Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом капитализме

Технические достижения привели к перевороту в сфере быта. Не будет преувеличением сказать, что промышленная революция произошла в стенах дома, что «замена таза для стирки на стиральную машину — событие не менее эпохальное, чем замена ручного ткацкого станка на механический ткацкий станок»[209]. Как и в других сферах, возможность того, что техника способна избавить людей от монотонных дел, отнимающих много времени, служила источником немалого оптимизма.

Многие экономисты и социологи утверждали, что женщины получили возможность выйти на рынок труда именно благодаря экономии времени, которую обеспечивает бытовая техника. Например, Чхан Ха Джун считает, что такие бытовые устройства, как стиральная машина, были революционными в том смысле, что они освободили женщин от выполнения утомительных домашних дел и устранили необходимость в домашней прислуге[210]. Хотя такие аргументы могут тяготеть к технологическому детерминизму, они звучат свежо в том смысле, что наделяют значением то, в чем все обычно видят лишь обыденные предметы домашней обстановки.

Эта глава посвящена взаимоотношениям между бытовой техникой и временем, которое уходит на выполнение домашних дел (вопрос об ИКТ будет в целом рассмотрен в следующей главе). В частности, мы постараемся выяснить, почему устройства, теоретически предназначенные для экономии времени, не справляются с этой задачей, а в некоторых случаях лишь увеличивают время, необходимое для выполнения соответствующих дел.

Бытовая техника по большей части не охвачена научным дискурсом об ускоряющемся обществе, и это в какой-то мере связано с выпадением из этого дискурса домашней работы. Однако, как мы видели в главе 3, представление о том, что жизнь становится все более напряженной, связано главным образом с распространением семей с двумя кормильцами, которых работа лишает времени для выполнения домашних дел и ухода за собой и детьми. Любая дискуссия о домашней работе одновременно является дискуссией о гендерных ролях и взаимоотношениях. Поэтому тема гендерных различий, связанных с восприятием и нехваткой времени, будет подниматься на протяжении всей этой главы.

Сначала мы рассмотрим механизацию домашней работы с исторической точки зрения, а затем разберем выдвигавшиеся современниками аргументы о влиянии технических инноваций на составление графика домашних дел в домохозяйствах. Мы изучим причины, по которым бытовая техника, призванная экономить время, такая как стиральные машины и микроволновые печи, с большим успехом обеспечивает сдвиг дел во времени, чем сокращает время, затрачиваемое на домашнюю работу. Как мы уже отмечали, изменение культурных ожиданий в отношении родительских обязанностей указывает на периферийное влияние техники. Однако сейчас мы в первую очередь займемся родственным вопросом, каким образом домашние дела и бытовая техника переплетаются с гендерной идентичностью. То, каким образом мужчины и женщины делят между собой время, проводимое дома, и выполняемые домашние дела, находит выражение в чувстве измотанности, ощущаемом ими по-разному. Наконец, мы рассмотрим культурные фантазии, окружающие цифровой дом будущего, и покажем, каким образом в них отражаются умонастроения их создателей.

Индустриализация быта

Как были связаны друг с другом технические достижения в экономике и в быту? В какой степени новая техника «индустриализировала» быт и совершила переворот в сфере домашней работы? Почему, невзирая на крупномасштабные технические новшества в быту, такие как водопровод, газовые и электрические плиты, центральное отопление, стиральные машины и холодильники, исследования показывают, что на домашнюю работу в индустриальных странах по-прежнему приходится примерно половина всего рабочего времени?[211]

Согласно традиционным представлениям, силы технических изменений и рост рыночной экономики последовательно лишали домохозяйства той роли, которую они играли в производственной сфере. Классическая формулировка этой позиции содержится в функционалистской социологии семьи Толкотта Парсонса и Роберта Бейлса[212], которые утверждают, что индустриализация удаляла различные функции из семейной системы, в итоге оставив на ее долю одно лишь потребление. По мнению Парсонса и Бейлса, функция жены-матери сводится к первичной социализации детей и стабилизации взрослой личности; тем самым она приобретает преимущественно экспрессивный или психологический характер по сравнению с инструментальным мужским миром «настоящей» работы. В более общем плане считается, что современная техника ликвидировала или сделала менее трудоемкой почти всю работу по дому, которую выполняли женщины, тем самым позволив им выйти на рынок труда. В глазах большинства комментаторов история домашней работы сводится к истории ее ликвидации.

Хотя индустриализация действительно преобразила быт, главными изменениями в структуре домашней работы на протяжении этого периода были не те, которые предсказывает традиционная модель. Именно это утверждает Рут Шварц Коуэн в своем прославленном исследовании о развитии бытовой техники в 1860–1960 гг.[213] По ее мнению, идея о том, что домохозяйство превратилось из производственной единицы в потребляющую единицу, как и сопутствующее утверждение, будто бы у женщин не осталось никаких домашних дел, являются совершенно неверными. Процесс индустриализации американского дома имел намного более сложный и неоднородный характер.

Коуэн следующим образом объясняет, почему «промышленная революция в быту» не привела к ликвидации домашних дел. Механизация породила целый спектр новых задач, не таких трудоемких, но поглощающих столько же времени, сколько поглощали дела, которым они пришли на смену. Исчезновение прислуги привело к тому, что даже домохозяйкам, принадлежащим к среднему классу, отныне самим приходилось выполнять все домашние дела. Более того, хотя бытовая техника и повысила производительность домашней работы, это сопровождалось ростом ожиданий, предъявляемых к домохозяйкам, вследствие чего у женщин появились новые домашние дела. Наконец, механизация оказала только ограниченное воздействие на домашнюю работу, потому что она проходила в контексте частного домохозяйства на одну семью.

Важно отличать друг от друга разные этапы индустриализации, опиравшиеся на разные виды техники. Коуэн определяет технику XX в. как состоящую из восьми взаимосвязанных систем: питания, одежды, здравоохранения, транспорта, водоснабжения, газа, электричества, нефтепродуктов. Но если одни технические системы действительно вписываются в модель сдвига от производства к потреблению, то о других этого сказать нельзя.

Системы питания, одежды и здравоохранения действительно вписываются в эту модель. К началу XX в. покупка готовой пищи и готовой одежды вместо изготовления того и другого в домашних условиях становилось обычным делом. Несколько позже переход к централизованным учреждениям произошел и в сфере здравоохранения, и эти тенденции продолжались, набирая все больший импульс, на протяжении первой половины прошлого века.

Однако в том, что касается системы транспорта и ее связи с изменением моделей потребления, происходил сдвиг в ином направлении. На протяжении XIX в. бытовые товары нередко доставлялись на дом, широкое распространение получили каталоги посылочной торговли и в целом люди не тратили много времени на покупки. Ситуация начала изменяться одновременно с ростом популярности автомобилей после Первой мировой войны. К 1930 г. автомобиль стал главным транспортным средством в США. Всевозможные услуги по доставке начали вымирать, и бремя доставки товара переместилось от продавца к покупателю[214]. В то же время женщины постепенно вытесняли мужчин в качестве водителей транспортных средств, все больше и больше предприятий переходило на систему самообслуживания, а домохозяйства становились все более зависимыми от домохозяек, предоставлявших им эту услугу. Время, расходовавшееся на покупки, постепенно возрастало, сегодня в среднем составляя восемь часов в неделю, что эквивалентно целому рабочему дню[215].

