Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом капитализме

В основе позитивного представления о свободе лежит способность распоряжаться своим временем. Праздность и обилие свободного времени когда-то были отличительными чертами аристократии. В наши дни признаком высокого статуса служит активное, лихорадочное существование, когда и рабочее, и свободное время заполнены многочисленными делами. Однако, как и в прошлом, способность контролировать свое время главным образом зависит от личных обстоятельств и финансовых ресурсов. Хотя то же самое справедливо и для наших отношений с техникой, эта глава в основном посвящена изменению моделей работы и семейной жизни, влияющему на то, как люди ощущают нехватку времени.

Главная тема данной книги заключается в том, что ритм нашей жизни, сам смысл работы и досуга перестраиваются под воздействием дигитализации. Но в данный момент полезно рассмотреть и другие, нередко остающиеся в тени аспекты и причины чувства измотанности. В связи с этим я хочу сослаться на некоторые интересные и достоверные данные, показывающие, как люди на самом деле используют свое время. Такое внимание к деталям позволит выявить пределы подхода, в рамках которого между временем, проживаемым разными людьми, не делается разницы, как будто бы мы населяем единое пространство-время — ускоряющееся пространство-время. Кроме того, возможно, оно поможет ответить на вопрос, почему мы нередко ощущаем нехватку времени на то, что мы хотим сделать, хотя на самом деле это время у нас есть.

Осознание экономистами и даже власть имущими то, каким образом люди тратят свое время, имеет большое значение для качества жизни вне зависимости от получаемого дохода. Об этом свидетельствовало создание бывшим президентом Франции Николя Саркози Комиссии по измерению экономической эффективности и социального прогресса, цель которой — изучение недостатков ВВП в качестве показателя экономической эффективности и социального прогресса. Согласно выводам комиссии, «настало время сместить акцент в нашей системе показателей с измерения экономического производства на измерение благосостояния людей»[107]. Комиссия, работавшая под председательством нобелевского лауреата экономиста Джозефа Стиглица, отмечала, что неправильно оценивать благосостояние исходя только из величины финансовых ресурсов. Вообще экономисты приходят к пониманию того, что люди не обязательно становятся более счастливыми, становясь богаче[108].

Авторы книги «Дискреционное время: новый критерий свободы» в схожем, но более философском ключе пытаются изменить наши представления о том, какие факторы определяют качество жизни. Они утверждают, что количество имеющегося у нас времени не менее важно, чем количество имеющихся у нас денег. Аргументация книги строится на убедительной идее, согласно которой для ощущения личной свободы в первую очередь нужно иметь возможность распоряжаться своим временем:

Когда мы говорим, что у одного человека «больше времени», чем у другого, мы не имеем в виду, что у него в буквальном смысле имеется двадцать пять часов в сутках. Речь идет всего лишь о том, что он сталкивается с меньшим числом препятствий и имеет более широкий выбор, когда решает, как ему распорядиться своим временем. Он обладает более «независимым контролем» над своим временем. «Темпоральная независимость» сводится к наличию «дискреционного» контроля над своим временем[109].

И напротив, чем меньше у вас возможностей определять, как вам тратить свое время, тем сильнее вы чувствуете себя «несвободным» или обделенным. Концепция дискреционного времени как критерия свободы очень привлекательна. Она вторит старым идеям о стремлении к темпоральной суверенности или контролю над своим временем как о серьезном показателе удовлетворения жизнью и благосостояния[110]. Подобные представления подкрепляют нормативные аргументы, рассматривающие распределение и доступность времени как важный аспект социальной справедливости и законную политическую проблему. В ходе дальнейшего изучения ускоряющегося общества вместо упора на скорость как таковую нам следует заняться изменяющейся динамикой распределения времени.

Свободное время и нехватка времени

Таким образом, неудивительно, что идея о дефиците времени в современных обществах вызывает громадный интерес. Сетования на то, что людям не хватает 24 часов, имеющихся в сутках, получили широкое распространение в научных и популярных изданиях. Неудержимый рост темпа жизни считается нехорошим симптомом поздней современности, влекущим за собой усиление напряжения и стресса. Вопрос, почему усиливается нехватка времени, является принципиально важной социальной проблемой не в последнюю очередь из-за того, как она сказывается на физическом и умственном здоровье.

