальным охватом стирают часовые зоны и конкретные места работы. Традиционное пространство-время будних и выходных дней и характерные для них социальные отношения становятся рыхлыми по мере того, как люди во все большей степени работают, играют, потребляют и взаимодействуют друг с другом в любое время и в любом месте.

На протяжении всей книги я говорила, что ИКТ порождают многочисленные темпоральности и режимы повседневной жизни одновременно с тем, как люди приходят к новому пониманию самих себя и своих взаимоотношений с другими людьми. О времени невозможно думать как об абстракции, не имеющей материального воплощения и не помещенной в определенный социальный контекст. Мы создаем и измеряем время при помощи инструментов, орудий и технологий. Но из этого не следует, что технологии ускорения неизбежно повышают темп существования во всех социальных сферах. То, каким образом артефакты эволюционируют в связи с темпоральными практиками, принципиально зависит от того, каким образом они укоренены в наших институтах и превратностях обыденной жизни.

Те же машины, которые вызывают у нас чувство измотанности, одновременно высвобождают время, предоставляя гораздо большую автономию и гибкость в том, как мы организуем свою жизнь. Вспомним наш разговор о смартфоне, типичнейшем механизме для сжатия пространства-времени. Он не только экономит и поглощает время, но и преобразует линейные, последовательные, временные ландшафты, причем делает все это одновременно. Я уже указывала, что ощущение измотанности принимает самые разные формы в зависимости от того, какой аспект темпоральности подвергается сжатию. Проблемы темпоральной дезорганизации, координации общих социальных практик с другими людьми приобретают большое значение одновременно с распространением домохозяйств с двумя кормильцами. И потому неудивительно, что люди активно приобретают и осваивают сотовые телефоны с целью микрокоординации и синхронизации своих разнообразных дел. Повышая гибкость планов и текучесть времени, эти устройства предоставляют уникальные возможности для смягчения этого аспекта нехватки времени.

Более того, я показала несостоятельность представления о том, что все мы превратились в киберрабов, окованных технологиями работников, неспособных контролировать свою собственную жизнь. В главе 4 я рассматривала сложные взаимоотношения между современными трудовыми практиками, рабочим временем и материальностью технических артефактов. Я показала, что ни смартфон, ни даже электронная почта с ее огромными объемами переписки не ускоряют работу. Люди, перегруженные работой, хватаются за электронные гаджеты в попытке ослабить давление, которое усиливается этими устройствами, но не вызывается ими.

Я не собираюсь отрицать ярко выраженной материальности цифровых технологий и ее мощного влияния на организационные практики. Например, скорость электронной почты способствует постоянной подключенности и моментальной реакции. Эта техническая доступность выражается в том, что она вносит вклад в усиление естественного или самоочевидного характера практики.

Именно по этой причине сторонники сокращения рабочего дня склонны исходить из убеждения, что качественное личное время обеспечивает избавление от посягательств со стороны электронных атрибутов. Но, на мой взгляд, дигитализация провоцирует радикальный пересмотр стандартных дискуссий, которые посвящены соотношению между работой и личной жизнью и построены на противопоставлении работы и личной жизни и публичного и частного. ИКТ обеспечивают возможность новых сочетаний прежде раздельных темпоральных зон, новых разновидностей опосредованной интимности и новых форм семейной жизни. Опосредованные взаимоотношения не подменяют физическое соприсутствие, а скорее сосуществуют с ним. Феноменологический опыт удаленного присутствия способен подстегивать и усиливать коммуникацию, а не отвлекать от нее. Вопреки шумихе, поднятой вокруг этого вопроса, не исключено, что в итоге мы получаем больше времени для общения.

Таким образом, в цифровых технологиях следует видеть нечто большее, нежели простые инструменты для обмена данными и координации взаимодействия между людьми. Они не просто повышают эффективность существующих разновидностей социальной жизни. В качестве материальных объектов или социотехнических сборок они перестраивают темпоральную и пространственную динамику того, как мыслят и действуют люди. Вполне возможно, что люди приветствуют проницаемость этих границ за ту гибкость и возможности контроля, которые они обеспечивают, не испытывая страха перед вторжением работы в свободное время.

Не исключено, что важные вопросы, связанные с темпоральной политикой, в нашу эпоху связаны не столько с ощущением измотанности или сочетанием работы и домашней жизни, сколько с иерархической культурой времени, в которой ценность времени данного человека определяется его статусом и тем, сколько ему платят. Сильная загруженность высоко ценится, а того, кто имеет слишком много свободного времени, считают неудачником. Темпоральные перекосы тесно связаны с социальным неравенством, о чем свидетельствует демонизация безработных. Демократизация времени должна привести к установлению совершенно иного социального порядка, в рамках которого приоритеты и ограничения, связанные со временем, будут разделены справедливым образом. Не я первая указываю на «подлинно революционный характер идеи о том, что время всякого человека имеет равную ценность»[304]. Признание этого обстоятельства, на мой взгляд, служит первым шагом к более справедливому распределению труда.