Тем самым домохозяйства перешли от чистого потребления к чистому предоставлению транспортных услуг, а домохозяйки превратились из получателей приобретенных товаров в их перевозчиков. Покупка товаров представляет собой классический пример дел, которые по большей части либо совершенно игнорируются, либо не считаются «работой», несмотря на время, энергию и навыки, необходимые для ее выполнения, и ее ключевое значение в национальной экономике.

Последние четыре технические системы — водоснабжение, газ, электричество и нефтепродукты — тоже привели к изменениям в домашнем хозяйстве, но их влияние было неоднозначным. С одной стороны, они радикально повысили производительность труда домохозяек. «Современная техника позволила американской домохозяйке в 1950 г. в одиночку делать то, для чего домохозяйке из 1850 г. требовалось трое или четверо слуг, а именно поддерживать принятые в среднем классе стандарты чистоты и здоровья»[216]. С другой стороны, устранив значительную часть тяжелой работы, современные устройства, экономящие труд, не снизили необходимость в работе, отнимающей много времени. Таким образом, не существует простой причинно-следственной связи между механизацией быта и изменением объемов и природы домашней работы.

Более того, пожалуй, наиболее существенным изменением было исчезновение оплачиваемой и неоплачиваемой прислуги (к последней категории относятся незамужние дочери, тетки, оставшиеся старыми девами, дедушки и бабушки, дети), выполнявшей домашние дела, которые в результате оказались взвалены на домохозяйку. Соотношение между прислугой и домохозяйствами в Америке сократилось с одного слуги на каждые 15 домохозяйств в 1900 г. до одного слуги на 42 домохозяйства в 1950 г.[217] В основном это сокращение происходило на протяжении 1920‐х гг. Исчезновение домашней прислуги послужило стимулом к механизации быта, что, в свою очередь, лишь способствовало окончательной ликвидации такой услуги.

Это изменение в структуре домашней рабочей силы сопровождалось пересмотром представлений о роли домохозяйки. В самом начале ^XX в. движение за научное устройство быта, микробиологическая теория болезней и идея «научного материнства» привели к установлению новых строгих стандартов домашней работы и ухода за детьми[218]. Например, по мере повышения стандартов личной и домашней гигиены внедрение стиральных машин повлекло за собой рост объемов стирки в ответ на повышенные ожидания в отношении чистоты. Стало придаваться гораздо большее значение воспитанию детей и роли матери. Число детей в средней семье уменьшилось, но современный подход к выполнению родительских обязанностей требовал тратить на это намного больше времени и сил.

Домашние дела стали восприниматься как выражение любви домохозяйки к своей семье. Вследствие разрыва между публичной и частной сферами дом представлялся как убежище от отчужденности, стресса и засилья техники, свойственных рабочему месту, источник развлечений, эмоциональной поддержки и сексуального удовлетворения. И бремя удовлетворения этих потребностей легло на плечи домохозяйки.

После того как дом и домашняя работа приобрели повышенное эмоциональное значение, стало невозможно рационализировать домашнее производство, пользуясь рецептами для промышленного производства. Преобладание жилищ, рассчитанных на одну семью, и частный характер владения соответствующими мелкомасштабными удобствами, не отвечая фордистским принципам крупномасштабных производственных систем и кооперативного использования рабочей силы, привело, как удачно выразилась Коуэн, к совершенно иррациональному использованию техники и труда в быту:

Каждый вечер несколько миллионов американских женщин готовят ужин в нескольких миллионах отдельных домов на нескольких миллионах отдельных плит — этого зрелища хватит для того, чтобы свести с ума любого рационального технократа… Там, в стране домашней работы мы видим мелкие промышленные предприятия, бездействующие большую часть каждого рабочего дня; мы видим дорогостоящие образцы высокомеханизированного оборудования, используемые один-два раза в месяц; мы видим единицы потребления, каждую неделю спешащие на рынок, чтобы купить 8 унций такого непортящегося продукта и 12 унций сякого[219].

И все это не было неизбежно. Существует множество примеров альтернативной организации быта, таких как многочисленные примеры британского и американского социального жилья 1930‐х гг. с общественными ресторанами и прачечными[220]. Однако эти инициативы не прижились, и, соответственно, в продажу стала поступать бытовая техника, предназначенная для использования в частных домохозяйствах, состоящих из одной семьи и требовавших от людей обладания множеством навыков.

Взаимоотношения между бытовой техникой и временем, расходуемым на домашние дела, служат хорошей иллюстрацией общей проблемы технологического детерминизма, согласно которому техника сама по себе приводит к социальным переменам. Исчезновение домашней прислуги, изменение стандартов гигиены и ухода за детьми, представления о роли домохозяйки и символическое значение дома отражают в себе не только техническое, но и социальное развитие. Более того, изменение бытовых практик невозможно отделить от сопутствующих технических инноваций.

Гендерная специализация в работе по дому

Итак, бытовая техника не привела к непосредственному сокращению времени, расходуемого на домашние дела. Однако взаимоотношения мужчин и женщин с техникой могут быть существенным фактором, определяющим, как они тратят время дома. В этом разделе мы рассмотрим вопрос, оказали ли бытовые инновации какое-либо влияние на гендерную специализацию домашнего труда.

Как мы уже отмечали, ключевым фактором, вызывающим ощущение нехватки времени, является распространение семей с двумя кормильцами. Хотя наряду с этим процессом широко распространялось убеждение в необходимости делить домашние обязанности в современном браке, в реальности женщины ощущают особенно сильную измотанность вследствие возложенной на них непропорционально большой нагрузки. Несмотря на значительное возрастание мужского вклада, на долю женского труда по-прежнему приходится более двух третей общего времени, уходящего на неоплачиваемую работу[221]. Ощущение нехватки времени диктуется не только объемом работы, но и ее видом. Поэтому сейчас мне бы хотелось поговорить о том, какими конкретно домашними делами занимаются мужчины, а какими — женщины и каким образом это сказывается на их восприятии времени.

В период с 1960‐х по 2000‐е гг. наблюдалось постепенное сближение гендерных моделей домашней работы. Это четко следует из работы Ман Йи Кана, Ориэля Салливена и Джонатана Гершуни, в которой дается обширный обзор кросс-национальных тенденций по двадцати с лишним странам мира[222]. Авторы выделяют следующие категории домашней работы: регулярные домашние дела (включая такие повседневные домашние дела, как уборка, стирка и приготовление пищи), уход за членами семьи (включая уход за детьми и взрослыми) и нерегулярные домашние дела (такие как покупки, уход за садом и ремонтные работы). Их главный вывод сводится к тому, что гендерная сегрегация между различными типами домашних дел сохраняет поразительную устойчивость.

При увеличении мужского вклада во все категории домашних дел мужчины по-прежнему тратят относительно мало времени на регулярные домашние дела и еще меньше времени на уход за детьми. Мужчины главным образом выполняют обязанности менее регулярного характера, такие как работы по обустройству дома и покупки. Основной вклад во все типы домашних дел, прежде всего в то, что касается регулярных дел и ухода за членами семьи, по-прежнему вносят женщины (при особенно высоком уровне гендерной специализации в сфере уборки, приготовления пищи и стирки). Для покупок и поездок внутри страны характерны рост участия обоих полов и более равномерное распределение нагрузки между ними, хотя и этим по-прежнему занимаются преимущественно женщины.

