Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом капитализме

Как ни странно, мы мало что знаем о том, каким образом и насколько ощутимо информационные и коммуникационные технологии влияют на опыт работы в XXI в., что является темой данной главы. Тем не менее идея о том, что ИКТ по своей природе являются технологиями ускорения, особенно убедительна, когда речь идет о наемном труде. И массовая печать, и научная литература превозносят их потенциал с точки зрения экономии времени, ускорения работы и предоставления людям возможности работать где угодно и когда угодно. Техноэнтузиасты предлагают нам по-новому относиться к работе и организациям и представлять себе «виртуальные организации», «плоские миры» и способность режимов работы к тому, чтобы «следовать за солнцем» и «охватить земной шар». Участники дискуссий реже задаются вопросом, как именно все это произойдет, но все сходятся на том, что эти технологии преодолевают традиционные временные и пространственные ограничения, связанные с работой. И наоборот, чем сильнее мы ощущаем себя задерганными в этом новом мире работы, тем чаще обращаемся к цифровым устройствам, чтобы избавиться от нехватки времени.

С чего же нам начать изучение взаимоотношений между двумя ключевыми аспектами работы — временем и техникой? Работа производится во времени; она представляет собой темпоральный акт. На самом элементарном уровне трудовой контракт — это обмен оплаты на способность работать на протяжении определенного времени. Однако по мере того как обязанности работника оказываются все более сложными и неоднородными, даже менеджерам становится трудно измерять работу с точки зрения продолжительности или количества времени — в минутах, часах, днях, неделях. Мы знаем, что часовое время не в состоянии передать свойства времени и что восприятие времени связано с социальными нормами и организационными правилами, условностями и культурой.

Процесс, в ходе которого рабочая сила (или «человеческие ресурсы») превращается в товар или услугу, обязательно включает в себя орудия и технологии. Изучению того, каким образом технические инновации повышают производительность, ускоряя темп работы, посвящены многочисленные исследования. Классическим примером служит конвейер Генри Форда, который стал стандартом на автомобильных заводах по всему миру. Однако появление цифровых технологий представляет собой серьезный и однозначный разрыв с прежними поколениями машин. С точки зрения моей аргументации в этой главе принципиально важно то, что за темп и ритм производства в современных трудовых ситуациях отвечают преимущественно наемные работники, использующие информационные технологии.

В этой главе мы рассмотрим темпоральные последствия использования ИКТ для работающих мужчин и женщин и поставим вопрос, не является ли взрывообразный рост применения ИКТ причиной нашего ощущения нехватки времени. С этой проблемой связаны вопросы, не вызывается ли стресс, присущий современной трудовой жизни, постоянно преследующей нас цифровой болтовней, а также свойственной рабочему времени тенденцией вторгаться в то время, которое мы тратим на себя, семью и досуг. И вообще, что происходит с темпоральными ритмами работы — ускоряются ли они или, может быть, приобретают радикально иной характер?

С постоянной и повсеместной подключенностью многочисленных устройств обычно связываются такие позитивные и негативные последствия, как гибкость, мобильность и изменение баланса между работой и личной жизнью, а также ускорение темпа работы. Однако из всего этого делается вывод о том, что повсеместность ИКТ влечет за собой интенсификацию труда и фрагментацию рабочего дня, а также расширение сферы труда[162]. Я постараюсь оспорить это, указывая, что трудовые практики переформатируются по мере того, как наемные работники приспосабливаются к постоянной подключенности, свойственной их труду. При этом я продемонстрирую упрощенческий характер представления о работнике, попавшем в плен к технологиям и лишившемся контроля над своим временем. Это представление не отражает сложного взаимодействия современных трудовых практик, рабочего времени и материального характера технических артефактов.

В заключительном разделе это приведет меня к рассмотрению взаимоотношений между временем, техникой и смыслом работы с точки зрения личной идентичности. Мы постараемся ответить на вопрос, не является ли причиной ускорения не техника сама по себе, а общие социально-экономические условия труда, в частности не являются ли одной из причин нашего беспокойства, связанного со скоростью, изменения в природе карьеры и организационной культуры. Принципиально важное воздействие на наше восприятие темпа работы оказывает также разрушение линейного времени, проживавшегося в соответствии со стандартным нарративом долгосрочных стабильных отношений найма.

Через прошлое — к будущему

Можно ли найти лучшую отправную точку, чем история, включая историю собственной жизни? Интерес к взаимоотношениям между техникой и скоростью работы впервые возник у меня в 1970‐е гг., когда я занималась индустриальной социологией. Как говорилось в главе 2, историки промышленной революции писали о значении часового времени для насаждения трудовой дисциплины и повышения роста производительности на ранних фабриках. Кульминацией этого курса на использование техники для интенсификации темпа работы стало появление автоматизированных сборочных линий на автомобильных заводах. Эта знаменитая инновация Генри Форда основывалась на организационных принципах научного менеджмента. Тейлоризм повысил производительность труда, разбив трудовой процесс на составные действия и трудовые задачи в соответствии с жесткими стандартами времени, основанными на изучении человеческих движений. Фордизм, взявший на вооружение эти принципы, обеспечил резкий прирост производительности, устроив так, что работа сама приходила к неподвижному рабочему. Эффективность такой системы массового производства опиралась на подчинение рабочих импульсу, задаваемому машиной.

В качестве активного участника того, что стало известно как дискуссия о трудовом процессе, я выяснила, что ключевую роль в контроле над трудом в капиталистической экономике играет техника[163]. В частности, эта литература пробудила у меня интерес к вопросу, как создается техника[164]. Вместо того чтобы относиться к технике как к независимой силе, диктующей организацию труда, я отмечала, что на саму технику оказывают решающее влияние антагонистические классовые производственные отношения. Хотя такой подход тоже был по-своему редукционистским, так как в его рамках техника объявлялась инструментом менеджмента, он все же привлекал внимание к социальным отношениям, связанным с техникой[165].

При углубленном изучении эволюции техники выяснилось, что реальные процессы технического развития диктуются властными моделями и культурными ценностями. Например, Дэвид Нобл в своей знаменитой работе об автоматизации станков показал, что форма, которую приняла автоматизация, не являлась неизбежной, будучи результатом сознательного выбора. Таким образом, всякая индустриальная инновация — это плод исторически специфической деятельности, осуществляемой теми или иными социальными группами в конкретных целях: «за техникой, воздействующей на социальные отношения, стоят те же самые социальные отношения»[166]. Иными словами, любой технический выбор в то же время является насквозь социальным.

Более того, Нобл подчеркивает, что существует много различных уровней, на которых состояние техники определяется обществом. При ключевом значении выдвигаемого руководством требования контроля над рабочими не менее важную роль играют военные, а также идеология и интересы инженеров. Нобл делает важное заявление, отмечая, что согласно «рациональному подходу к инженерному делу» самым эффективным производственным процессом является наиболее автоматизированный. Этот импульс к устранению человеческого элемента из производственного процесса, поскольку элемент является потенциальным источником «человеческих ошибок», до сих пор берет верх над прочими соображениями.