Лихорадочный досуг в экономике самообслуживания

До сих пор речь шла только о продолжительности рабочего дня. Но с этой проблемой связан еще более запутанный вопрос о темпе собственно работы. Я уже упоминала об интенсификации труда и требованиях многозадачности, предъявляемых сегодня к сетевым работникам. Но что можно сказать об ускорении прочих аспектов нашей жизни — таких как моментальность потребления и интенсивность досуга? Если бы у нас было больше времени, каким образом нам следовало бы его использовать?

Наш досуг насыщен ИКТ, и я уже говорила о тенденции к многорежимной подключенности и одновременному просмотру нескольких экранов. Колоссальному расширению рынка потребительской электроники, такой как компьютеры, сотовые телефоны, телевизоры, планшеты и MP3-плееры, сопутствует беспрецедентная скорость запланированного устаревания товаров и отказа от них. Мы ожидаем моментальной доставки любых товаров и так же быстро избавляемся от них, как правило не думая об условиях их производства или об угрозе для экологии. Более того, одна из причин, почему мы ощущаем такую нехватку времени, сводится к невозможности потребить весь обширный диапазон предлагаемых нам товаров и услуг. Вне зависимости от того, считаем ли мы, что человеческие желания невозможно удовлетворить по самой их природе, для современной потребительской культуры, несомненно, характерна избыточность. Симптомом этого состояния служат постоянное обновление смартфонов и неограниченная емкость всемирной паутины.

Изучая те способы, которыми техника поглощает время, мы часто забываем о том, что стремительный цикл обновления технологий требует непрерывных инвестиций в приобретение новых навыков. Ознакомление с цифровыми устройствами и обучение работе с ними требуют значительных затрат неоплачиваемого пользовательского времени. Например, чтобы пользоваться интернетом, необходимы соответствующая инфраструктура и ее обслуживание. Как гласит анекдот, если бы автомобили от General Motors зависали так же часто, как программное обеспечение от Билла Гейтса, то они никому были бы не нужны. Минимальные ожидания, предъявляемые нами к компьютерным программам, умело диктует маркетинг, и потому в их недостатках мы нередко виним самих себя. Даже покупки в сети, призванные экономить наше время, порой оказываются утомительным занятием, поглощающим время, прежде отводившееся на отдых и досуг. Телефонные автоответчики служат темой множества шуток, отражающих наше разочарование в том, что мы оказались пленниками техники, экономящей чужое время и деньги за наш счет. Потребление в моментальном обществе порой бывает сопряжено с поразительно медленной темпоральностью.

Наличие предполагаемой связи между высокими технологиями и эффективностью нередко опровергается даже в случае традиционных физических походов по магазинам. Недавно мне пришлось посетить магазин Apple в центре Лондона, чтобы починить свой iPod. Поскольку он был выпущен более пяти лет назад, мне было твердо заявлено, что для такой старой техники не существует запасных частей, что моя модель отжила свой срок и мне нужно купить новую. Ладно, сказала я, принесите мне новую модель любого цвета и я ее куплю — где тут у вас касса? Я осмотрелась, но не увидела ничего похожего на нее. Apple осуществляет политику «персонализованного» сервиса, и потому вам приходится ждать, пока вас обслужат в индивидуальном порядке. На это ушла уйма времени. Когда я поинтересовалась, почему у них нет касс, мне было сказано, что компания избавилась от них, чтобы избежать возникновения длинных очередей! В попытке ликвидировать смертный грех ожидания компания непреднамеренно завела у себя медленный сервис как условие для покупки новейшего быстродействующего товара. Медлительность как обычное состояние современной городской жизни в большинстве случаев ускользает от нашего внимания.

О становлении экономики самообслуживания, в рамках которой работа, связанная с потреблением, во все большей степени перекладывается на потребителей, теоретики впервые заговорили в 1970‐е гг.[305] Банкоматы, бензозаправочные станции самообслуживания и торговые автоматы, получавшие широкое распространение, рекламировались как системы, экономящие время потребителей. В последнее время большой популярностью пользуются кассы самообслуживания в супермаркетах и пищевые полуфабрикаты. Никто не мог предвидеть грандиозный рост интернет-торговли, не говоря уже о 3D-принтерах и беспилотных автомобилях. Эту тенденцию выводит на новый уровень мир «больших данных», сулящий нам в будущем непрерывный беспрепятственный шопинг. Одновременно с тем, как онлайн-инструменты, службы и приложения отслеживают и запоминают информацию о наших желаниях и потребностях, нас заверяют, что все это нужно для того, чтобы упростить нам процесс потребления и сделать его более эффективным. Нам больше не придется ничего искать, поскольку за нами непрерывно присматривают и снабжают нас соответствующей информацией исходя из наших предполагаемых потребностей.