Такая традиционная гендерная специализация домашних дел сама по себе является серьезным препятствием к росту равенства в плане использования времени. То, что она уцелела на протяжении последних сорока лет, несмотря на все более массовый выход женщин на рынок труда, указывает на сохранение значения такого гендерного разделения труда для женской и мужской идентичности. Уход за членами семьи и такие регулярные дела, как приготовление пищи, уборка и стирка, по-прежнему считаются преимущественно женскими занятиями, в то время как нерегулярные обязанности, такие как обустройство жилища и уличные работы, остаются мужской вотчиной. Не может не вызывать удивления то, что, как отмечают авторы, это гендерное разделение обязанностей как будто бы не претерпело заметных изменений даже в тех странах, где гендерная идеология считается относительно нетрадиционной (например, в Скандинавских странах)[223].

Главной чертой регулярных домашних дел является то, что они никогда не заканчиваются. По сравнению с нерегулярными делами по хозяйству они приносят меньше удовлетворения и более утомительны. Для женщин дом является сферой труда, для мужчин — местом для проведения досуга, убежищем от мира оплачиваемого труда. Более того, домашняя работа подразумевает сочетание целого ряда дел, обычно выполняемых одновременно, что не учитывается в вышеупомянутом исследовании, составляя его главную проблему. Это самым серьезным образом сказывается на понимании того, каким образом время по уходу за детьми сочетается с явным увеличением продолжительности свободного времени. Как уже отмечалось в главе 3, поход за покупками в обществе детей наделяет свободное время иным качеством по сравнению с потреблением как индивидуальным способом времяпрепровождения. В то время как родители обоих полов уделяют все больше времени уходу за детьми, матери, как правило, гораздо теснее связаны с детьми в эмоциональном и практическом отношении, чем отцы. Более того, именно матери, как правило, контролируют главные элементы семейной жизни и несут за них ответственность. Уход за детьми, пожалуй, представляет собой сферу, в наименьшей степени допускающую технические решения, так как время, уделяемое уходу за другими, обладает уникальными свойствами, о чем мы поговорим ниже.

Является ли техника решением?

В отсутствие радикального перераспределения бытовой нагрузки между членами семьи современная техника обещает по крайней мере решить проблему регулярных домашних дел, таких как приготовление пищи, уборка и стирка. Но в чем заключается влияние так называемых времясберегающих устройств, например микроволновой печи и посудомойки?

Ответить на этот вопрос сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Большинство исследователей в качестве критерия владения этими устройствами используют хронологическую шкалу, так как в настоящее время бытовая техника имеется у большинства домохозяйств. Однако в целом у нас нет прямых данных о том, какие домохозяйства в реальности владеют той или иной бытовой техникой. Нет у нас сведений и о взаимоотношениях между бытовой техникой и временем, затрачиваемым на выполнение конкретных дел, для которых она предназначена. Исключением являются материалы Австралийского опроса по использованию времени, в которых приводятся такие детальные данные. Анализируя их, я выяснила, что бытовая техника, как правило, не сокращает времени, затрачиваемого женщинами на неоплачиваемый труд, и даже, как ни странно, несколько увеличивает объем работ по хозяйству[224].

С приводившимися выше результатами кросс-национальных исследований согласуется тот факт, что в Австралии за такие регулярные домашние дела, как приготовление пищи, уборка и стирка, тоже отвечают преимущественно женщины. Мужчины тратят больше времени на уход за домом, автомобилем и приусадебным участком и на уличные работы, чем на стирку и уборку вместе взятые. Соответственно, бытовая техника вторгается в сферу, ярко маркированную с точки зрения традиционного разделения ролей между полами.

Факт владения бытовой техникой почти ничего не меняет. Несмотря на то что микроволновая печь позволяет готовить пищу намного быстрее, чем традиционная плита, наличие микроволновой печи не оказывает значительного влияния на то, как женщины распределяют свое время, даже когда число приготовленных блюд остается постоянным. Точно так же и способность морозильника обеспечить экономию за счет масштаба при приготовлении пищи не влечет за собой существенного сокращения среднего времени, которое женщины уделяют приготовлению пищи и вообще домашним делам. Даже посудомойки как будто бы никак не влияют ни на то, сколько времени женщины тратят на приготовление пищи и мытье посуды, ни на то, сколько часов в день они посвящают домашним делам. Наличие сушилки для одежды в реальности лишь увеличивает время, затрачиваемое женщинами на стирку. Однако некоторые кухонные устройства, такие как посудомойки и морозильники, ведут к сокращению времени, которое тратят на домашние дела мужчины. Только газонокосилка и триммер для травы увеличивают время, которое мужчины уделяют уходу за приусадебным участком, традиционно являющемуся мужской обязанностью.

Парадоксальный вывод о том, что изобретения, призванные экономить труд, не справляются с этой задачей или даже вызывают противоположный эффект, требует объяснения.

Мы уже видели, что в первой половине XX в. технические инновации повлекли за собой радикальные изменения в поведении людей. По мере того как бытовая техника получала широкое распространение и стала восприниматься в качестве необходимости и нормы, она изменяла модели и практику жизни в пределах домохозяйств. Ключевую роль здесь играет идея о повышении стандартов домашнего производства. Эта концепция подразумевает рост качества или количества домашней продукции, что может означать увеличение числа или повышение качества блюд, более чистую одежду, более аккуратные газоны. Иными словами, не исключено, что бытовая техника использовалась для увеличения выпуска, а не для сокращения времени, уделяемого домашним делам.

На это указывает то, что в Великобритании в настоящее время треть всей электроэнергии потребляется в быту. Потребление электричества бытовой техникой выросло с 1970 г. на 144 % главным образом по причине использования холодильников и морозильников, посудомоек, сушильных барабанов, стиральных машин и прочей бытовой электроники[225]. Начиная с 1970‐х гг. потребление электроэнергии в быту сокращалось лишь в сфере приготовления пищи — по причине того, что все больше людей питались вне дома. Потребление воды домохозяйствами за последние 30 лет выросло на 70 %, причем около 29 % электроэнергии, потребляемой в быту, тратится на нагрев воды. Более того, в 2010 г. доля домохозяйств в конечном потреблении электроэнергии составляла в Великобритании 32 %, увеличившись с 1970 г. на 31 %. В частности, особенно много энергоресурсов потребляют кухни и ванные, что служит отражением изменений, связанных с тем, как люди стирают, готовят еду, моют посуду и общаются друг с другом.

Ожидания в плане комфорта, чистоты и удобств радикально изменились за последние несколько поколений, но эти резкие изменения в целом остались незамеченными. Элизабет Шоув демонстрирует это, обращаясь к трем аспектам «повседневной» жизни — кондиционированию воздуха, обеспечивающему комфорт, ванне и душу как орудиям личной чистоты, и современной домашней стирке, призванной сделать жизнь более удобной, — как к образцам крупных изменений, затронувших ткань повседневного существования и социальной жизни за последние несколько десятилетий. По мере того как эти новые инструменты быта входят в число обыденных аспектов потребления, они повышают стандарты комфорта, изменяя традиции, практики и модели потребления.