Начало этим дебатам положила книга Джулиет Шор «Перерабатывающий американец»[111]. В ней утверждается, что в 1970–80‐е гг. американцы стали больше работать, причем это явление наблюдается по всему диапазону доходов и типов семьи. Аргументам Шор вторили многие другие авторы, включая Арли Хокчайлд, чья книга «Узы времени» дошла до широкой публики. Вывод о том, что американцы проводят на работе больше времени, чем их родители и деды, затронула чувствительную струну в массовом воображении. Хотя считалось, что экономический прогресс и рост процветания должны были дать людям больше свободного времени, в реальности как будто бы наблюдаются общий цейтнот и нехватка свободного времени. Такие подхваченные СМИ понятия, как «сжатие времени» и «дефицит времени», быстро стали частью популярного нарратива о нехватке времени в современной жизни.

В связи с этим возник и вопрос, не стали ли родители в итоге проводить меньше времени со своими детьми. Большинство американцев в ходе опросов общественного мнения выбирают ответы «согласен» или «совершенно согласен» на такие утверждения, как «в наши дни родители проводят слишком мало времени со своими детьми»[112]. На смену прежнему культурному образу современной матери как преданной домохозяйки пришел образ измотанной, недосыпающей, трудящейся мамаши. Этой перемене сопутствует общепринятое мнение о том, что современные матери, вынужденные играть двойную роль наемного работника и домашней хозяйки, проводят меньше времени с детьми и получают относительно мало помощи от их отцов. Социальные комментаторы вызывают озабоченность качеством семейной жизни. Таким образом, темпоральная политика превратилась в крупную проблему, преимущественно принимающую форму дискуссий о соотношении между работой и семейной жизнью и качеством современной жизни[113].

Сколько у нас времени?

Но как нам измерить темп жизни? На восприятие людьми времени как на субъективное состояние влияет ускорение жизни. Оно внушает людям чувство нехватки времени, ощущение перегруженности и спешки. Иными словами, людям кажется, что они уже не в состоянии найти время для выполнения самых важных дел и решения самых важных задач.

То, что состояние цейтнота ощущается многими людьми, подтверждается тем фактом, что все большая доля населения сообщает о нехватке времени. Начиная с 1965 г. американский исследователь Джон Робинсон задавал взрослым людям вопрос: «Можете ли вы сказать, что вы всегда чувствуете спешку, даже при выполнении необходимых дел, лишь иногда чувствуете спешку или почти никогда не чувствуете спешки?» Доля американцев, заявляющих, что они всегда чувствуют спешку, выросла с 25 % в 1965 г. до 35 % в 2005 г.[114] Кроме того, сейчас почти половина опрашиваемых также говорит, что у них почти никогда не бывает времени, которым они могут распоряжаться. Согласно большинству свидетельств, люди считают, что у них остается меньше свободного времени и что они проводят его в суете. Это верно и для других стран, в которых на протяжении конца XX в. наблюдался устойчивый рост чувства загруженности.

Соответствуют ли эти массовые представления о жизни в условиях нехватки времени данным о том, как люди проводят время? Действительно ли у людей остается меньше свободного времени?[115]

Для начала изучим тенденции, связанные с продолжительностью оплачиваемой работы. Несколько авторов показали наличие поразительно малого числа эмпирических фактов, подтверждающих утверждение Шор о том, что средняя продолжительность рабочей недели заметно изменилась за последние десятилетия. Этот вопрос по-прежнему остается предметом дискуссий по крайней мере в том, что касается предельных случаев, так как разные методики дают несколько разные результаты при наличии существенных различий от страны к стране. В США средняя продолжительность рабочего времени в целом остается неизменной на протяжении многих лет, как, например, в Австралии, Финляндии и Швеции. В таких европейских странах, как Франция и Германия, она сокращается вследствие соответствующей целенаправленной государственной политики[116]. В результате наемные работники во Франции и в Германии за год тратят на работу на 20 % меньше времени, чем наемные работники в США.