Короче говоря, в рамках представлений о том, что техника формируется обществом, акцент делался на том, что ключевыми процессами, в ходе которых технические возможности реализуются или не реализуются на практике, являются политика и торг. Иными словами, имеющиеся у нас производственные технологии в некотором смысле отражают социальные производственные отношения. Наша техническая инфраструктура и материальная конфигурация конкретных устройств создают более или менее благоприятные условия для трудовой автономии, контроля над своими действиями и параметров рабочего времени.

Однако имеет смысл напомнить, что из этого упора на дизайн не следует, что создатели или продавцы техники в состоянии уверенно предсказать, как она в итоге будет использоваться. Согласно хрестоматийной модели в инновационной деятельности принимают участие только инженеры и программисты, и потому технологии обладают автономным и раз навсегда заданным характером. На самом же деле исследователи неоднократно показывали, что освоение техники людьми не обязательно происходит с оглядкой на то, для чего она изначально предназначалась[167]. Помимо этого, не все возможности данного технического устройства используются всеми пользователями одинаково. Отношение к технике как к социоматериальной практике позволяет понять, что формирование машин продолжается долгое время после того, как они выходят из стен конструкторского бюро. Таким образом, процесс технических изменений носит абсолютно случайный и неоднородный характер. В том, как техника развивается и как она используется в повседневных темпоральных практиках, нет ничего неизбежного.

Этот момент особенно важен, когда речь идет о цифровых устройствах. Сотовый телефон и персональный компьютер по своей природе обладают большей гибкостью, чем прежние индустриальные технологии. В то время как польза станка носит ограниченный характер, тот же смартфон сочетает в себе телефон, текстовый мессенджер, электронную почту, веб-браузер, фотоаппарат и видеокамеру, причем, что самое главное, все одновременно. И потому данное устройство не просто некая вещь; то, что она собой представляет, определяется тем, как люди пользуются ею и каким образом она связана с существующей социальной динамикой труда. Иными словами, необходимо изучать, как пользователи взаимодействуют с ИКТ в конкретных организационных контекстах. И потому при разговоре о том, как ИКТ меняют темпоральные ритмы работы, я всегда имею в виду ИКТ как составную часть социальных институтов с их предзаданными условностями, культурами, нормами и целями.

Сетевой работник

Невозможно отрицать, что компьютеризация совершила революцию в сфере труда, по своей радикальности сопоставимую с промышленной революцией. Но если поворот к постиндустриальной экономике знаний нередко переоценивается, то воздействие информационных технологий на структуру занятости и природу труда было действительно колоссальным. Развитие административного сектора и сектора услуг означает, что наша старая парадигма производственных технологий, восходящая к эпохе, когда господствовала промышленность, уже не является адекватной.

Одним из показателей этого служит наблюдающийся в корпоративной Америке с 1970‐х гг. мощный рост расходов на ИКТ, которые растут быстрее других типов затрат на оборудование, даже с учетом роста численности рабочей силы и снижения цен на компьютерное аппаратное и программное обеспечение. Например, номинальные ежегодные инвестиции американских корпораций в информационные технологии с 1970 по 2008 г. выросли примерно с 5 млрд почти до 350 млрд долл. В целом расходы на информационные технологии в США росли экспоненциально, примерно со 100 долл. на одного наемного работника в 1970 г. до 3 тыс. долл. в 2008 г. В течение первого десятилетия XXI в. насыщенность американской промышленности информационными и коммуникационными технологиями выросла в 5,5 раза по сравнению с 1995 г.[168] Интересно, что среди экономистов отсутствует согласие в отношении того, насколько эти гигантские расходы привели к росту производительности. Например, Роберт Гордон указывает, что изобретения 1870–1900 гг., включая электричество, систему водоснабжения и автомобиль, вызвали намного больший рост производительности, чем интернет, Всемирная паутина и электронная торговля вместе взятые[169].

Решить этот вопрос сложно, так как почти невозможно провести грань между мерами по повышению производительности и крупномасштабными организационными изменениями, вызванными информационными технологиями. Как подчеркивает Мануэль Кастельс, новые информационные технологии наделяют новым значением работников, трудовые процессы, сферу труда и профессиональные структуры, а те формы, которые принимают эти преобразования, определяются «взаимодействием между техническими изменениями, институциональным окружением и эволюцией взаимоотношений между капиталом и трудом в каждом конкретном социальном контексте»[170].

Сравнительный обзор влияния информационной парадигмы на экономическую активность и уровень занятости в различных странах приводится у Кастельса, и повторять его здесь нет нужды[171]. Важно лишь отметить, что, хотя взаимоотношения между техникой и количеством и качеством рабочих мест носят сложный характер, общая тенденция направлена на возрастание поляризации между моделями работы и между работниками. С одной стороны, наблюдается заметный рост числа лиц, занятых в сфере менеджмента, свободных профессий и технических профессий, требующих хорошего образования, а с другой стороны, рост числа низкооплачиваемых и неквалифицированных работников в сфере услуг. В англо-американском контексте это явление описывается как одновременный рост числа хороших MacJobs (таких как рабочие места в сфере программирования и информационных технологий) и плохих McJobs (работа в заведениях фастфуда, розничной торговле и сфере личных услуг)[172]. Если для высокооплачиваемой работы характерна высокая автономия, то низкооплачиваемая работа становится все менее стабильной (людей все чаще нанимают для работы на полставки, на временной основе и на ограниченный срок). Тенденция к распространению гибких рабочих моделей носит повсеместный характер, но приводит к совершенно разным последствиям в зависимости от сектора и типа работы.

В целом стремительное проникновение ИКТ в сферу профессиональной деятельности привело к принципиальному изменению трудовых процессов. Более того, согласно опросам, которые проводит исследовательский центр Пью, большинство работающих американцев являются «сетевыми работниками», потому что они пользуются всеми тремя главными инструментами информационной эпохи: интернетом, электронной почтой и сотовым телефоном[173]. Эта тенденция поразительна. По данным первого опроса, проведенного в марте 2000 г., доступ к интернету на рабочем месте имели 37 % работников с полной занятостью и 19 % работников с частичной занятостью. К середине 2011 г. доля тех, кто пользуется интернетом на работе, выросла соответственно до 76 и 52 %. 60 % работников пользуется интернетом ежедневно и лишь четверть утверждает, что им не приходится пользоваться компьютерами. Почти все работники (87 %), имеющие на работе электронную почту, проверяют свой рабочий почтовый ящик как минимум раз в день. Половина проверяет почтовый ящик несколько раз в час, а чуть больше трети — непрерывно. Кроме того, у большинства работников имеется сотовый телефон и они регулярно обмениваются текстовыми сообщениями с коллегами.