И Amazon, и Google, и Wal-Mart движутся в сторону доставки в день заказа, поскольку люди привыкают к моментальному удовлетворению желаний, когда вам достаточно набрать пару слов на телефоне и вы тут же получаете то, что вам было нужно[306]. Согласно обещаниям Джеффа Безоса из Amazon, вскоре его компания начнет доставлять заказы по воскресеньям при помощи дронов. Набирают популярность и наборы для приготовления ужинов. Такие компании, занимающиеся электронной коммерцией, как Plated, купят, взвесят, нарежут, охладят, упакуют и доставят вам к дверям все ингредиенты для ужина. Все, что требуется от клиента, — разместить заказ через интернет. Как выразился один из представителей этой службы, «питание — одна из последних сторон повседневной жизни, остающихся аналоговыми. Мы хотим сделать его частью цифрового века».

По иронии судьбы некоторые из этих футуристических достижений представляют собой откат к прошлому. В XIX в. доставка на дом и каталоги посылочной торговли были обычным делом. Как отмечалось в главе 5, промышленная революция в быту и появление автомобиля парадоксальным образом увеличили время, необходимое для совершения покупок. Несмотря на всю современную электронную коммерцию, время, которое тратится на совершение покупок и ежедневные поездки на работу и с работы, продолжает расти. Даже такие хитроумные бытовые устройства, как стиральная машина, были более успешны в том, что касается манипуляции временем и повышения уровня жизни, чем в том, что касается снижения объема домашнего труда. Вместо того чтобы сокращать продолжительность работы, такие машины радикально изменили ожидания, связанные с комфортом, чистотой и удобством. Соответственно, регулярные домашние дела по-прежнему занимают много времени, и именно по этой причине состоятельные люди, страдающие от дефицита времени, нанимают домработниц, а на главных городских улицах как грибы множатся заведения фастфуда.

В конечном счете взаимоотношения между техническими изменениями и темпоральностью всегда носят диалектический характер: пространства с быстрым течением времени возникают одновременно с пространствами, отличающимися поразительной неторопливостью. Скорость и замедление всегда сосуществовали в современную эпоху, хотя связанные с ними смыслы и ценности претерпевали изменения.

Невзирая на это рекурсивное взаимодействие, в социальной и культурной теории преобладает акцент на всеобщем ускорении. Как указывалось в главе 1, эта новая темпоральность описывается как темпоральность немедленности, моментальности, одновременности, вневременности, хроноскопии или сетевого времени. Бен Эггер даже называет ее iTime, маниакальным, навязчивым, сильно сжатым временем, «наваливающимся тяжким грузом на человека, у которого всегда слишком много дел и слишком мало времени, чтобы их переделать»[307].

Для Джона Томлинсона эта культура тоже представляет собой новый исторический феномен, уникальный способ бытия[308]. «Немедленность» — сочетание быстрого капитализма и насыщения повседневности медийными технологиями — полностью изменяет природу потребительской культуры. Для нее характерны моментальность, приближенность и ожидания немедленности, связанные с «представлениями о мгновенной доставке и легко доступным изобилием». Соответственно, телосом потребления становится сама «доставка» вместо удовлетворения: «впереди всегда ожидает что-то новое и потому чрезмерные инвестиции в вещи данного момента не нужны — да и не производятся». Хотя Томлинсон уделяет много места традиционной критике ускоряющегося потребления, включая долги, расточительность и поддержание капиталистического статус-кво, на самом деле его беспокоит, что культура моментальности неспособна порождать «новые образы хорошей жизни».

Медленная жизнь в современную эпоху

Нельзя не отметить, что наряду с почтением, которым окружен гиперкинетический темп жизни, подпитываемый цифровыми технологиями, набирает популярность идея медленной жизни. Последние десятилетия увидели зарождение ряда соответствующих инициатив, включая движение «Медленное питание» (Slow Food), «Медленные города» (CittaSlow), Общество за замедление времени, Сеть простой жизни (Simple Living Network) и различные формы медитации и «осознанности». Более того, в крупных корпорациях заметное распространение получила «осознанность для бизнеса»[309]. Появился даже манифест за «Медленную науку», призывающий ученых не торопиться и находить время на то, чтобы думать, читать и делать ошибки[310]. Типичные практики, ассоциирующиеся с медленной жизнью, включают приготовление и совместное потребление пищи вместо покупки фастфуда, выращивание фруктов и овощей, отказ от автомобильных поездок в пользу велосипеда и пешей ходьбы. Эти инициативы целенаправленно продвигают медлительность или замедление в порядке борьбы с ортодоксальной культурой скорости.

Ясно, что обращение к неторопливости как к способу повысить качество жизни следует понимать как реакцию на ускоряющееся общество. Как мы видели в главе 2, опыт медлительности приобретает позитивную ценность как ответ на высокую скорость новых машин начиная с середины XIX в. Например, шок, вызванный скоростью железнодорожных перевозок, спровоцировал всплеск интереса к прежним способам передвижения, благодаря чему пешая ходьба стала восприниматься как способ времяпрепровождения, доставляющий повышенное сенсорное удовольствие. Неторопливость получила признание в качестве желательного или полезного свойства в тех случаях, когда она была одной из альтернатив, а не единственным вариантом и когда скорость могла ассоциироваться с такими негативными характеристиками, как отчуждение, стресс или огрубление. Именно в этом контексте неторопливость получила возможность стать основой, из которой исходила критика современности: «по сути скорость породила неторопливость»[311].