Возьмем, например, мытье. Хотя «соответствующие технологии — ванна и душ — едва ли изменялись на протяжении сотен лет… модели и логика их использования непрерывно идут вперед»[226]. Как можно объяснить рост популярности душа, особенно мощного душа (когда вода подается под повышенным давлением), и постепенный отказ от традиционных британских способов мытья? Мощный душ резко повышает расход воды и электроэнергии по сравнению с ванной, которую принимают два-три раза в неделю, вне зависимости от того, сколько времени моющийся проводит в ванне. И в Великобритании, и в США стандартом для тех, кто регулярно моется в душе, считается ежедневный душ продолжительностью в 7–8 мин[227]. Это стремление к поддержанию личной чистоты усилилось в условиях, когда массовая замена труда в промышленности офисным трудом и сокращение загрязнения воздуха снизили необходимость в стирке.

Постоянная доступность горячей воды и повышенное значение, которое придается гигиене, стали предпосылками для роста частоты мытья. Однако ключевое различие между принятием ванны и душа заключается в том, что последнее ассоциируется со скоростью, моментальностью и удобством. Мыться в душе ненамного быстрее, чем в ванне, но используемый таким образом потенциал душа отвечает нашей текущей установке на экономию времени. Проблема не в буквальной нехватке времени как таковой. Как уже отмечалось, ощущение спешки в значительной степени вызывается темпоральной дезорганизацией повседневной жизни. Широкое распространение социальных практик, затратных в плане времени, затрудняет следование коллективным распорядкам. Даже былой распорядок, предусматривавший еженедельный поход в баню по воскресеньям, требует такого темпорального планирования событий, которое не нужно в случае приватизированных, фрагментированных эпизодов стирки. С другой стороны, принятие душа можно уместить в узкие временные интервалы — такие как промежуток между пробуждением и отправлением на работу, — которые исключают длительное купание. Именно в этом контексте возможность быстро принять душ приобретает привлекательность.

Душ как таковой принадлежит к группе бытовых устройств, чья популярность выросла именно потому, что они обещают людям помощь при попытке справиться с темпоральными вызовами современной жизни. В глазах Шоув новую привычку принимать душ можно понять лишь в связи с обеспокоенностью нехваткой времени и со свойствами душа как «удобной» технологии. Идея состоит в том, что подобные приспособления облегчают составление сложных графиков, включающих как отложенные задачи, так и одновременные дела. Например, стиральные машины позволяют стирать одежду, пока вы занимаетесь другими делами, а наличие морозильника позволяет покупать замороженную еду и употреблять ее некоторое время спустя. Как отмечалось в главе 3, с этой точки зрения можно подходить и к полуфабрикатам, рассматривая их в качестве сверхсовременной разновидности удобств, ориентированной не на сжатие времени, а на манипулирование им[228].

Такая способность «удобных» технологий к манипуляциям со временем оказывается задействована в периоды сильной загруженности с целью создания и сохранения отрезков качественного времени[229]. Например, одни отрезки времени в течение дня, такие как утро и время еды, являются более напряженными по сравнению с другими. Именно в эти моменты резко возрастает интенсивность дел и сильнее всего ощущается дефицит времени. Бытовые устройства используются для сохранения разницы между «суетой» и «спокойствием» и управления ею. Однако, согласно Шоув, «удобные» устройства порождают положительную обратную связь, парадоксальным образом обостряя проблему планирования и усугубляя чувство измотанности: «чем больше гаджетов, тем больше спешки»[230]. При всей поучительности идеи о том, что удобства легитимизируют и укрепляют специфические разновидности потребления, на мой взгляд, она оставляет в тени бесчисленные процессы, посредством которых пользователи интерпретируют машины и находят им применение. Люди с исключительной изобретательностью используют подходящие устройства в попытках найти время для ценных взаимодействий. Как мы увидим в следующей главе, это соображение справедливо не только в отношении бытовых устройств, но и в отношении ИКТ.

Бытовая техника: не все так просто?

До сих пор мы делали акцент на том, как новые бытовые устройства повышают стандарты жизни и преобразуют бытовые практики. Однако мы почти никогда не задумываемся над материальной формой ставшего доступным для нас бытового оборудования и о том, почему она именно такая. Я уже указывала, что преобладание домохозяйств с одной семьей оказывает глубокое влияние на конструкцию и конфигурацию устройств, которыми мы пользуемся. В то же время исследователи почти не уделяли внимания процессам инноваций, разработки и распространения, окружающим конкретные технологии.

Если STS и учат нас чему-либо, так это тому, что бытовые артефакты, как и прочая техника, приобретают свою конструкцию и облик под воздействием общества. Вместо того чтобы ускорять выполнение уже существующих дел, они нередко изменяют саму природу и смысл задач и насаждают новые практики. С учетом того, что различная бытовая техника сплошь и рядом происходит из самых разных сфер, не будучи конкретно созданной для экономии времени в домохозяйствах, неудивительно, что ее влияние на домашний труд было неоднозначным. Более того, темпоральный пейзаж завода, диктующий дизайн этой техники, вместе с ней проникает в стены дома. Техника, создаваемая в ходе «переноса» производственного процесса из формальной в неформальную домашнюю экономику, едва ли будет созвучна сложному домашнему темпоральному ландшафту.

Как правило, новые вещи изначально слишком дороги для того, чтобы задействовать их в быту; в больших масштабах они применяются только в промышленности до тех пор, пока непрерывные инновации и экономия за счет масштаба не позволят значительно снизить цену или адаптировать данную технику к бытовым условиям. Многие бытовые устройства первоначально разрабатывались в коммерческих, индустриальных и даже военных целях и лишь впоследствии, по мере того как производители стремились расширить свои рынки, были адаптированы для применения в быту. Газ и электричество использовались в промышленности и для освещения городских улиц задолго до того, как пришли в дом. Автоматические стиральные машины, пылесосы и холодильники широко применялись в коммерческой сфере, прежде чем появились их уменьшенные варианты, предназначенные для дома. Электроплиты находили применение на военных и торговых кораблях до того, как были предложены на бытовом рынке. Микроволновые печи — непосредственное порождение изысканий в сфере военной радиолокации — были созданы для приготовления пищи на американских подводных лодках. Они сначала были внедрены на пассажирских самолетах, в учреждениях и коммерческих структурах, и только потом их производители обратили свой взгляд на сферу бытового использования.

Несмотря на прибыльность рынка, связанного с домохозяйствами, при разработке новых технологий в первую очередь обычно имеют в виду вовсе не его. По этой причине бытовая техника не всегда подходит для тех домашних дел, которые она призвана выполнять. Кроме того, совсем не обязательно были бы разработаны именно такие устройства, если бы разработчики первым делом думали о массовом пользователе или тем более если бы он имел возможность контролировать инновационный процесс.

Не случайно бытовая техника по большей части восходит корнями к коммерческому сектору, как не случайно и то, что большая часть техники, попавшей в быт, в чем-то неэффективна. Как выразился специалист по промышленному дизайну, у которого я брала интервью: «Зачем вкладывать большие средства в разработку бытовой техники при отсутствии такого же критерия производительности для домашнего труда, как и для индустриального труда?» Например, коммерческие кухни имеют простой и функциональный дизайн, будучи намного менее загромождены хитрыми устройствами и сложными приспособлениями, чем большинство домашних кухонь. Коммерческие покупатели, заинтересованные в минимизации текущих издержек как в смысле поломок, так и в смысле времени работы, придают большое значение надежности. С учетом того, что домашний труд не оплачивается, подобные экономические соображения в данной сфере неприменимы. Поэтому, выпуская товары для домашнего рынка, производители ставят своей главной целью снижение производственных издержек, чтобы продавать свою продукцию по достаточно низкой цене. Усилия разработчиков в значительной мере направлены на то, чтобы бытовые устройства привлекательно выглядели в демонстрационном зале или казались впечатляющими образцами высоких технологий, для чего их, например, снабжают многочисленными причудливыми кнопками и мигающими лампочками. Некоторые образцы техники, вовсе не приспособленные для выполнения конкретных задач, предназначены специально для того, чтобы мужья покупали их в качестве недорогого подарка своим женам, и в реальности почти никогда не находят применения.