С момента проведения этого опроса объемы продаж смартфонов, планшетов и ноутбуков выросли еще значительнее, а люди стали проводить в сети еще больше времени. Среднее время активного использования интернета на работе выросло с 2001 по 2010 г. вдвое — с 4,6 до 9,2 ч в неделю[174]. Это означает, что те, кто имеет на работе доступ к интернету, в течение недели проводят в сети время, эквивалентное одному рабочему дню. Подобные оценки славятся своей ненадежностью, поскольку компьютеры остаются включенными весь день и все сильнее интегрируются в рабочую среду. Кроме того, трудно составить точную картину, для чего именно используется интернет. Согласно опросу Networked Workers, 22 % работников совершают на работе онлайн-покупки, 15 % смотрят видео, 10 % посещают социальные или профессиональные сайты, а 3 % играют в игры. Кроме того, новости и порнография также перешли в онлайн и начали потребляться на рабочем месте[175]. Использование ИКТ на рабочем месте ни в коем случае не ограничивается исполнением профессиональных обязанностей, позволяя некоторым работникам развлекаться на работе.

Эти данные четко указывают на то, что частота использования технологий на работе и их тип заметно варьируются в зависимости от профессии. Почти 75 % представителей свободных профессий и менеджеров пользуются на работе интернетом либо постоянно, либо несколько раз в день. Кроме того, по крайней мере несколько раз в день пользуется интернетом на работе почти половина конторских и офисных служащих и работников торговли. В других профессиональных категориях повседневное использование интернета распространено значительно меньше. Такая же картина наблюдается и в случае использования сотовых телефонов при одном существенном различии. Представители профессий, требующих высокой квалификации (например, электрики), отличаются достаточно высоким уровнем использования сотовых телефонов только в профессиональных целях по сравнению с уровнем ежедневного использования интернета представителями этой же категории.

Чрезвычайно большой разброс в том, что касается использования ИКТ в различных профессиях и отраслях, даже в пределах Северной Америки и Европы, делает невозможными какие-либо обобщения. В мои намерения не входило давать обзор всех различных сфер работы с ИКТ. Вместо этого я собираюсь рассмотреть ключевые заявления в отношении влияния ИКТ на рабочие модели, используемые активными участниками сетей: об интенсификации труда и выходе работы за пределы рабочего места (о чем пойдет речь в главе 6).

По данным опросов Исследовательского центра Пью и аналогичных им, такие наемные работники, как правило, неоднозначно относятся к влиянию, которое оказывают технологии на их трудовую жизнь. С одной стороны, они ссылаются на пользу повышения уровня подключенности и гибкости, что обеспечивается на рабочем месте интернетом и всевозможными гаджетами. С другой стороны, многие говорят, что эти инструменты привносят в их жизнь стресс и новые требования. Как ни странно, некоторые работники считают, что одна только электронная почта увеличивает общую продолжительность времени, которое они проводят на работе[176]. На самом деле в большинстве таких исследований оценивается не продолжительность рабочего времени, а «требования», предъявляемые к работникам, и потому наличие связи между ИКТ и удлинением рабочего дня не было установлено[177].

Таким образом, не исключено, что ассоциируемое с ИКТ ощущение нехватки времени в такой же мере связано с изменением качества рабочего времени, то есть с ростом темпа или интенсивности работы, вынуждающего нас работать быстрее или напряженнее. Этот аспект ощущения нехватки времени можно обсуждать с самых разных точек зрения. Но, как мне кажется, наибольший интерес представляет изучение трех взаимосвязанных аспектов интенсификации труда: темпа работы, помех и многозадачности.

ИКТ и темп работы: слишком много и слишком быстро?

Мало кто из американских исследователей изучал влияние цифровых технологий на темп труда[178]. Однако британский экономист Френсис Грин уже давно указывал, что распространение ИКТ коррелирует с ростом трудовых усилий, то есть с ростом «доли эффективного труда, выполняемого за каждый час работы»[179].

Об этом со всей очевидностью свидетельствуют итоги британского опроса на тему занятости, в котором отмечается, что численность работников, сообщающих «о частой работе в очень большом темпе или в условиях жестких сроков», выросла до рекордных величин[180]. Это особенно характерно для таких рабочих мест, где ИКТ появились лишь недавно. В докладе отмечается, что в число факторов, стоящих за этой интенсификацией труда, входит способность менеджмента отслеживать ход работы, использование работниками новой техники и обострившаяся конкуренция, вызванная суровой рецессией. Притом что взаимосвязанные причины роста интенсивности труда сложно отделить друг от друга, ясно, что использование ИКТ повышает возможности менеджмента по отслеживанию рабочих процессов, усилению координации и контролю за производительностью работников, особенно в тех случаях, когда персонал трудится не в офисе. Используя ИКТ, можно на ходу отправлять и получать документы, одновременно отслеживая и поддерживая рабочий процесс. Это позволяет очень быстро изменять график работы, что благоприятствует микрокоординации отдельных задач. Подобная гибкость способствует самостоятельности, создавая возможность для отождествления с трудовыми заданиями вместо соблюдения правил, что приводит к большей вовлеченности работников в трудовой процесс. Соответственно, Грин считает, что интенсификация труда обеспечивается практиками менеджмента, опирающимися на технологии, и не является непосредственным итогом использования самих этих устройств[181].

Степень, в которой наемные работники вправе сами устанавливать темп выполнения трудовых заданий, — ключ к ощущению нехватки времени. Мои исследования о влиянии сотовых телефонов на работу, проведенные на австралийском материале, подтверждают вывод Грина о том, что ИКТ ведут к интенсификации труда[182]. Частое использование сотового телефона на работе в существенной степени ассоциируется как с нехваткой времени, так и с другими субъективными показателями интенсификации труда, особенно в случае с мужчинами в моей выборке. Наблюдается заметная корреляция между частой работой в условиях стресса, необходимостью быстро работать с соблюдением жестких сроков и нехваткой времени. Однако означает ли это, что сотовый телефон усиливает нехватку времени и становится причиной стресса? Или же те, чья работа чаще вызывает стресс и кто сильнее ощущает нехватку времени, чаще пользуются сотовыми телефонами?

Судя по всему, в рамках этой ассоциации невозможно определить, что является причиной, а что — следствием. Работники с большей вероятностью одновременно испытывают более серьезную трудовую нагрузку, трудятся в более высоком темпе, ощущают большую нехватку времени и более сильный стресс и чаще пользуются сотовым телефоном. Иными словами, не следует делать поспешных умозаключений относительно связи между ускорением темпа работы и использованием ИКТ.