На движении «Медленное питание» имеет смысл вкратце остановиться по причине взаимоотношений между ним и временем. Суть этого движения, основанного итальянским кулинарным обозревателем Карло Петрини в ответ на перспективу открытия ресторана McDonald’s в самом центре Рима, заключается в противопоставлении «медленного» и «быстрого» питания в попытке обозначить время и практики, отличающиеся от темпа работы с ее нагрузками. Оно отвергает глобализованные технологии, а также однородность и корпоративную алчность, ассоциирующиеся с производством фастфуда, в противовес этому подчеркивая ценности, связанные с получением удовольствия, хорошим вкусом, аутентичностью, вовлеченностью и присутствием, спокойствием и общественной жизнью. Модели жизнерадостности, основанные на медленном приеме пищи, поднимаются на щит как символы поиска времени на то, чтобы заниматься вещами, важными в жизни. Движение «Медленное питание» исходит из идеи о том, что неотъемлемым аспектом освященных временем практик приготовления пищи, отдыха и гостеприимства является умение жить осмысленно.

Большая пестрота этого движения затрудняет выделение в его рамках какой-либо политики неторопливости. В целом левацкие корни многих участников движения смягчают консервативную ностальгию по утраченному органическому сообществу. Тем не менее противопоставление неторопливости как удовольствия и скорости как пребывания в рабстве пронизывает всю их философию, выраженную в манифесте: «Наше столетие, начавшееся и развивавшееся под знаком индустриальной цивилизации, сперва изобрело машину, а затем сделало ее своим образцом в жизни. Мы порабощены скоростью и пали жертвой одного и того же коварного вируса — Быстрой жизни»[312]. Однако показательно, что взамен быстрой жизни «Медленное питание» предлагает не только удовольствия застолья — хороший вкус, приправы, регионализм, привязку к местности, — но и международный обмен. Неторопливость понимается и как индивидуальная, частная субъективность «самоартистизма», и как социальная и политическая стратегия, направленная на улучшение общества.

Недостатки движения «Медленное питание» хорошо известны[313]. Вот лишь некоторые из них: конфликт между неторопливостью как вотчиной представителей элиты (преимущественно западной) и необходимостью равного распределения удовольствий, связанных с неторопливостью; необходимость в международном движении, которое само по себе противостоит глобализации; опора на давний дискурс, противопоставляющий пасторальную жизнь напряженному городскому существованию; вопрос о том, не связано ли удовольствие от неторопливости с традиционным разделением домашнего труда. Вообще социальное движение, корни которого восходят к политике потребления, не в состоянии вести полноценную борьбу с неравенством в темпоральном суверенитете, причинами которого являются деньги, статус и власть.

Тем не менее при всех недостатках подобных движений они открывают политическое пространство для того, чтобы ставить под сомнение нашу одержимость скоростью как вещью, обладающей ценностью самой по себе. Отвергая господствующий темпоральный режим, коллективная культура замедления будет способствовать альтернативному потреблению времени не только в том смысле, что у людей появится больше времени, но и в том, что это будет более осмысленное, осознанное и приятное время. Как отмечают Венди Паркинс и Джоффри Крейг, «сознательное культивирование неторопливости может стать полезным напоминанием о том, что наши ритмы и привычки способны помочь нам как преодолеть, так и усилить неудовлетворенность повседневной жизнью»[314]. Движение «Медленное питание», положив в основу своей философии гибкое и динамичное восприятие времени, представляет собой интересный пример того, как может быть описан стиль жизни, подразумевающий более насыщенное время.

Поскольку наша книга движется к завершению, позволю себе напомнить читателям, почему я не одобряю призывов к медленной жизни. Прежде всего на самом деле мы не можем выбирать между скоростью и неторопливостью, между техникой и природой. Эти взаимно противоположные понятия существуют и обретают смысл лишь по отношению друг к другу. Дихотомия быстрое/медленное не в состоянии передать одновременное существование многочисленных темпоральностей, характеризующее опыт современной жизни. Только признав это, мы сможем заново представить гибридные социоматериальные сборки или сети для воплощения разных времен в мире, наполненном технологиями.

Отсюда также следует, что полный отказ от глобализации и дигитализации как неизбежных причин ускорения является ошибкой. Даже ресторан McDonald’s в некоторых контекстах может иметь позитивную ценность в качестве места для медленного питания, наслаждения жизнью и проведения досуга. Устройства и системы, использующие высокие технологии, тоже могут быть отличными источниками удовольствия и креативности. Не следует отрицать создаваемые ими позитивные возможности для новых типов времени. Кроме того, более эффективное использование времени и сохранение медленных зон в реальности требуют новых технических инноваций.