Присмотримся повнимательнее к микроволновой печи, пользующейся репутацией классического устройства для экономии времени. Как уже говорилось, микроволновые печи первоначально были разработаны для использования на подводных лодках. Когда их производители обратили свои взоры на домашний рынок, они предлагали микроволновые печи в качестве устройств для разогрева готовой еды, которыми должны были пользоваться мужчины, особенно холостые. В результате микроволновые печи продавались рядом с аудиоаппаратурой, телевизорами и видеомагнитофонами — товарами для досуга и развлечения. Даже их цвет указывал на гендерный подход к разделению труда в семье и, соответственно, на гендерный подход к выявлению потенциальных покупателей. В итоге эта попытка организовать спрос оказалась безуспешной, после чего микроволновая печь стала предлагаться в качестве простого и удобного в обращении бытового устройства для приготовления пищи домашними хозяйками.

На самом деле женщины-пользователи нашли для этого устройства такие варианты применения, которые не были предусмотрены разрабатывавшими его инженерами. Синтия Коберн и Сьюзен Ормрод, отслеживая эволюцию микроволновой печи, показывают, каким образом пользователи могут видоизменять смыслы и значение технологий в ходе их повседневного практического использования. Эти культурные смыслы, в свою очередь, отражаются на конструкции и производстве самих товаров. Более того, с точки зрения авторов, техника существует в непрерывном процессе торга, в ходе которого мы «одомашниваем» новую технику или делаем ее своей собственностью. Нынешний облик микроволновой печи, переопределивший гендерные характеристики пользователя, означает, что микроволновая печь в буквальном смысле нашла себе в магазине новое место. Сейчас она стоит рядом со стиральными машинами, холодильниками и морозильниками в качестве обыденного бытового устройства.

Соответственно, создание микроволновой печи — сюжет не только о техническом изобретении, экономящем время, но и о преобразованиях, которым подверглось такое фундаментальное занятие, как приготовление пищи. Возможно, микроволновую печь можно назвать идеальным сверхсовременным удобством, решающим проблемы согласования и синхронизации при приеме пищи. Но чтобы в полной мере оценить его значение, мы должны выйти за рамки разговора о конкретном устройстве.

Бытовая техника осваивается как составная часть обширной организационной и технической инфраструктуры. Например, микроволновые печи используются главным образом для размораживания и в этом качестве работают в тандеме с морозилками. Кроме того, их использование опирается на сложную цепь снабжения населения продовольствием, в состав которой входит международная рабочая сила, обычно остающаяся вне поля зрения покупателя. Пищевые полуфабрикаты все равно необходимо покупать в контексте, в котором зависимость от автомобиля и рост городов означают долгие поездки в супермаркет. Экспоненциальному росту рынка пищевых полуфабрикатов сопутствовало такое же стремительное распространение практики питания вне дома, хотя она требует временной и пространственной координации. В наши дни примерно половина денег, расходуемых в США на покупку продуктов питания, тратится в ресторанах[231]. В первую очередь эта тенденция сыграла на руку таким ресторанам быстрого питания, как McDonald’s, и показательно то, что они позиционируют себя как заведения для «быстрого» питания. Индустрия фастфуда служит примером того, как наличие дешевой рабочей силы — нередко из числа иммигрантов — позволяет более зажиточным домохозяйствам покупать время путем обращения к сфере услуг.

Аутсорсинг: мнимое решение?

Тот факт, что даже сверхсовременные «удобные» технологии обладают ограниченными возможностями по сжатию времени, находит выражение в принципиально новом соотношении между приватизированным домашним трудом и предоставлением надомных услуг на рыночных принципах. Поручение домашних дел наемным работникам — все более заметная тенденция в богатых обществах, особенно в домохозяйствах, принадлежащих к среднему классу. Феминизация рабочей силы резко повысила спрос на услуги, которые традиционно находились в ведении домохозяек, включая стирку, приготовление пищи и уход за детьми. Более того, существует прямая связь между доходами замужних женщин и тем временем, которое они тратят на выполнение регулярных домашних дел (приготовление пищи, мытье посуды, уборку и стирку). Чем больше денег зарабатывает женщина, занятая на полной ставке, тем меньше времени она тратит на регулярные домашние дела, «экономя время, уходящее на выполнение домашних дел, путем мобилизации своих доходов для приобретения рыночных услуг, служащих заменой домашнего труда»[232].

Этому явлению уделялось относительно мало внимания — главным образом потому, что основной темой социологических исследований, посвященных домашнему труду, было половое разделение труда в домашней сфере. Исследователям феминистского толка приходилось заниматься неравенством между женщинами и анализировать противоречие между интересами женщин как нанимателей и как наемных работников. В конце концов, главным образом именно женщины нанимают и увольняют женщин, выполняющих работы по дому и подменяющих матерей, так как оплачиваемые надомные услуги обычно подразумевают замещение мужского труда в домохозяйстве.

Если у богатых людей всегда была домашняя прислуга, то в наши дни происходит массовый ввоз прислуги из стран третьего мира. Многие женщины-иммигранты бросают своих детей, чтобы работать нянями, кухарками и уборщицами в семьях первого мира. Например, филиппинские домработницы трудятся во многих странах от Гонконга до США, работая за небольшие деньги в условиях длинного рабочего дня. Более того, такие страны, как Филиппины, впадают в экономическую зависимость от денежных переводов, которые отправляют на родину женщины, выполняющие функции домработниц. Эта разновидность рабочей силы отличается нечеткостью границ между общественной и частной сферами и свободным и подневольным трудом. Например, в случае домашней прислуги, проживающей у своих нанимателей, они покупают не только рабочую силу, но и личность работника[233]. Эта все более интернационализующаяся торговля одушевленной рабочей силой, «глобальная сеть услуг», опирается на пересекающиеся половую, классовую, возрастную, расовую и национальную иерархии.

Домработниц зачастую нанимают не потому, что у людей нет времени на выполнение домашних дел, а потому, что они хотят избавиться от этой обузы и получить дополнительное свободное время. Иными словами, домработниц нанимают не только те, у кого много денег и мало времени, но и те, у кого много денег и много времени. При этом свои дела они нередко перекладывают на бедных женщин, которые обременены многочисленными обязанностями в плане ухода за детьми и едва ли имеют в своем распоряжении много времени.