Но именно эта поспешность свойственна дискуссиям на тему информационной перегрузки. На протяжении последнего десятилетия в качестве важной причины стресса регулярно назывался возрастающий объем электронной переписки. Множество гуру от менеджмента дают нам советы, как обуздать и одолеть тиранию нашего пристрастия к постоянной проверке электронной почты. Согласно легенде, руководитель Intel Пол Отеллини учредил «дни без электронной почты» после того, как раскритиковал своих служащих, «сидящих в двух столах друг от друга и посылающих друг другу электронные письма вместо того, чтобы встать и поговорить»[183]. Он сделал это в убеждении, что прямые контакты между людьми способствуют производительности. Электронная почта, изобретенная как скоростная технология, экономящая время, как будто бы затягивает нас в бесконечный и отнимающий много времени обмен сообщениями. Так значит, главный виновник — электронная почта?

Почти нет исследований, в которых оценивалось бы, действительно ли и в какой степени перегрузка электронной корреспонденцией влияет на испытываемый людьми стресс. Как правило, исследователи предполагают наличие стресса, когда утверждают, что электронная почта увеличивает продолжительность рабочего дня. Поэтому особенно поразительными были результаты из ряда вон выходящей работы, героями которой были сотрудники фирмы, работавшей в сфере высоких технологий[184]. Авторы этой работы обнаружили, что люди обвиняют электронную почту в испытываемом ими стрессе независимо от того, сколько часов в день они работают и что другие средства связи тоже усугубляют их трудовую нагрузку и ощущаемый ими стресс. Иными словами, электронная почта — не только источник, но и культурный символ перегрузки, ощущаемой людьми в жизни. Более того, авторы утверждают: «Играя роль символа, электронная почта мешает людям распознавать другие источники перегрузки в их трудовой жизни». Поговорим об этом подробнее.

Цель исследования, о котором идет речь, — разобраться в противоречии: с одной стороны, выяснилось, что электронная почта — все более активный источник стресса, но в то же время она позволяет людям контролировать свою работу и снижает перегрузку, тем самым уменьшая стресс. Почему же работники приписывают свой стресс исключительно электронной переписке?

Ответ скрывается в социоматериальном подходе, признающем социальные процессы «не менее, а может быть, и более важными, чем материальные свойства технологий, в том, что касается того, как они применяются, и последствий этого»[185]. Соответственно авторы, пользуясь почти тем же методом, что и я, изучают следующий вопрос: каким образом материальные свойства электронной почты взаимодействуют с вызываемым ею беспокойством, нормами, определяющими ее использование, и темпоральным распределением актов коммуникации на протяжении дня?

Почти у половины работников умственного труда (инженеров, составителей технической документации, специалистов по маркетингу) электронная почта ассоциируется с утратой контроля в том плане, что они боятся выбиться из графика и пропустить важную информацию. Использование электронной почты ослабляло их беспокойство и давало им чувства контроля над ситуацией. Интересно, что чем больше времени они тратили на электронную почту, тем более перегруженными они себя чувствовали, но чем больше сообщений они получали, тем чаще им казалось, что они справятся с делом.

Однако ключевое значение имела скорость реакции. Хотя свойственная электронной почте асинхрония или способность манипулировать со временем в принципе позволяет получателям давать ответ тогда, когда это им удобно, в реальности большинство работников пользуются электронной почтой таким образом, который предполагает быстрый ответ. В этом отражается общая норма отзывчивости. Те, кто быстро отвечает на электронные сообщения, окружены уважением, в то время как другие работники описывали процедуры принуждения, которые использовались в тех случаях, когда их коллеги не соблюдали эту организационную норму.

Наконец, авторы данного исследования отмечают, что важен и поток повседневной переписки. В тех случаях, когда люди тратят значительную часть дня на другие дела, электронная почта накапливается, причем это происходит как раз к концу рабочего дня. В результате, вместо того чтобы сетовать на телеконференции и встречи, поглощающие огромное количество времени, интервьюируемые называли в качестве главного источника перегрузки ящик для входящих сообщений. Электронная почта порождает «культурно санкционированную риторику жалоб на перегрузку, а также осязаемый ритуал, направленный на сохранение контроля: чтобы справиться с перегрузкой, следует почистить папку с входящими сообщениями»[186].

Почему электронная почта стала символом перегрузки, объясняется ее социоматериальным своеобразием. Поскольку электронная почта предполагает временной интервал между сообщением и ответом, пауза в ходе обработки сообщений приводит к их накоплению в ящике для входящих. Чтобы сохранить контроль над перепиской — при наличии обязательства в быстром ответе, — работники вынуждены удлинять своей рабочий день. Совершенно иначе обстоит дело с личными встречами, телеконференциями и телефонными разговорами. Так как они подразумевают синхронность и взаимное присутствие во время акта общения, от них не остается материальных напоминаний о невыполненной работе.

Короче говоря, электронная почта превратилась в символ стресса вследствие сложного сочетания материальных, социальных и квазиматериальных факторов, окружающих ее использование. Авторы приходят к выводу, что акцент на электронной почте скрывает истинные причины перегрузки: новые требования по части работы, загромождающие рабочий день и порождающие нереалистичные ожидания в отношении скорости ответа.

Вопреки тому что пытаются нам внушить традиционные истолкования, авторы исследования справедливо усматривают причину темпорального значения электронной почты не в одной лишь скорости передачи данных. Однако рассмотрение только одного типа ИКТ имеет свои минусы. Все больше и больше фактов указывает на то, что люди все чаще используют множество одновременных режимов общения, всегда доступных благодаря мультимодальной подключенности. Поэтому важно рассмотреть степень, в которой соответствующие постоянные помехи, ведущие к фрагментации рабочего дня, создают ощущение измотанности.

Переосмысление помех

Сильвия Энн Хьюлетт известна своими статьями в таких изданиях, как Harvard Business Review, посвященными тому, что она называет «экстремальными условиями работы» — рабочим неделям продолжительностью в семьдесят с лишним часов[187]. Она выделяет шесть главных «стресс-факторов», вызывающих переутомление и выгорание у людей, работающих в таких условиях: жесткость в сочетании с непредсказуемостью, быстрый темп работы и жесткие сроки, нахождение на связи в режиме 24/7, постоянные поездки и связанные с работой мероприятия, проводимые в нерабочее время.

Но шестым и главным стресс-фактором является число досадных помех, вторгающихся в рабочий процесс из-за «хитроумных средств связи». По словам Хьюлетт, когда у работника на столе стоит несколько мониторов, он способен заниматься каждой конкретной задачей, не отвлекаясь ни на что другое, в среднем лишь три минуты. Это непрерывное и неприятное переключение внимания убивает всякую надежду на спокойную работу, а в конце дня работнику обычно предстоит возвращение домой, где его ждет много новых дел, связанных с хозяйством и уходом за детьми.