Новые технологии для новых времен

Утверждать, подобно тому, как я делаю в этой книге, что цифровые технологии не обладают врожденной темпоральной логикой, не значит считать, что техника нейтральна или что технические свойства объектов не имеют значения. Изучение социологии времени под социотехническим углом зрения выявляет крайне специфические материальности, из которых складывается глобальное сетевое общество. Такой подход демонстрирует, что конструкция и возможности доступной нам аппаратуры и архитектура инфраструктуры влекут за собой колоссальные последствия. И это никогда не было верно так, как сейчас, когда каждый аспект нашей жизни соприкасается с информационными и коммуникационными технологиями.

Тот факт, что одни технологии пользуются успехом и развиваются, а другие прозябают в небрежении, определенным образом операционализирует мир, принуждая и нас к соответствующему образу жизни. Он устраняет одни варианты и создает другие. Понимание этой динамики составляет основу моих тезисов. Или, как выразилась Сьюзен Дуглас применительно к социальной истории радио, «машины, разумеется, сами по себе не творят историю. Но одни машины способствуют появлению историй и людей одного типа, а другие — другого»[315]. Мы выстраиваем наше настоящее и мечтаем о будущем посредством и при помощи инструментов и технологий, и эти видения отражаются в них симбиотическим образом. Какие же силы формируют технику в наши дни и какие представления о будущем предлагают нам инженеры из Кремниевой долины?

То, что прежде служило темой для научной фантастики, сегодня изображается в СМИ так, будто до реализации этих идей рукой подать. Это ближнее будущее населено роботами и сверхлюдьми, чьи мозги, тела и одежда усовершенствованы усилиями технонауки. Согласно гикам из Кремниевой долины, мы находимся на пути эволюции к следующему этапу существования в обличье киборгов. Заметную роль в этих футуристических дискурсах играют домашние роботы. Электронные гаджеты будут подметать полы, мыть окна, прочищать канализацию и даже готовить здоровую еду. Например, разработанный Институтом роботов при Университете Карнеги-Меллона Herb («ориентирующийся в доме робот-дворецкий») с двумя руками и головой, содержащей в себе телекамеры и сенсоры, даже говорит как настоящий дворецкий, объявляя с английским акцентом, похожим на выговор Дживса: «Я был изобретен, чтобы помогать людям с выполнением домашних дел. Когда-нибудь я начну оказывать помощь людям»[316]. (Эта фигура особенно привлекательна с учетом нынешнего возвращения живых дворецких и лакеев в дома к очень богатым людям).

По словам Эрика Шмидта и Джареда Коэна из Google, в «Новом цифровом веке» вы будете просыпаться, разбуженные ароматом свежесваренного кофе, в комнате, где температура, влажность, музыка и освещенность будут настраиваться автоматически, а ваша высокотехнологичная кровать сделает вам легкий массаж спины, причем она же гарантированно обеспечит вам крепкий сон, подстраиваясь под ваши фазы быстрого сна[317]. Все ваши незаметно сменяющие друг друга устройства, включая портативные, будут легкими и при этом невероятно мощными и быстродействующими. Иными словами, нас ожидает колоссальный прирост эффективности и производительности. Используя эти интегрированные системы, мы каждый день сможем проводить свое время более эффективно — означает ли это, что мы будем предаваться «глубоким мыслям», тратить больше времени на подготовку важных презентаций или что родители наверняка смогут прийти на футбольный матч с участием своего ребенка, ни на что не отвлекаясь. И, само собой, беспилотный автомобиль повезет вас на работу, а вы в это время будете работать!

Эти перспективные технологические сценарии кажутся неисчерпаемыми, занимая все более заметное место в нашей культуре. Прежде для продажи новых потребительских товаров длительного пользования приходилось прибегать к соответствующей рекламе, а сегодня новейшие модели смартфонов сами по себе становятся новостью. Они фигурируют не только в финансовых разделах, но и на первых полосах, обрамляя и отражая сюжеты о расширении персональных возможностей. Слово на букву «i» кружит всем головы. Тема техники, по сути, наилучший предсказатель популярности новостных заметок в Twitter[318].

На некоем уровне вся эта спекулятивная шумиха выполняет очевидную функцию: эти (по большей части) парни рекламируют благоустроенное будущее, в котором важное место будет занимать их собственная продукция. Они неприкрыто продают конкретную версию грядущего, в которой техника решит все наши беды, включая дефицит времени. Сейчас, когда я пишу эту книгу, «большие данные» становятся модным инструментом у технически подкованных компаний, заманчивым техническим ответом на все социальные проблемы[319]. Идея о том, что мы живем в технократии, в которой техническая рациональность диктует политические проблемы и дает решение, имеет давнюю историю. Такие представители Франкфуртской школы, как Герберт Маркузе и Юрген Хабермас, руководствовались ею еще до рассвета компьютерной эры[320]. Подобные описания «ближайшего будущего» отнюдь не невинны. Их мобилизуют в качестве ресурса, чтобы влиять на ход социотехнических инноваций в настоящем[321]. В некоторых социологических работах, наводящих на серьезные размышления, рассматривается вопрос, как выстраиваются модели надежд, обещаний и шумихи — «динамика ожиданий» — и какова перформативная роль, которую они играют, реально определяя повестку исследований.