В то время как наем домработниц для выполнения регулярных домашних дел ставит нормативные вопросы в отношении пределов самостоятельного ухода за собой, аутсорсинг ухода за членами семьи (как детьми, так и взрослыми) — проблема намного более неоднозначная. При всей нехватке времени последние десятилетия были отмечены ростом участия как мужчин, так и женщин в уходе за детьми (см. главу 3). В отличие от регулярных домашних дел, которыми занимаются все меньше по мере того, как все больше времени посвящают оплачиваемому труду, матери продолжают заниматься уходом за детьми, сокращая время на отдых, личную гигиену и сон. Из этого следует, что работающие женщины не готовы передавать другим свои обязанности по уходу за детьми. Например, высокообразованные женщины, обладающие более значительными финансовыми ресурсами, в среднем тратят больше времени на уход за детьми, чем менее образованные женщины, причем это же относится и к высокообразованным мужчинам[234]. Судя по всему, родители, принадлежащие к среднему классу, чувствуют себя обязанными и способны делать больше, чем семьи из рабочего класса, так как первые более последовательно занимаются ««воспитанием» своих детей[235]. В то время как классовые различия, присущие стилю воспитания, остаются заметными, по сравнению с прежними временами современные родители уделяют больше внимания различным аспектам жизни своих детей, таким как школа и круг общения, и менее склонны к тому, чтобы оставлять их играть без присмотра.

Таким образом, для наших дней характерен рост ожиданий в отношении того, что представляет собой должное выполнение родительских обязанностей. Сейчас я хочу более подробно рассмотреть вопрос, какие именно обязанности выполняют родители, и о соответствующей характерной темпоральности. Это приведет нас к более общему вопросу, каким образом концептуализовать медленное время ухода за детьми. Именно это особое свойство времени, которое уделяется уходу за детьми, препятствует его автоматизации — чему будет посвящен последний раздел данной главы.

Опираясь на данные по Австралии, Дании, Франции и Италии, Лин Крейг и Киллиан Маллен попытались выяснить, где проходит черта между регулярными и нерегулярными домашними делами и осуществляется ли уход за детьми в присутствии второго супруга (совместно) или в одиночку[236]. Уход за детьми был разделен на две категории в зависимости от его типа: 1) воспитание детей, определяемое как непосредственное взаимодействие между родителем и ребенком, в ходе которого с ребенком беседуют, обучают его чему-либо и помогают в овладении знаниями, читают, рассказывают истории, играют с ним; 2) регулярный физический уход и присмотр за ребенком, определяемый как непосредственное взаимодействие между родителем и ребенком, в ходе которого ребенка кормят, купают, одевают, кладут спать, носят на себе, тискают, ласкают, отводят в школу, в гости, на спортивные тренировки, на уроки музыки и балета и в вечернюю школу, встречают на вокзале и автобусной остановке, заботятся о его безопасности и передают его под надзор других опекунов.

Существование различий на национальном уровне проявляется, например, в том, что в среднем родители тратят больше всего времени на уход за детьми в Австралии и меньше всего — во Франции вследствие более широкого распространения и социальной приемлемости всеобщего государственного раннего детского образования. Значение имеют и культурные установки в отношении маскулинности и отцовства, вследствие чего датские мужчины уделяют регулярному уходу за детьми чуть больше времени, чем отцы из других стран, а датские женщины меньше занимаются уходом за детьми в одиночку. Однако вне зависимости от страны и типа домохозяйства матери в целом занимаются уходом за детьми значительно больше, чем отцы.

В данном отношении особый интерес представляют редкие количественные данные о типах ухода. Выясняется, что отцы занимаются лишь отдельными типами ухода за детьми. «Самый большой гендерный разрыв наблюдается в случае задач, которые подлежат регулярному выполнению в соответствии с графиком, допускают меньшую гибкость и, вероятно, доставляют меньше удовольствия, чем беседы с детьми, чтение и игры, не относящиеся к регулярному уходу»[237]. Отцы, занимающиеся детьми, отдают предпочтение занятиям, связанным с общением, обучением и развлечениями вместо выполнения регулярных физических и логистических функций. Еще более заметен гендерный разрыв в том, что касается ухода за ребенком в одиночку.

Отцы по большей части занимаются детьми в присутствии матери. Например, по сообщению Лорана Ленара, французские отцы проводят наедине с детьми по нескольку минут за один раз, причем это время главным образом занято просмотром телевизионных программ[238]. Напротив, матери проводят наедине с детьми намного больше времени, вследствие чего уход за детьми становится для матерей более напряженным занятием, особенно в случае маленьких детей. Это означает также, что отцы, занимаясь детьми, не подменяют матерей и у них не появляется больше времени для других дел.

Таким образом, уход за детьми охватывает широкий диапазон функций и включает сложный набор эмоций. Из вышеупомянутого исследования вытекает, что качество времени может весьма существенно меняться в зависимости от разных типов ухода за детьми. Так, беседы с детьми требуют концентрации внимания. Их гораздо сложнее сочетать с другими делами, чем, скажем, регулярные задачи. Однако в повседневной жизни не существует четкой границы между домашним трудом и родительскими обязанностями, как и границы между временем, проводимым в кругу семьи, домашними делами и досугом. Досуг, который проводят в одиночку, обладает иными свойствами по сравнению с досугом в присутствии детей именно потому, что последний представляет собой разновидность ухода за детьми. Соответственно, из-за одновременного выполнения различных дел обычным делом становится торг в отношении перекрывающих друг друга и несопоставимых темпоральностей. Как правило, мы не осознаем сосуществования различных темпоральностей, настолько мы привыкли к тому, что их приходится сочетать.

Некоторые авторы пытались выявить характерное темпоральное сознание, типичное для ухода за людьми. В рамках таких дискуссий подчеркивается, что режим темпоральности, господствующий в современном индустриальном обществе, а именно стандартное линейное часовое время, представляет собой лишь один из многочисленных ритмов, в которых живут люди. Если абстрактное время работы является средством рыночного обмена, которое можно купить и продать как товар, то гораздо сложнее изменить более гибкие и открытые разновидности времени из частной сферы. «Затраты времени в различных сферах экономики или социальных отношений вполне могут быть несоизмеримыми. Этот показатель, безусловно, не однороден; кроме того, он не поддается элементарному преобразованию или измерению при помощи часов, поскольку не существует общего внешнего стандарта преобразования, помимо самого часового времени». Как указывает Мириам Глюксманн, пытаться сделать это означает перепутать измерительный инструмент с тем, что он призван измерять[239].

Феминистская теория привлекает внимание к интегрированному характеру женского времени. Например, Карен Дэвис вводит понятие процессуального времени с целью описать плюралистическую, реляционную и задаваемую контекстом природу времени, связанного с уходом за другими людьми. По ее словам, существует конфликт между коренящейся в процессуальном времени попечительской рациональностью, необходимой при тщательном уходе за людьми, и техническо-административной рациональностью рабочего места[240]. Барбара Адам также подчеркивает, что, хотя и мужчины, и женщины живут во множестве времен одновременно, время не обладает гендерной нейтральностью и время многих женщин складывается в тени рыночной экономики. Задачи, связанные с уходом за людьми, нередко носят циклический и фрагментарный характер, переплетаясь с другими процессами, и не могут выполняться в качестве отдельных дел, у которых есть конец.

В то время как некоторые ранние критики, включая Юлию Кристеву, были согласны с существованием дуалистической оппозиции «женское время — мужское время», современные авторы утверждают, что «предписываемая женщинам социумом роль, связанная с заботой, и в меньшей степени их физическая роль, связанная с воспроизводством населения, связаны с рядом темпоральных представлений и темпоральных логик, сильно отличающихся от тех, что работают на рынке труда»[241]. В этом узком смысле можно говорить о женском времени. Как утверждает Валери Брайсон в своей книге «Гендер и политика времени», нам следует распознавать темпоральные ритмы, существующие вне рамок коммодифицированного часового времени капиталистической экономики, чтобы ценить время, потраченное на уход за другими людьми, как важную экономическую и гражданскую деятельность.