Проблеме помех посвящен постоянно растущий корпус работ, написанных исследователями менеджмента и информационных систем. Помехи трактуются в них как пагубное и отрицательное явление, в связи с чем ставится вопрос о снижении производительности и нерациональном использовании времени. Помехи, определяемые как «синхронное взаимодействие, не инициированное субъектом, незапланированное заранее и отрывающее реципиента от его текущих дел», рассматриваются в качестве единичных, изолированных событий, подлежащих контролю[188]. В работах такого толка помехи, как правило, квантифицируются с целью оценить когнитивные издержки помех и фрагментации труда. Таким образом, основным направлением исследований является совершенствование дизайна технологических интерфейсов, таких как программы для фильтрации электронной почты, с целью облегчить жизнь наемным работникам.

Этот механистический подход сопряжен с рядом проблем. Во-первых, он строится на скрытом допущении, что помехи отвлекают внимание работников от «реальной» работы. Соответственно, минимизировать нужно либо сами помехи, либо в крайнем случае их влияние. Во-вторых, предполагается в целом пассивное поведение работников перед лицом этих помех. Считается, что единственной реакцией работников на помехи является ответ на обращенный к ним вызов. Короче говоря, ^ИКТ рассматриваются как экзогенный фактор, не задействованный в нормальной повседневной работе организаций.

Я же, наоборот, отношусь к технологиям как к неотъемлемой части работы: организационные практики и машины взаимно формируют друг друга[189]. Такое взаимодействие между человеком и машиной принципиальным образом зависит от локальных смыслов, которыми его случайным образом наделяют люди, а следовательно, ключ скрывается в том, каким образом работники интерпретируют эти «помехи» со стороны мультимодальных медиа. В настоящее время работники умственного труда существуют в окружении вездесущих ИКТ, предъявляющих одновременные, многочисленные и непрерывные претензии на их внимание. Эти опосредованные взаимодействия уже не могут подаваться только как источники постоянных помех, фрагментирующих и сжимающих время.

Это стало очевидно в ходе моих исследований, которые по этой причине заслуживают того, чтобы на них остановиться. Исследования, проводившиеся в течение ряда лет, убедили меня в том, что природа умственного труда сама по себе меняется по мере того, как работники погружаются в медийно насыщенную экологию современной офисной жизни. Вследствие явного недостатка эмпирических работ на эту тему я освещу здесь итоги моих изысканий.

Желая изучить, каким образом организуется работа при наличии всего диапазона ИКТ, я собрала подробные данные по группе работников умственного труда из международной телекоммуникационной компании[190]. Исследования проходили в сиднейской штаб-квартире компании, специально построенном кампусе, соседствующем с крупным университетом. С целью поощрения неформальных взаимодействий между персоналом, выполняющим различные функции, и руководством офисы этой компании имеют открытую планировку и снабжены перегородками, отделяющими друг от друга рабочие места на 1–4 сотрудников. Встав в полный рост, сотрудник со своего рабочего места может увидеть, как правило, от 20 до 100 других сотрудников.

В рамках исследования нами осуществлялось незаметное наблюдение за работниками и отслеживание всех эпизодов трудовой деятельности: фиксировались их содержание, местоположение, продолжительность и тип используемой технологии. Под помехами понимались все причины, приводившие к завершению конкретного трудового эпизода, будь то реакция на сигнал о получении электронной почты, телефонный звонок или появление другого лица у рабочего места данного сотрудника. В тех случаях, когда трудовой эпизод завершался при отсутствии непосредственного внешнего стимула, считалось, что это произошло по инициативе самого работника.

Каким же образом мультимодальная подключенность влияет на темпоральные практики на рабочем месте? Для начала следует выяснить степень фрагментации рабочего дня и сущность тех дел, которые выполняются во время этих трудовых эпизодов. Под трудовыми эпизодами мы будем понимать любое из различных занятий, из которых складывается рабочий день сотрудника: участие в совещаниях, телефонные разговоры, проверка электронной почты, составление ведомости в программе Microsoft Excel или приготовление кофе.

Как показано в табл. 1, рабочий день состоит из большого числа трудовых эпизодов — в среднем по 88 эпизодов в день, причем подавляющее большинство из них (90 %) продолжительностью не более 10 мин. Средняя продолжительность трудовых эпизодов составляет чуть менее трех минут. Более того, половина рабочего дня расходуется на такие дела, которые длятся не более 10 мин. Факт небольшой продолжительности трудовых эпизодов у работников умственного труда хорошо согласуется с традиционными представлениями о быстром темпе и высокой интенсивности работы.

Какую же роль играют цифровые технологии в этих частых переключениях от одного дела к другому? Но прежде чем возлагать на ИКТ какую-либо ответственность за такой перемежающийся характер работы, следует более внимательно ознакомиться с содержанием трудовых эпизодов и тем, как ИКТ применяются в реальности.

К моему удивлению выяснилось, что работники тратят большую часть своего рабочего дня (около пяти с половиной часов) на разные виды общения (см. табл. 2). Однако более половины этого общения является не прямым общением лицом к лицу, а технологически опосредованным, осуществляемым при помощи технических устройств (электронной почты, телефона). Несмотря на то что общение лицом к лицу продолжает играть большую роль, в настоящее время работники умственного труда не могут обойтись без ИКТ при выполнении своих трудовых обязанностей. Поразительно, но все разновидности опосредованного общения имеют небольшую продолжительность, в среднем составляющую менее пяти минут.

Использование ИКТ едва ли не становится синонимом разделения рабочего дня на короткие трудовые эпизоды. Согласно широко распространенному представлению, причиной фрагментации рабочего дня является техника, так как опосредованные контакты между людьми препятствуют выполнению конкретных дел. Однако вопреки моим ожиданиям оказалось, что это лишь второстепенная причина частого переключения людей на другие дела на протяжении рабочего дня. Напротив, помехи, вызванные личными контактами с коллегами в офисе с открытой планировкой, в среднем наблюдаются 12 раз в день. Но в первую очередь инициаторами разделения рабочего дня на отдельные трудовые эпизоды являются сами работники — именно их усилиями в среднем 65 раз в день происходит переключение с одного вида деятельности на другой[191].

Таблица 1. Частота и продолжительность трудовых эпизодов

Таблица 2. Частота и продолжительность общения и других видов деятельности

К каким выводам это нас приводит? Можно интерпретировать эту ситуацию таким образом, что работники осуществляют контроль над своим медийно насыщенным окружением и, более того, при помощи ИКТ управляют своей доступностью. Это противоречит традиционному представлению о том, что ИКТ диктуют течение рабочего дня. Но чтобы получить более нюансированную картину, нам следует поместить взаимоотношения работников с ИКТ в рамки повседневной трудовой практики, сложившейся в их организации.