Пожалуй, менее очевидной, чем маркетинговые уловки техноевангелистов, является та степень, в которой сама скорость стала главным обоснованием технических инноваций. Это, в свою очередь, приводит нас к искаженной модели взаимоотношений между временем, техникой и социальными изменениями. Техника меняется непрерывно, но это не означает, что технические изменения всегда являются результатом изобретений.

Историк Дженнифер Карнс Александер в «Мантре эффективности» прослеживает, как в западной культуре утвердилась современная ортодоксия, согласно которой «все должно работать эффективно». «Хорошее» техническое решение эффективно, благодаря ему все работает, обеспечивая контроль над ситуациями и событиями. Это «особенно заметно в современном акценте на квантифицируемой производительности и соответствующем страхе перед потерями, особенно перед пустой тратой времени»[322]. Иными словами, техническая изобретательность ассоциируется с повышением нашей эффективности в смысле экономного использования времени.

Эта инструментальная философия максимизации эффективности составляет фундамент инженерного дела. Согласно этой логике, идеальным решением является автоматизация, поскольку человеческое «вмешательство», будучи потенциальным источником ошибок, должно быть устранено. Новейшие, быстрейшие и наиболее автоматизированные системы подаются как объективно наилучшие, а не как застывшее порождение конкретного локализованного выбора, событий, идей, технических инструментов и материалов[323].

В пример можно привести поиск информации в интернете, о чем мы редко задумываемся. Мы взаимодействуем с ИТ-аппаратурой так, как будто она нематериальна и как будто мониторы дают нам нейтральную информацию, не имеющую цены. Скорость поисковой машины Google настолько захватывает нас, что мы редко вспоминаем о том факте, что она в разной степени отдает предпочтение разному контенту. Не осознаем мы и того, что, начиная поиск в Google, мы запускаем моментальный аукцион, определяющий порядок, в котором появляются рекламные объявления. Это особенно верно в случае наиважнейшей первой страницы с результатами поиска. Здесь имеет значение то, каким образом проявляется власть поисковой машины, отражающаяся в том, что именно оказывается исключено — мы не видим огромного числа веб-сайтов, которые могут быть нам полезны.

Раньше (до тех пор пока Google не поменял правила) в ответ на запрос «изобрела» поисковая машина уточняла: «Вы имеете в виду „изобрел“?» Как объяснял Google, этот результат «корректно» отображал прежние запросы в том смысле, что во всем корпусе всемирной паутины словоформа «изобрел» встречается намного чаще, чем «изобрела». Алгоритм Google распознавал это и делал вывод, что первый поисковый запрос напечатан с ошибкой. Тем самым общепринятое мнение о том, что все величайшие изобретатели были мужчинами, становилось непреложным фактом. Мы могли бы использовать более разнообразные поисковые технологии, опирающиеся на различные алгоритмы, вместо стандартизации фильтра ключевых слов для большинства пользователей интернета[324]. Такая система работала бы гораздо медленнее. Но не была бы она более эффективной в смысле признания различий между данными, информацией и знаниями? Быть может, те статьи, которые компьютерная программа мигом предлагает вам как самые «популярные» в интернете, не всегда достойны прочтения?

Мы начинаем признавать, что компьютерные алгоритмы не беспристрастны[325]. Различное программное обеспечение воплощает в себе разные философии, а по мере того как эти философии становятся повсеместными, их перестают замечать. Программы пишутся людьми, основываются на определенных умозаключениях и предположениях и воплощают в себе те или иные ценности и предрасположенности. Более того, внешнюю структуру с ее гибкостью и свободой, провозглашаемыми компьютерным миром, подпирает жесткая инфраструктура юридических и экономических протоколов. Результаты — выдаваемые компьютерами предсказания, рекомендации и эмуляции — диктуются системами программного обеспечения. Постоянное совершенствование программного и аппаратного обеспечения, по видимости обеспечивающее эффективность, «представляет собой образец ограничительной стратегии, запирающей пользователей в пределах существующих конфигураций, порождающих принудительное устаревание и воспроизводящих контуры существующей технологической зоны в тривиально „новом“ виде»[326]. Обратной стороной ускоряющегося производства новшеств и постоянной симуляции новизны является нарастание горы хлама.

Но это вовсе не неизбежная данность. Например, Джонатан Стерн описывает воображаемую компанию, которая поставила перед собой цель создать компьютер, который был бы долговечным, легко поддавался апдейту и апргейду, был прост в починке, освоении и использовании, хорошо работал с другими платформами и представлял бы меньше опасности для окружающей среды после окончательной выработки своего ресурса[327]. Это был бы «компанейский» механизм, как выражается Айвен Иллич: простой в использовании, гибкий в своих воплощениях, находящийся в гармонии с окружающей средой и легко интегрируемый в подлинно демократические формы социальной жизни. Современные же компьютеры, напротив, обречены на очень быстрое устаревание. В профессиональной идеологии компьютерных инженеров закон Мура является «не столько законом компьютерной эволюции, сколько фантазией, которой стремится следовать отрасль», так как высокий темп замены старых машин новыми обеспечивает экспоненциальный рост прибыли.