Однако в целом на протяжении последних пятидесяти лет ни в США, ни в Европе не наблюдалось однозначного роста продолжительности рабочего времени. Более того, с 1965 по 2010 г., когда более трети американцев ощущали постоянную спешку, в реальности у них стало больше свободного времени[117]. Этот вывод, основанный на использовании данных из дневников использования времени — самом прямом и надежном методе измерения количества свободного времени, — подтверждается многочисленными опросами, проводившимися в 19 странах мира. Долгосрочный рост количества свободного времени у трудоспособного населения наблюдается почти во всех странах, по которым у нас есть соответствующие данные.

Как же можно объяснить это несоответствие с ощущением растущей нехватки времени?

Этот парадокс объясняют по-разному. Все предлагаемые объяснения в чем-то верны и, более того, не являются взаимоисключающими, поэтому имеет смысл подвергнуть применяемые подходы углубленному рассмотрению. Начнем с тех, которые связывают главную причину ощущения нехватки времени с экономическими изменениями.

Один из ключей к вышеназванному парадоксу скрывается в проведении различия между количеством времени, доступного разным группам населения в данной стране. Хотя средняя продолжительность рабочей недели за последние несколько десятилетий почти не изменилась, общей тенденцией является все большая поляризация продолжительности рабочего времени — одни люди работают все больше и больше, а другие — все меньше или вообще не работают[118]. Длительное время работы у некоторых групп трудящихся компенсируется ростом числа тех, кто имеет относительно короткую рабочую неделю. Этот возрастающий разброс означает рост доли тех, у кого значительно увеличилась трудовая нагрузка. Причем рост продолжительности рабочей недели в непропорционально большой степени ложится на семьи с обоими работающими супругами, поскольку оба супруга в семье с очень длинной (совокупной) рабочей неделей скорее всего будут иметь хорошее образование и престижную работу. Таким образом, рабочая неделя продолжительностью 50 с лишним часов характерна преимущественно для лиц свободных профессий и управленческого класса, то есть именно для тех, «кто диктует условия публичной дискуссии и дебатов»[119].

Когда теоретики ускоряющегося общества говорят об ускорении темпа жизни, они имеют в виду абстрактный субъект. Им не интересны подробности, связанные с повседневной организацией времени индивидуумами, принадлежащими к тому или иному гендеру, и соответствующим торгом внутри домохозяйств. По этой причине они не понимают, что тенденции, относящиеся к средней продолжительности индивидуального рабочего времени, не соответствуют тенденциям, относящимся к коллективному труду в домохозяйствах. Превратности планирования дел и запутанный характер связей между жизнями отдельных людей можно в полной мере осознать, лишь взяв в качестве единицы анализа не индивидуума, а домохозяйство.

Одной из важнейших социальных перемен во второй половине XX в. являлся массовый выход женщин на рынок труда. В то время как трудовой вклад мужчин в Великобритании, США и большинстве индустриальных стран значительно сократился, участие женщин (особенно матерей) в трудовой деятельности значительно выросло[120]. Это привело к тому, что число семей с двумя кормильцами превысило число семей с кормильцем-мужчиной. Сегодня примерно в 60 % домохозяйств с двумя родителями и детьми в возрасте до 18 лет работают оба родителя[121]. Широкое распространение семей с двумя кормильцами не ограничивается Соединенными Штатами, будучи особенностью всех экономически развитых стран. Таким образом, в дискуссиях о средней продолжительности рабочего времени оставляется без внимания драматическое перераспределение оплачиваемого труда между полами.

Судя по всему, значительная доля оплачиваемого труда перешла из мужских рук в женские. Порождение этого процесса — домохозяйства с двумя кормильцами — поставляет на рынок рабочей силы больше труда, чем когда-либо прежде. Нехватка времени особенно остро ощущается в семьях с иждивенцами, где и муж, и жена работают на полную ставку. Поэтому всеобщее ощущение того, что жизнь стала более напряженной, вызвано как реальным ростом совместного трудового вклада членов семьи, так и изменением продолжительности индивидуального рабочего времени. «То, что на протяжении десятилетия с лишним принимало форму дискуссии по поводу переработок (то есть тенденций, связанных с индивидуальной продолжительностью рабочего времени)… в реальности отражает в себе проблемы согласования (оплачиваемой) работы с семейными обязанностями, сопровождающие исторический упадок модели мужчины-кормильца»[122]. Это изменение состава семьи и гендерных отношений является ключевым фактором, объясняющим дефицит времени.