Фрагментация рабочего дня — явление не новое. Она называлась в качестве ключевого аспекта управленческой работы еще в 1970‐е гг.[192] Новшеством является та степень, в которой опосредованные контакты стали нормальной и важной частью работы. Умственный труд сегодня организуется преимущественно при помощи различных способов опосредованной коммуникации, когда работник получает информацию и инструкции посредством тех или иных устройств и приложений, входящих в его коммуникационный репертуар. С учетом этого обстоятельства традиционное представление о том, что опосредованные контакты отрывают работников от реального труда, является ошибочным.

Более того, участники моего исследования не воспринимали входящие опосредованные сигналы как помеху. Во многих случаях они приветствовались в том смысле, что информировали работников о том, чем им предстоит сегодня заниматься, и о ходе уже выполняемых дел. И старшие менеджеры, и менеджеры среднего уровня, отвечая на соответствующий вопрос, как правило, выражали мнение о том, что помехи в реальности составляют часть рабочего процесса и считаются нормой, а не сбоем. Таким образом, контакты с использованием технологий не препятствуют умственному труду, а являются его существенной частью.

Более того, благодаря способности ИКТ к хранению электронных сообщений в материальной памяти постоянная подключенность не обязательно влечет за собой постоянные помехи. Асинхронность ИКТ и их способность к манипулированию временем позволяют работникам более творчески реагировать на одновременно поступающие сообщения. Они принимают участие в непрерывном процессе оценки соответствующего уровня доступности, просмотра поступающей информации, определения приоритетности этой информации по отношению к прочим задачам, которые они решают, и изменения графика и порядка выполняемых ими дел. Направляющей силой этого процесса является сложное взаимодействие между материальными возможностями устройств, нормами, действующими на данном рабочем месте, и решениями, которые принимают работники в ходе исполнения своих организационных ролей.

Например, в изучавшейся мной организации сложилась иерархия, отражавшая уровень значения, приписывавшегося различным режимам коммуникации. Считалось, что послание, пришедшее по электронной почте, не требовало срочного ответа, в то время как звонок на стационарный телефон мог быть более важным. Вместе с тем обращение к мобильному устройству — как для отправки текстового сообщения, так и для голосового контакта — свидетельствовало о том, что вопрос очень важен и что получатель вызова должен немедленно ответить на него. По словам менеджеров, получение текстового сообщения или звонок на сотовый телефон указывали на необходимость срочного ответа. Аналогичным образом звонок на стационарный телефон не требовал такой же немедленной реакции, как звонок на сотовый телефон, когда на экране отображается имя звонящего.

Таким образом, в зависимости от режима связи на некоторые электронные вызовы полагается отвечать немедленно, в то время как другие игнорируются — по крайней мере временно. Принципиально важно, в какой мере работники могут проявлять независимость при реакции на эти сигналы, а это, в свою очередь, зависит от корпоративной культуры. Респонденты сообщали, что большое значение, которое придавалось в их динамичной компании следованию постоянно меняющимся приоритетам, часто приводило к возникновению новых рабочих проблем, которые следовало быстро решать. Это нередко требовало изменения порядка и графика выполнения трудовых задач. Вместо того чтобы просто отвечать на новые и сохраненные сообщения, работники постоянно находились на связи, чтобы отслеживать состояние дел. Соответственно, то, как они воспринимали ИКТ и работали с ними, можно было понять лишь с точки зрения их конкретного и практического использования в данном организационном контексте.

Я так подробно излагаю итоги своего исследования, потому что они проливают немалый свет на взаимоотношения между помехами, мультимодальной подключенностью и фрагментированным, сжатым временем. Несмотря на то что рабочие дни состоят главным образом из коротких трудовых эпизодов и многие из них включают опосредованные контакты, это не означает, что ритм работы задается машинами. Нельзя сказать, что практики, основанные на ИКТ, неизбежно влекут за собой интенсификацию труда, порождая помехи. Тот факт, что большинство переключений с одной трудовой задачи на другую происходит по инициативе самих работников умственного труда, указывает на то, что они активно формируют совершенно новый коммуникационный репертуар и применяют его в качестве повседневных рабочих инструментов.

Иными словами, взаимоотношения между техникой, темпом работы и контактами носят намного более насыщенный и сложный характер, чем вытекало из предыдущих исследований. ИКТ в реальности связаны неоднозначными отношениями с темпом рабочего процесса, затрудняя его либо способствуя ему в зависимости от множества конкретных обстоятельств, касающихся как людей, так и машин.

Для меня оказалось неожиданностью исследование, посвященное активным пользователям BlackBerry и привлекающее внимание к тому, что его авторы называют «парадоксом автономности»[193]. Опрошенные корпоративные юристы, венчурные капиталисты и инвестиционные банкиры в подавляющем большинстве заявляли, что мобильная электронная почта, доступная «всегда и везде», повышает их профессиональную гибкость, уровень владения ситуацией и компетентность. Тем не менее эта же модель принудительной подключенности повышает ожидания относительно доступности и скорости отклика, сокращая их личное время простоя и усиливая стресс. Авторы объясняют этот парадокс — то, что мобильная электронная почта и повышает, и снижает независимость лиц свободных профессий, — с точки зрения непреднамеренных последствий коллективного пользования. В то время как индивидуумы извлекают немалую пользу из своих сотовых телефонов, отслеживая и контролируя график и состояние дел, совместная практика непрерывной подключенности увеличивает ожидания относительно доступности, усиливая погруженность в работу в любое время дня и ночи[194].

В духе моей аргументации авторы показывают, что с течением времени коллективная траектория использования ИКТ изменяет нормы того, как выполняется и как должна выполняться работа (в данном случае профессиональная работа), переопределяя, «что означает быть эффективным работником умственного труда и что нужно для того, чтобы быть им в эпоху вездесущих, постоянно включенных мобильных технологий»[195]. В тех ситуациях, когда постоянная доступность, обеспечиваемая многочисленными гаджетами, является существенным аспектом профессиональной самооценки, она вполне может восприниматься как позитивная черта.

Вопрос о степени включения цифровых технологий в трудовые процессы заслуживает непрерывного изучения, особенно в условиях, когда сам их смысл меняется по мере того, как люди осваивают инновации и видоизменяют их в процессе использования. Например, электронная почта уже стала менее срочным, асинхронным способом связи по сравнению с тем временем, когда она только появилась. Переходя то к синхронным, то к асинхронным модальностям, люди вырабатывают многомерные временные практики, задавая новые ритмы работы. Традиционная концепция интенсификации труда не в состоянии в полной мере отразить это динамичное совместное становление ИКТ и трудовых темпоральностей.

Многозадачность

Использование ИКТ плотно вплетено в ткань трудовой культуры. Одной из черт этой новой трудовой модели, не изучавшейся в моей работе, является возрастающая вероятность одновременного выполнения нескольких дел. Многозадачность — последний аспект интенсификации труда, который я хочу рассмотреть.