Гендерная точка зрения позволяет понять, что для дел разных типов требуется время разного качества и что скорость, а также технологии, обеспечивающие ускорение, не обязательно улучшают взаимоотношения между делом и потраченным на него временем. Например, уход за людьми требует от обеих сторон неторопливости, личного присутствия, а также обращения к эмоциональным, аффективным аспектам времени. Темпоральная политика не сводится к перераспределению оплачиваемого и неоплачиваемого труда, включая в себя заботу о том, чтобы иметь время для самих себя, а также для других. Литература о гендере и времени также призывает нас к переосмыслению взаимоотношений между работой и уходом за людьми, выдвигая на передний план требования, связанные с существованием многочисленных, взаимно противоречивых темпоральностей в общественной и частной сферах. Дом — территория, где человек должен иметь такие возможности распоряжаться своим временем, которые редко существуют на рабочем месте. Но есть ли в темпоральных модальностях, связанных с семейной жизнью, что-то такое, что делает особенно сложной экономию времени посредством автоматизации?

Умные дома и машины-няньки

Сквозной темой этой главы является давнее обещание решить проблему домашнего труда с помощью бытовой техники. Как и в случае других видов производства, будущее в данном случае выводится из идеи о том, что автоматизация устранит нужду в тяжелом труде, отнимающем много времени. Есть ли надежда на то, что умные дома наконец-то избавят нас от обременительной работы по дому? И на то, что программисты или заботливые роботы освободят нас от части обязанностей по уходу за другими людьми, замедляющих нашу жизнь?

Понятно, что технологические аргументы обладают интуитивной привлекательностью в отношении рутинных, регулярных дел. На протяжении последнего десятилетия в Великобритании, Европе, США и Азии был проведен ряд экспериментов по созданию умных и цифровых домов.

Однако прототипы умного дома, как правило, игнорируют целый ряд функций, подпадающих под рубрику домашнего труда. В таких журналах, как Wired, и в таких фантастических фильмах, как «Матрица», фигурирует повсеместная компьютеризация в качестве инфраструктуры, формирующей основу образа жизни в XXI в. Информатизация дома, вокруг которой поднимают шумиху, объявляя ее «интернетом вещей», главным образом сводится к централизованному контролю над отоплением, освещением, безопасностью, информацией, развлечениями и потреблением энергии. Мои подозрения в том, что создателей и производителей технологичных домов не интересует проблема домашнего труда, подтверждаются описаниями «CityHome» от MIT Media Lab с его движущимися стенами, позволяющими превратить спальню в гимнастический зал.

За немногими исключениями эти представления о домашней жизни превозносят технику и ее преображающую силу за счет дома как практики существования. Под целевым покупателем неявно подразумевается интересующийся техникой и ориентирующийся на развлечения мужчина, в целом, что характерно, соответствующий образу самого дизайнера. Умные дома, о которых идет речь, больше похожи на «машину для жилья» Ле Корбюзье, чем на нормальный дом.

Диапазон умных устройств, демонстрируемых на ежегодном Международном шоу потребительской электроники, отражает попытку найти в быту применение для тех функций, которые компьютеры с успехом выполняют в деловой и научной сферах — обработки информации и каталогизации численных процессов. Например, LG Electronics разрабатывает холодильник, который позволяет потребителям просканировать смартфоном чек из магазина, чтобы холодильник мог отслеживать свое содержимое. Например, если вы купите курицу, холодильник запомнит, когда она была куплена, и напомнит вам о том, что срок ее годности подходит к концу. Если у вас в холодильнике есть курица, брокколи и лимоны, он предложит вам рецепты блюд, для которых нужны три этих ингредиента, и даже отберет рецепты, соответствующие вашим диетическим потребностям и целям. Некоторые производители предлагают оснащенные wi‐fi стиральные машины и сушилки, которые через телевизор или смартфон оповещают потребителей, что стирка закончилась, и даже предоставляют им возможность взбивать полотенца лишние десять минут. Существуют даже роботизированные пылесосы с дистанционно управляемой встроенной камерой, позволяющей владельцу тайно следить за тем, чем занимается няня.

Заявления производителей о том, что эти технические чудеса облегчают потребителям жизнь, трудно проверить. При наличии спроса на такие умные технологии, как, например, пылесос Roomba, разнообразие и сложность домашних дел ставят пределы их механизации. Даже в мире наемного труда, устроенном иным образом, роботы исполняют лишь шаблонные задачи в промышленной сфере, а большая часть работ в сфере личных услуг не поддается автоматизации. В домашних пространствах действует совершенно иной набор соображений, нежели тот, которому подчиняются офисы, заводские цеха и рабочие места, где традиционно находили себе применение информационные технологии. В то время как на рабочих местах в капиталистической экономике господствует логика эффективности и прибыльности, домашняя жизнь следует иной логике — носящей в первую очередь эмоциональный и нравственный, а не количественный характер.

Поразительно, насколько консервативными в социальном плане являются чаяния, просматривающиеся в проектах цифровых домов для будущего. Дом завтрашнего дня, по сути, старая идея, которая, как и положено научной фантастике, содержит в себе больше сведений о том, каким мы воспринимаем настоящее, нежели о возможном будущем.

Авторы самых смелых футуристических фантазий заставляют нас жить в домохозяйствах, которые в социальном отношении (но не в техническом) напоминают идеальное домохозяйство в составе одной семьи. Нынешним, обманчиво простым идеям о цифровом доме противоречит тот факт, что «1,6 миллиарда насчитывающихся в мире домов отличаются друг от друга не меньше, чем страны и культуры, к которым они принадлежат»[242]. На смену хаотической повседневной жизни идут фантазии о технологическом порядке. Конструкторская мысль космического века направлена на поиск технических решений, а не на снижение гендерного неравенства при распределении домашних дел или на оптимизацию соотношения между работой и семейным временем. При всей заманчивости идеи цифрового дома и при всех его обещаниях в их число не входит демократия на кухне.

Притом что автоматизация рутинных домашних дел редко удостаивается внимания технонауки, программное обеспечение и роботы, несомненно, вследствие их военного применения являются предметом многочисленных разработок. Например, в настоящее время в коммерческом секторе создаются роботы-няньки для использования в домах для престарелых. Однако, как и в случае других технологий, они будут адаптироваться и предлагаться для использования в быту. Смогут ли эти «заботливые» машины ослабить нехватку времени?

Это снова ставит вопрос о многочисленных темпоральностях, связанных с уходом за людьми. Роботы-няньки или мобильные роботизированные помощники в состоянии взять на себя часть ухода за престарелыми. В потенциале они способны сопровождать людей, идущих на прогулку или в столовую. На это требуется много времени, поскольку пожилые люди, как правило, ходят очень медленно. Кроме того, компьютеры могут следить за состоянием здоровья подопечных и напоминать им о необходимости принять то или иное лекарство. Более того, телемедицина быстро развивается как стратегия, позволяющая экономить время и деньги в рамках системы здравоохранения в США и Европе. Однако многие физические задачи, которые могут выполнить роботы-няньки, одновременно предоставляют возможности для социального взаимодействия. Но в тех случаях, когда на смену живому труду идет «мертвый труд», воплощенный в машинах, эти возможности исчезают.