Таким образом, чтобы понять, почему нам кажется, что мы живем в ускоряющемся обществе, нужно выяснить, каким образом домохозяйства организуют свой труд и досуг, и не забывать о гендерных различиях, связанных с нехваткой времени. Исследователи-феминисты давно указывают, что женщины ощущают дефицит времени потому, что им приходится сочетать наемный труд с домашними обязанностями[123]. Более того, из данных по использованию времени следует, что нехватку времени особенно часто ощущают работающие матери, вынужденные как-то находить время и на работу, и на семью, и на досуг.

Неудивительно, что необходимость уделять время детям особенно остро ощущается матерями-одиночками, число которых резко выросло с 1960‐х гг.[124] Распад семьи, в которой есть дети, может радикально увеличить нехватку времени, если родитель-одиночка вынужден и зарабатывать деньги, и заниматься домашним хозяйством. В тех случаях, когда дети воспитываются в семье с одним родителем, отцы менее склонны брать на себя повседневные семейные обязанности, то есть отцы вообще отказываются от роли родителя с намного большей вероятностью, чем матери. Последние вынуждены сокращать время оплачиваемой работы, особенно при наличии малолетних детей, чтобы иметь возможность присматривать за ними и выполнять домашние дела. Матери-одиночки, избыточно представленные среди бедных слоев населения, вместе с тем едва ли в состоянии пользоваться услугами наемных помощников по хозяйству. Таким образом, родители-одиночки имеют в своем распоряжении намного меньше дискреционного времени, чем работающие пары, как имеющие детей, так и бездетные.

Время и дети

По мнению родителей, проводить время с детьми — один из самых желательных способов использования дискреционного времени. Мы хотим, чтобы у нас было достаточно времени на детей и чтобы оно было «качественным». Сначала рассмотрим вопрос о количестве времени, поскольку широко распространено мнение о том, что состояние цейтнота лишает нас драгоценного времени для общения с детьми. Например, Хокчайлд утверждает, что долгие часы наемного труда лишают людей времени, которое можно провести в кругу семьи. В реальности данные по использованию времени показывают, что и матери, и отцы проводят с детьми больше времени, чем когда-либо раньше[125]. Несмотря на наличие вариаций от страны к стране, в среднем родители стали проводить с детьми больше времени, несмотря на удлинение рабочего дня. Как такое стало возможным?

Этот аспект парадокса нехватки времени рассматривают Сюзанна Бьянки, Джон Робинсон и Мелисса Милки в книге «Изменение ритмов американской семейной жизни»: «Хотя количество времени, которое родители проводят с детьми, сохраняется постоянным или возрастает с годами, почти половина американских родителей по-прежнему считает, что им не хватает времени на общение с детьми»[126]. Как мы увидим, в центре этого объяснения лежат культурные идеалы активного выполнения родительских обязанностей, сочетающиеся с ностальгией по мифическому прошлому, когда семейная жизнь была более качественной. Но сначала давайте рассмотрим обширные выводы, сделанные этими авторами в отношении представлений о нехватке времени.

Почти половина (47 %) работающих матерей полагает, что они проводят слишком мало времени со своими детьми, в то время как среди неработающих матерей эта доля составляет всего 18 %. Кроме того, работающие матери с большей вероятностью будут чувствовать нехватку времени и считать, что им регулярно приходится выполнять несколько дел одновременно. Женатые отцы значительно реже ощущают «постоянную спешку»[127]. По данным авторов, очень большое различие между матерями и отцами наблюдается в том, что касается ощущения нехватки времени «на самих себя». О таком ощущении сообщали около 57 % женатых отцов и 75 % работающих матерей. И если замужние матери выражали стремление проводить больше времени в одиночестве и со своими мужьями, женатые отцы желали проводить больше времени с детьми.