Вообще говоря, нам присуща чрезмерная готовность путать скорость технических инноваций с изобретательностью. Однако стремительные технические изменения, наоборот, могут носить консервативный характер, сохраняя или укрепляя существующие социальные структуры. Сама скорость этого процесса может блокировать и пресекать возможность альтернативных траекторий. Как указывают другие специалисты по STS, изобретательность выражается не в новизне самих предметов, а в той степени, в которой они «связаны с изобретательностью мышления, поступков, а также выстраивания и перестраивания отношений с другими игроками»[328]. Таким образом, подлинная изобретательность может наблюдаться тогда, когда темп технических изменений не высок, или там и тогда, когда этого менее всего ожидаешь.

Если изобретательность подразумевает вызов нашему привычному образу действий, сомнение в постулатах, пронизывающих наш политический дискурс, и создание новых возможностей для настоящего, то мы оставляем конструирование конструкторам на свой страх и риск. В другой работе я уже писала о культуре инженеров и компьютерщиков, в рамках которой «мужская культура страстной виртуозности, олицетворением которой служит работа в хакерском стиле, воплощает в себе мир мастерства и индивидуализма»[329].

Тесные взаимоотношения с компьютером могут служить как заменой намного более неопределенных и запутанных отношений, характерных для социальной жизни, так и убежищем от них. Это окружение ограничивает воображение разработчиков, игнорируя потребности тех, кто не соответствует их собственной парадигме нормальности[330]. Можно предположить, что такой склад ума становится все более влиятельным в нашу цифровую эпоху, когда богатейшие в мире компании — Microsoft, Apple, Google, Facebook и Twitter — по преимуществу являются технологическими компаниями.

Меня в данном случае интересует не столько предрасположенность отдельных инженеров, сколько их общая институциональная культура. Многие технонаучные инновации происходят либо из военной, либо из корпоративной среды, где ценятся такие опыт и изобретательность, которые ориентируются на работу с определенным типом решаемых задач.

Можно привести пример такой радикальной инновации, направленной на экономию времени, как созданный Google беспилотный автомобиль. То, что автомобиль может ездить сам по себе и избегать аварий, — замечательное достижение. Оно обеспечивает эффективное использование времени в том смысле, что вы можете работать, пока вас везут, и обходиться при этом без шофера. Однако, как справедливо указывает Евгений Морозов, это изобретение может повлечь за собой непредвиденные последствия: «Не приведут ли беспилотные автомобили к деградации общественного транспорта по мере того, как все больше людей будет обзаводиться машинами? Не вызовут ли они дальнейшего расползания пригородов, так как люди, которым не нужно будет управлять машиной, смогут во время поездок писать письма и смиряться с необходимостью проводить в машине еще больше времени?»[331] К этому можно добавить, что никто не принимал в расчет гендерные модели поездок, запутанную карту перемещений, которые ежедневно приходится проделывать матерям. Поездки в автомобиле не носят исключительно инструментального характера. Они могут служить важной площадкой для взаимоотношений между родителями и детьми, например, во время ежедневной доставки последних в школу. Когда беспилотные автомобили станут более надежными, родители наверняка поддадутся искушению отправлять детей в школу в одиночку, а сами будут заниматься другими делами.

Но в том, что касается экономии времени, беспилотный автомобиль представляет собой узкую модель изменений, даже с точки зрения транспорта. Автомобиль — не просто машина, обеспечивающая мобильность, это социотехническая система, принуждающая людей к определенным социальным привычкам и практикам. Для их изменения необходимы нововведения в экономических, политических и социальных структурах, в которые они встроены. По сути, автомобиль на Западе находится в упадке, а активность его использования вышла на плато. Многие прогнозируют альтернативные сценарии с использованием электромобилей, находящихся не в частной собственности, а в общем доступе[332]. Основой для таких прогнозов являются новые системы каршеринга, рост интереса производителей автомобилей к экспериментам со схемами «оплата по факту использования» и массовое производство электровелосипедов в Китае. На кону при этом стоит время поездок. Но, возможно, поездки на дальние расстояния станут менее необходимыми по мере развития сверхскоростного транспорта, в то время как усовершенствования, вносимые в более простые технологии, например велосипед, повышают их привлекательность. Иными словами, не исключено, что более изобретательное сочетание старых и новых технологий вкупе с новыми принципами собственности высвободит больше времени, чем автоматизация автомобиля.

Веру в то, что автоматизация по самой своей природе экономит время вне зависимости от контекста, выдает и восторженное отношение к умным кухням. Идея о кухне, на которой трудятся сверхразумные машины наподобие робота-дворецкого Herb, отнюдь не радикальна. Как мы видели в главе 5, кухня не может быть слишком умной, если мы относимся к дому как к рациональной, продуманной, отлаженной машине. Время рассматривается как крайне индивидуализированное занятие, а не как один из аспектов совместных, социально организованных занятий, которые сами формируются институтами и физической инфраструктурой. Куда более изобретательные дизайнерские рамки выйдут за пределы кухни. Они будут распространяться на различные виды социальной организации, помимо домохозяйства, состоящего из одной семьи. Если цель состоит в экономии времени, затрачиваемого на домашние дела, то ее можно достичь путем переустройства полового разделения домашнего труда. Возможно, имеет смысл задуматься даже о коллективизации работы по дому в духе идей, выдвигавшихся в конце XIX в. такими американскими феминистками, как Шарлотта Перкинс Джилмен[333].