Или уже не исчезают? Компьютерная наука уже несколько десятилетий занимается вопросом создания искусственного интеллекта для роботов. Область, известная как «эмоциональные вычисления» («affective computing»), ставит перед собой цель наделить этот интеллект чувствами. Задача состоит в том, чтобы компьютеры умели симулировать эмоции и чувства, вести себя так, как будто бы у них есть эмоции. Например, ради этого робот-нянька «Фло», созданный в MIT Artificial Intelligence Labs, был наделен элементарными чертами лица, тем самым получив антропоморфную форму. В Японии широко распространены роботы, способные к общению, — «тамагочи». Более того, Япония находится на переднем крае автоматизации ухода за людьми, поскольку японское общество при наличии стареющего населения оказывает серьезное политическое противодействие иммиграции как источнику дешевой надомной рабочей силы. (Следует отметить, что этот проект остается мечтой специалистов по роботам и их спонсоров, еще не став работоспособной технологией, так как машинам еще не поддаются самые элементарные аспекты практического ухода за людьми.)

Хотя инновации в сфере робототехники вполне могут обеспечить экономию времени, есть и те, кто считает, что это обойдется слишком дорого. Так, тревогу бьет Шерри Теркл, на протяжении многих лет красноречиво писавшая о креативном потенциале взаимодействия между людьми и машинами[243]. В своей книге «Вместе в одиночку» она пишет, что человечество приближается к «моменту роботизации», после которого роботов будут задействовать в роли нянек, чтобы развлекать детей или присматривать за престарелыми, и тем самым заполнять прорехи в социальной ткани, возникшие там, где истончились нити сообщества.

Теркл уже давно поднимает вопрос о склонности людей проникаться чувством привязанности к машинам. Изучая взаимодействие детей и престарелых с роботами, имитирующими людей, она пришла к выводу, что между ними неизбежно формируются узы. Робот Furby покоряет всякого, кому он составляет общество в течение нескольких недель. Более сложные модели провоцируют возникновение глубоких эмоциональных связей. Ученые, работающие над новейшими моделями роботов, отмечают, что ощущают по отношению к ним псевдородительские чувства. Они с крайней неохотой оставляют машины «в полном одиночестве» в пустых лабораториях на ночь. «Люди приписывают компьютерам черты личности и гендер и даже следят за тем, чтобы не задеть „чувства“ машин»[244]. Поразительная способность людей к переносу человеческих свойств на неодушевленные объекты занимает ключевое место в работах Теркл. Теперь же она стремится предупредить нас, что эти глубокие чувства не могут быть взаимными. Мы рискуем спутать заботу как поведение с заботой как чувством — машины могут заботиться о нас, но им нет до нас никакого дела.

Хотя в японских рекламных материалах утверждается, что роботы, присматривая за детьми и выполняя домашние дела, освобождают для нас время, которое мы можем использовать для того, чтобы предаваться общению, Теркл считает, что на самом деле происходит обратное. Она усматривает большую иронию в том, что за роботов цепляются как за средство излечить людей, все сильнее впадающих в изоляцию вследствие сетевой жизни. Иными словами, из-за нашего маниакального погружения в цифровые сети время, сэкономленное для нас роботами, будет потрачено на интернет и сотовый телефон. Точка зрения Теркл основывается на убеждении, что сотовые телефоны, текстовые сообщения и электронная почта порождают солипсистскую вселенную; люди, внимание которых приковано к экранам, забывают о своих семьях. Как будет показано в следующей главе, это односторонний взгляд на наши взаимоотношения с техникой, согласно которому нас обманом вовлекают во все более сильную зависимость от последней. Хотя это мнение имеет немало сторонников, я полагаю, что они не в состоянии увидеть позитивный потенциал для развития целого спектра эмоциональных взаимодействий между людьми и машинами.

Заключение

В этой главе был рассмотрен вопрос, почему не существует прямолинейной связи между техникой и временем, затрачиваемым на домашние дела. В то время как бытовая техника резко изменила нашу повседневную жизнь, она не в состоянии избавить нас от работ по дому. Более того, если взять, скажем, стиральную машину, то мы увидим, что темп инноваций в этой сфере на протяжении XX в. был очень низким. Регулярные домашние дела по-прежнему отнимают много времени, и ими по-прежнему занимаются преимущественно женщины; соответственно, выход пытались найти в покупке товаров и услуг. Наименее податлива для автоматизации темпоральность, связанная с поддержанием эмоциональных уз между членами семьи. Впрочем, как мы видели, создатели роботов покушаются даже на эту сферу.

В порядке постскриптума любопытно отметить, что аналогичные аргументы выдвигались и прежде. Экономисты уже давно размышляют над тем, почему одни технологии распространяются намного быстрее, чем другие. Например, Авнер Оффер озадачен тем, что бытовые товары, отнимавшие время (такие как радио и телевизоры), в послевоенные годы распространялись намного быстрее, чем устройства, экономившие или оптимизировавшие время (кухонные плиты, холодильники и стиральные машины). Принадлежности для кухни и стирки облегчали бремя домашних дел и способствовали их уменьшению, но потребители в первую очередь покупали технику для приятного времяпрепровождения. Оффер объясняет такой «близорукий выбор» тем, что люди предпочитают скорейшее повышение качества своего дискреционного времени увеличению его количества. Более того, «в отличие от основных видов бытовой техники устройства, „отнимающие время“, приносили непосредственное удовлетворение всем членам семьи — и мужчинам с детьми, и женщинам»[245]. Хотя гендерный характер товаров в явном виде не фигурирует в этой модели потребления, предполагается, что техника, экономившая время, имела относительно невысокую ценность в глазах мужчин, обладавших в рамках домохозяйств большей покупательной способностью.

Однако главный тезис Оффера сводится к тому, что время, сэкономленное устройствами одного типа, поглощается устройствами другого типа. Устройства для развлечения сейчас отнимают самую большую долю свободного времени как в США, так и в Великобритании. Можно сказать, что время, сэкономленное благодаря бытовой технике, тратится на просмотр телепрограмм. Оффер считает такое распределение времени близоруким, так как чем больше времени человек смотрит телевизор, тем меньше удовлетворения он получает. Более того, по мнению Оффера, увлечение телевизором достигло такой степени, что он приносит лишь чуть больше удовлетворения, чем домашние дела. Как мы увидим, аргументация, согласно которой новые занятия заполняют собой время, которое уходило на прежние занятия, сомнительна, как и попытки провести четкий водораздел между устройствами, экономящими время, и устройствами, отнимающими время — например, телевизор можно использовать для ухода за детьми. Но общая озабоченность Оффера существованием связи между снижением субъективного благополучия и временем, которое тратится на маниакальный просмотр телепрограмм, созвучна заявлениям Теркл о нашей зависимости от ИКТ.

Сегодня ИКТ поглощают беспрецедентно большую часть нашей жизни, что является темой следующей главы. В ней будет показано, что нам нужно выйти за рамки таких односторонних представлений о взаимоотношениях между техникой и нашим восприятием времени. Через всю книгу проходит сквозная тема об отсутствии у техники какой-либо встроенной темпоральной логики, вследствие чего одним и тем же устройствам может быть присуща самая разная динамика. Например, мы увидим, что сотовые телефоны, на которые регулярно возлагается вина за ускорение темпа жизни, играют важную роль в плане поддержания личных связей, а также обеспечения своеобразного разговорного ухода за людьми. При всей возможной опосредованности современных контактов между людьми это не обязательно означает, что время, потраченное на общение по этим каналам, имеет более низкое качество или меньшее значение.