Как же родителям удается находить время на детей? Согласно типичному объяснению, все дело в механизации значительной части домашних дел. Мы рассмотрим этот аргумент в главе 5. Сейчас же достаточно сказать, что, несмотря на широкое распространение бытовой техники, количество времени, которое тратится на домашние дела, в реальности не проявляет тенденции к соответствующему резкому сокращению. Однако при этом четко дает о себе знать сокращение времени, которое тратится на выполнение рутинных домашних дел (приготовление еды и стирку), при соответствующем увеличении времени на воспитание детей, а также на покупки и разные дела. Тем не менее общие затраты времени на все виды неоплачиваемого домашнего труда остаются неизменными с начала XX в.

Источником важных перемен являются сами работающие женщины, уделяющие меньше времени неоплачиваемому домашнему труду. Однако нельзя сказать, чтобы они работали по найму ровно на столько же часов больше, на сколько они сократили объемы домашнего труда. И хотя их партнеры-мужчины стали тратить больше времени на домашние дела, этот прирост оказался намного ниже, чем сокращение количества времени, которое тратят на домашний труд работающие жены. В итоге объем неоплачиваемого домашнего труда в семьях с двумя кормильцами сократился, но в целом женщины тратят на оплачиваемый труд и на неоплачиваемый домашний труд существенно больше времени, чем типичная неработающая женщина, занятая только домашними делами. Работающие матери, как правило, тратят на оплачиваемый труд и на неоплачиваемый домашний труд на пять часов в неделю больше, чем отцы, и на 19 ч в неделю больше, чем неработающие матери[128]. Работающая женщина занята гораздо больше, чем ее коллеги-мужчины и неработающие домохозяйки.

Более того, в первую очередь именно женщины корректируют количество оплачиваемого труда в зависимости от числа и возраста детей. После рождения первого ребенка женщина начинает меньше работать, с рождением каждого следующего ребенка уделяя работе все меньше времени. Отцы же, наоборот, после рождения ребенка стараются работать больше. Таким образом, мужчины и женщины принимают разные решения относительно распределения своего времени отчасти под влиянием собственных предпочтений, а отчасти под влиянием институциональных сил и культурного диктата. Эти различия в последние годы сократились, но матери по-прежнему корректируют свой график больше, чем отцы. В результате оказывается, что за материнство по-прежнему приходится платить, поскольку заработок матерей отстает от заработка отцов практически во всех развитых странах[129].

О том, что женщины уделяют больше внимания своим семьям, говорит ощущаемая ими нехватка времени; замужние женщины хотят, чтобы у них было больше времени для самих себя, потому что они уже тратят значительную часть своего времени на детей. В отношении того, как должны вести себя матери и отцы, по-прежнему существуют мощные культурные ожидания, причем женщины в большей мере ощущают потребность ставить на первое место детей и семью, жертвуя собственными желаниями. В целом создается впечатление, что родители предаются воспитанию детей в той степени, в какой это возможно с учетом других притязаний на их время и ограниченности ресурсов в некоторых семьях. И все же им кажется, что их усилий недостаточно.

Как отмечалось выше, это ощущение нехватки времени главным образом вызвано нормативной сменой ожиданий в отношении родительских обязанностей[130]. И среди рабочих, и среди представителей среднего класса хорошей матерью считается такая мать, которая уделяет своим детям неограниченное количество времени и ресурсов. По мере сокращения размеров семьи на первое место в ней выходят дети, вследствие чего возникает представление о необходимости вкладывать в их воспитание чрезвычайно много труда. Заботливая мать — культурный идеал, требующий от женщин, чтобы ради процветания своих детей они, если нужно, жертвовали своей карьерой, досугом и всем прочим.

От отцов ожидается не меньшее участие в воспитании детей. За последние полвека произошли глубокие изменения в отношении отцов к выполнению родительских обязанностей и вообще представлений о маскулинности. Однако мужское поведение еще не соответствует всеобщей вере в эгалитарные семейные взаимоотношения. Например, значительный прирост количества времени, которое отцы проводят с детьми по выходным, втрое превышает аналогичную величину для будних дней, вследствие чего в те дни, когда отцы должны работать, рутинные обязанности по уходу за детьми ложатся на плечи их жен[131]. Кроме того, даже если отцы проводят время с детьми, это не означает, что у матерей появляется время для самих себя, потому что они проводят это время все вместе (см. главу 5). И хотя такое совместное семейное времяпрепровождение вполне может цениться очень высоко, эта ситуация приводит к межгендерному разрыву в плане досуга, о чем пойдет речь ниже.