Проблема заключается в том, что из ультравысокотехнологичных концепций сохранения личного времени вытекают определенные последствия. Такие концепции материально формируют не только наши машины, но и наши культурные рамки, образы и метафоры, посредством которых мы понимаем самих себя. Как мы можем отказаться от ансамбля объектов, определяющих наш мир как данность, если о нас постоянно говорят как об объектах, запрограммированных, «прошитых» или закодированных на обработку информации конкретными способами. Как показывает Люси Зухман, грандиозные проекты по созданию человекоподобных роботов и искусственного интеллекта извращенно ограничивают потенциал для изменения наших культурных образов человека. Они значительно затрудняют выявление «условий для действия и возможностей для вмешательства в специфику обыденных социоматериальных сборок»[334].

На мой взгляд, такие проекты одновременно отражают отчуждение женщин от технонаучной работы. (Даже знаменитая MITMedia Lab является вотчиной мужчин, так как женщины составляют лишь 20 % ее сотрудников[335].) Речь идет не об эссенциалистском аргументе о врожденных женских ценностях, а о предположении более общего характера — о допуске к процессам НИОКР более широкого спектра социальных групп и интересов. Время калибруется властью, и потому содействие разнообразию в сфере дизайна даст нам объекты и интерфейсы, в большей мере созвучные тем, которые не вписываются в рамки методов, ориентированных на скорость. То, как интерпретируются и используются ИКТ, зависит от ткани социальных отношений, в которую вплетены возраст, гендер, раса, класс и прочие оси неравенства. Мы не должны подчинять все зачастую неспешные и нестройные ритмы повседневной жизни стандартному часовому времени нашей технокультуры.

Цифровые технологии — не черный ящик, а волшебная вещь, которой суждено воплотить в жизнь определенное представление о будущем. Они создаются вместе с обществом и отражают границы нашего воображения. Подобно тому как люди представлены в социальных медиа, изначальные радикальные обещания киберпространства как нематериальной зоны свободы опровергаются клишированными и глубоко регрессивными визуальными и текстуальными репрезентациями. Новая техника воспроизводит старые нарративы. То, что подается как новшества и перемены, нередко является более конкретным выражением сохраняющихся ограничений наших коллективных социальных и политических устремлений и застоя в них, как они непрерывно воплощаются в искаженном распределении труда, времени, власти и других ресурсов.

Современный императив скорости является не только материальным, но и культурным артефактом. Эволюция техники подошла к поворотной точке, но индустриальные режимы по-прежнему определяют контуры нашей жизни. Эти традиционные временные ландшафты и сферы деятельности оказываются поглощенными сетевой цифровой темпоральностью постоянного нахождения на связи. В нашей книге ставится вопрос, является ли ускорение адекватным тропом для понимания наших зарождающихся взаимоотношений со временем.

Возможно, мы вовсе не находимся в эндемичном состоянии спешки, а просто не понимаем, в каком времени живем. Отчасти проблема, возможно, состоит в том, что категории скорости и ускорения, как и их связь с прогрессом, производительностью и эффективностью, не обеспечивают нас языком, подходящим для формулирования свежих идей о том, как мы могли бы использовать цифровую инфраструктуру.

Электронные технологии составляют неотъемлемую часть нашего восприятия пространства, времени, коммуникации и сознания, кристаллизуя новые способы существования, познания и работы. Они не только отражают нашу сверхскоростную культуру, но и формируют ее. Если технологии являются площадками практики, то социотехнические порядки не предопределены, а представляют собой порождение общества, состоящего из людей и нелюдей. В этом случае новейшие технологии могут быть задействованы как ресурс в нашем стремлении к дискреционному времени.

Однако критические размышления о влиянии цифровых устройств слишком часто получают негативное обрамление, словно бы мы являемся жертвами «кризиса», который необходимо преодолеть[336]. Подобные прочтения затрудняют выработку альтернативной темпоральной политики (в частности, темпоральной политики, учитывающей гендерные особенности), которая не может быть отделена ни от дигитализации, ни от связанных с ней меняющихся темпоральностей социальной жизни.

Существует разрыв между культурной привлекательностью скорости и всеобщим ощущением постоянной спешки, но он может быть источником креативного напряжения. Быстрые и умные технологии предоставляют беспрецедентную возможность для реализации более гуманного и справедливого общества, хотя мы должны иметь в виду, что загруженность не диктуется гаджетами, будучи функцией приоритетов и параметров, установленных нами. Настал момент бросить вызов эйфории скорости и техническому импульсу к ее достижению и обуздать нашу изобретательность, чтобы обрести более полный контроль над нашим временем.