Как было показано в предыдущей главе, нехватка времени может принимать самые разные формы в зависимости от того, какой аспект темпоральности подвергается сжатию. В дополнение к количеству доступного времени и проблеме темпоральной координации мной было введено понятие темпоральной плотности. Оно описывает опыт жонглирования делами и многозадачности, то есть распределение некоторых практик в рамках темпоральных ритмов, создающее ощущение интенсивности при их исполнении. Разговор о темпоральной плотности шел в контексте работ об использовании времени, в которых разбирается вопрос, как работающие родители, особенно матери, совмещают наемный труд с домашними делами. Мы видели, что родители все чаще сочетают досуг с уходом за детьми, и я предположила, что это может повлиять на характерное качество свободного времени.

Исследования, посвященные многозадачности при использовании цифровых технологий, только зарождаются. Однако высокий уровень многозадачности на работе непосредственно связан с применением ИКТ[196]. Многозадачность рассматривается как эффективный способ справляться с помехами посредством их интеграции в рабочий процесс и соответствующей экономии времени. Например, обычным делом стала работа с электронной почтой во время телеконференций или на лекциях. Она оправдывается тем, что люди в состоянии одновременно заниматься множеством дел.

Тем не менее некоторые исследования указывают, что многозадачность в реальности может повредить эффективности работы. Как ни странно, «активная» многозадачность в медийной сфере влечет за собой повышенную склонность к тому, чтобы отвлекаться на другие дела, и менее качественное решение когнитивных задач, чем «облегченная» многозадачность[197]. Таким образом, если человек взваливает на себя все больше задач, связанных с ИКТ, его способность справляться с ними от этого не возрастает. В целом литература, посвященная многозадачности, указывает на ее негативные последствия: снижение когнитивных способностей или производительности (наблюдаемое даже у представителей «цифрового поколения»), рост напряжения, связанного с работой. Психологи подтверждают, что люди не в состоянии полноценно заниматься двумя делами сразу[198]. В реальности они постоянно переключают внимание на разные задачи или платформы, а такое переключение влечет за собой целый ряд негативных последствий, включая снижение внимательности, принятие неудачных решений и информационную перегрузку.

Тем не менее не исключено, что многозадачность бывает разная, поскольку не все задачи требуют одинакового уровня внимания. Ли Рейни и Барри Уэллмен выражают в этом отношении несомненный оптимизм, отмечая, что индивидуумы, успешно работающие в сетях, обладают «многозадачной грамотностью: умением делать несколько вещей (почти) одновременно»[199]. Они «без всякой суеты» справляются с многочисленными сигналами, поступающими через различные устройства от родных, друзей, с работы и от институтов. Авторы отмахиваются от скептиков, указывая, что точно такие же навыки необходимы при вождении автомобиля. Очевидно, их не беспокоят сообщения о том, что разговоры по сотовому телефону во время вождения влекут за собой рост ДТП!

Понятие многозадачности заставляет вспомнить об известном различии между монохронным временем, когда дела распланированы как дискретные, отдельные события, и полихронным временем, когда несколько дел выполняется одновременно. Это различие активно обсуждалось антропологами, изучавшими разное восприятие времени в разных культурах. Эдвард Хэлл указывает, что в США и Северной Европе преобладает монохронная культура времени и что современное рабочее место организовано в соответствии с принципом «всему свое время». Однако в семье, «особенно в самых традиционных семьях, где женщины являются стержнем, вокруг которого вращается все остальное», господствует полихронное время. Хэлл даже утверждает, что две эти системы, подобно маслу и воде, не смешиваются и на «подсознательном уровне» монохронное время является мужским временем, а полихронное — женским временем, вследствие чего женщинам трудно встраиваться в чужеродную для них культуру времени на работе[200].

Гендерный дуализм, подразумеваемый такой дихотомией, становился мишенью для активной критики феминистского толка. Даже специалисты по когнитивной психологии, пытающиеся найти такие различия, не в состоянии предъявить убедительных доказательств того, что гендерная предрасположенность к полихронности вообще существует[201]. Было бы удивительно, если бы такие доказательства нашлись, так как те же самые психологи подтверждают, что (преимущественно мужская) работа в сфере менеджмента и на руководящих должностях по сути полихронна по сравнению с работой, не связанной с менеджментом.

Но вне зависимости от существования дихотомий идея о сосуществовании различных темпоральностей и о том, что люди воспринимают время по-разному, служит ключом к моим тезисам. Достаточно вспомнить о линейной темпоральной логике капиталистического производства, нашедшей выражение в научной организации труда, и сравнить ее с относительным временем, задействованным при физическом и эмоциональном уходе за другими людьми.

Более того, мы должны с опаской относиться к заявлениям о том, что та или иная темпоральная ориентация предпочтительнее другой. Проделав обширную работу по изучению того, насколько эффективна полихронность в различных организациях, Аллен Блюдорн пришел к выводу об отсутствии ее однозначной связи со стрессом и о том, что в одних ситуациях оптимальны монохронные модели поведения, в других — полихронные[202]. Хотя в рамках этих исследований влияние ИКТ не подвергалось специальному рассмотрению, они говорят о случайном характере этих темпоральных стратегий с точки зрения индивидуумов и групп.

Тем самым Блюдорн ставит под сомнение традиционное представление о том, что полихронные стратегии жизни отрицательно сказываются на здоровье. Многие исследования показывают, что плотность социальных сетей положительным образом связана с состоянием здоровья. Появление ИКТ, способствующих подобной многозадачности в сфере отношений между людьми, скорее всего позитивно сказывается на благосостоянии. Например, Ноэль Челси документально подтверждает существование положительной связи между использованием ИКТ в личных целях и высоким уровнем «чувства работоспособности»[203]. Это особенно верно в случае сотовых телефонов, и не исключено, что люди, уже находящиеся на ответственных должностях, пользуются сотовыми телефонами для приведения графика личных дел в соответствие с работой — к этой теме мы вернемся в следующей главе.

Эти авторы четко показывают, что первоочередное значение имеет личный контекст, в котором люди прибегают к многозадачности. Это подтверждают и гораздо более распространенные исследования в сфере многозадачности, не затрагивающие ИКТ. Многозадачность получила всеобщее распространение вследствие роста требований на работе и в семейной жизни, причем в целом матери чаще отцов относятся к многозадачности как к отрицательному явлению, порождающему стресс. Шира Оффер и Барбара Шнейдер обнаружили, что и матери, и отцы в семьях с двумя кормильцами могут воспринимать многозадачность позитивно в том случае, если они прибегают к ней в обществе других членов семьи, таких как супруг/супруга или ребенок[204]. Напротив, на работе и те и другие воспринимают многозадачность негативно, даже если она ассоциируется с ощущением возросшей работоспособности.

Таким образом многозадачность как стратегия управления временем представляет собой типичный аспект напряженной жизни членов семей с двумя кормильцами. Однако польза этой концепции с трудом поддается оценке. Как минимум не следует путать ее с полихронностью, так как понятие «многозадачность» подразумевает, что выполнение нескольких дел сразу повышает производительность, то есть это разновидность интенсификации труда. Однако эта идея действительно заставляет задуматься о качестве темпоральной плотности, а именно это, а не количество времени как таковое важно для представлений о нехватке времени.

Ни помехи, ни многозадачность не являются чем-то новым; они появились задолго до внедрения цифровых технологий. Слишком легко делать вывод о том, что обширное применение ИКТ служит главной причиной ощущения нехватки времени, а вовсе не симптомом структурных изменений в том, что касается условий труда. Урок, который можно извлечь из вышеупомянутых исследований, состоит именно в том, что последствия многозадачности в плане усиления или ослабления нехватки времени зависят от общего социального контекста, в котором это происходит. И на этом мне хотелось бы завершить рассмотрение данной темы.

Заключение

Драматическая реструктуризация условий труда перед лицом мощных экономических сил и обострения глобальной конкуренции ведет к тому, что работы нередко становится все больше, а людей, чтобы ее делать, — все меньше. Кроме того, все более сложным и ответственным становится сетевой труд — сетевым работникам постоянно приходится совершенствовать свои навыки, чтобы справиться с новейшими технологиями. ИКТ повышают скорость и легкость сбора, обработки, анализа и распространения информации, способствуя росту числа опосредованных контактов. В сочетании с культурной нормой быстрой реакции на сигналы это влечет за собой повышение темпа труда. Вместе с тем по мере освоения новых технологий мы наблюдаем возникновение принципиально иных темпоральных ритмов и режимов работы.

Трудовые практики всегда вплетены в плотную материальность социотехнической инфраструктуры. В наши дни информационные сети «диктуют не только трудовые процедуры, но и отношение людей к различным практикам, которые начинают восприниматься как „естественные“ и приобретают всеобъемлющий характер необходимости. Инфраструктура превращается в ключевой фактор, диктующий самоочевидность организационных практик»[205]. Это не означает, что последствия использования ИКТ никак не зависят от действий людей. Информационные технологии, способствующие контролю со стороны менеджмента и расширяющие масштабы надзора, в то же время перестраивают трудовой процесс и порождают новые экономические и социальные договоренности. Более того, цифровые технологии уникальны с точки зрения своей гибкости и открыты для модификаций и новых интерпретаций со стороны пользователей. Взгляд сквозь призму STS позволяет осознать сложности и случайности процесса технического развития. При этом у нас сразу же возникают сомнения в детерминистской точке зрения, согласно которой причиной интенсификации труда служат ИКТ как таковые.

То, что повседневный опыт использования этих технологий сетевыми работниками полон противоречий, едва ли может вызывать удивление. С одной стороны, ИКТ являются источником личной автономии и гибкости, позволяя работнику самому контролировать уровень своей доступности. С другой стороны, в случае маломерных, сверхкомпактных рабочих мест те же самые инструменты служат дополнительным источником стресса и обостряют коллективные ожидания в отношении постоянного нахождения на связи и погружения в работу. Как ни странно, чем сильнее люди ощущают нехватку времени, тем шире они пользуются цифровыми устройствами с целью экономии времени.

Глубокая неоднозначность, ощущаемая людьми, становится тем более понятной с учетом наблюдаемых нами фундаментальных преобразований в природе капитализма, труда и рынка рабочей силы. Такие социологи, как Ульрих Бек и Энтони Гидденс, много пишут об ускорении темпа социальных изменений в позднемодерных обществах. Они подчеркивают резкое ослабление и уменьшение легитимности авторитетных норм и институтов и возрастающую неопределенность всех форм социального устройства и организации. Оба автора связывают с этими процессами глубокие изменения в том, как наемные работники воспринимают себя и свой труд. Однако «краткосрочные» темпоральные горизонты, являющиеся отличительной чертой современного трудового опыта, наиболее убедительно изображает Ричард Сеннетт.

В книге «Коррозия характера» Сеннетт утверждает, что свойственная новому капитализму «краткосрочность» оборачивается кризисом личности[206]. В старой индустриальной экономике возможность наличия стабильного и предсказуемого места работы, обычно сохранявшегося до конца жизни, служила краеугольным камнем идентичности людей — их «личности». Работа наделяла людей статусом, чувством собственного достоинства и возможностями для личного развития. Однако новый, гибкий капитализм с его принципом «краткосрочности» устранил основу для формирования устойчивой идентичности, что влечет за собой рост дискомфорта одновременно с тем, как люди тщетно ищут место, чтобы привязать к нему смысл своей жизни. Современный труд является фрагментированным, ненадежным, чреватым стрессом и непредсказуемым. В отсутствие гарантий пожизненной занятости и стабильного карьерного роста у работников нет особых стимулов к тому, чтобы хранить лояльность и доверять своим боссам, коллегам и корпоративным нанимателям. Сеннетт диагностирует существование во все большей степени потерянной рабочей силы, неспособной налаживать социальные взаимоотношения, составляющие основу полноценной стабильной социальной идентичности.

Несмотря на то что такая линейная, преимущественно мужская модель никогда не была настолько типичной, как утверждает Сеннетт, он прав в том смысле, что прежний контракт между трудом и временем оказался разорван[207]. Историческая тенденция к сочетанию оплачиваемого труда с социализированным производством исчезает. Мало кто на протяжении всей своей трудовой жизни занимается одним и тем же делом, а продолжительность работы на одном месте стала короче, чем в прошлом поколении. Трактовка Сеннетта находит широкий отклик у лиц свободных профессий и представителей менеджмента, сталкивающихся с разрушением надежной бюрократической карьеры и перекладыванием рыночных рисков и ответственности на самих индивидуумов. Символом этого сокращения промежутков времени служит распространение систем управления эффективностью (performance management systems), в рамках которых оценивается текущая работоспособность индивидуума без оглядки на его трудовую биографию. Подобные эпохальные сдвиги в окружающей нас культуре внушают нам ощущение схлопывания времени.

В этой главе рассматривался вопрос, каким образом информационные и коммуникационные технологии влияют на восприятие времени в процессе работы. Однако одно из главных обвинений, предъявляемых ИКТ, сводится к их способности заставлять работать людей в те моменты времени и в тех местах, которые традиционно были ограждены от работы. Согласно опросам Исследовательского центра Пью, для выполнения трудовых задач сетевые работники пользуются цифровыми устройствами в самых разных социальных сферах, включая круг семьи[208]. Мы подробно рассмотрим утверждение об этом так называемом стирании границ между личным и рабочим временем в главе 6. Но сначала мне бы хотелось поговорить о влиянии техники на домашний труд. Если дефицит времени связан не только с техническими изменениями, но и с совместными требованиями работы и семейной жизни, то время, истраченное на домашние дела, является ключевым фактором, вызывающим у людей ощущение измотанности.