Наконец, тому, что женщины чувствуют вечную спешку, может способствовать и исполнение ими ролей, связанных с ведением всего домашнего хозяйства. Ощущаемая женщинами даже вне домашних стен ответственность за такое сложное дело, как организация жизни детей и семейного существования, «может быть одной из причин серьезного гендерного несоответствия между отцами и матерями в том, что касается потребности в дополнительном времени для самого себя, чувства жизни на бегу и ощущения того, что им приходится делать много дел сразу»[132]. Причиной, по которой матери сильнее ощущают субъективную нехватку времени, возможно, служит то, что именно они по-прежнему руководят семейной жизнью, но этот факт сложно выявить при изучении данных из линейных дневников использования времени.

Подобные аргументы предполагают выход за рамки подсчета объемов (оплачиваемого и неоплачиваемого) рабочего времени, чтобы учесть более тонкие, качественные аспекты смысла времени и его восприятия. Они указывают на необходимость исследовать, каким образом люди распоряжаются временем и используют его на практике, а также плотность или интенсивность опыта проживаемого времени. Понятно, что нехватка времени — вопрос сложный и многогранный. Ниже будут обрисованы три различных механизма, вызывающие нехватку времени. Но сначала следует дать более широкий обзор культурных коннотаций, связанных с ощущением загруженности (busyness).

Культурное ускорение: насыщенная жизнь

Выше мы рассмотрели целый ряд экономических и демографических факторов, способствующих возникновению ощущения нехватки времени, включая перемены на рынке труда, изменение продолжительности рабочего дня и сдвиги в составе домохозяйств. Кроме того, мы затронули вопрос, каким образом современные дискурсы родительской сверхответственности усиливают ощущение нехватки времени. Но существует еще один набор объяснений, в первую очередь делающих упор на потреблении. Эти объяснения связаны с предыдущими в том отношении, что резкие изменения в женской занятости совпали с возникновением «культуры переработок», превращающей работников в «добровольных рабов», готовых работать все больше и больше, поскольку общество отождествляет загруженность с успехом и высоким статусом[133].

Подобные аргументы выставляют потребление в чисто негативном свете, возлагая на него ответственность за удлинение рабочего дня, диктуемое нашей конкурентной потребительской культурой. По словам Шор, мы заперты в «беличьем колесе» — порочном круге работы и расходов: мы стремимся превзойти соседей в том, что касается уровня благосостояния, и расплачиваемся за то, что проводим мало времени с детьми, покупая им подарки. Почему, задается она вопросом, состоятельные американцы не хотят заняться дауншифтингом, меньше работать и снизить уровень потребления, чтобы вырваться из этого порочного круга?

Если бы все было так просто. По видимости, чрезмерное потребление в капиталистическом обществе, где чувство своего «я» и чувство свободы во все большей мере определяются деньгами и собственностью, имеет в своей основе глубокие психологические причины. Социологи уже давно говорят о сложных взаимоотношениях между совершением покупок и формированием личной идентичности, а также о той степени, в которой покупка товаров является социальной практикой, ориентированной на других[134]. Предъявляемое индивидуумам требование выражать свою идентичность через стиль потребления влечет вместе с собой требование испытывать новые и разные ощущения, а это втягивает индивидуумов в бесконечную погоню за новыми культурными практиками. Короче говоря, загруженность стала необходимым условием образа жизни, вызывающего удовлетворение.

Возможно, именно на культурные дискурсы, высоко ценящие насыщенную жизнь, в сочетании с высоким уровнем потребления следует возлагать вину за все более острое ощущение нехватки времени. Кроме того, загруженность может повлечь за собой не только стресс — у некоторых людей она может вызвать чувство усиливающегося счастья или удовлетворения жизнью, проистекающее из позитивной энергии, связанной с состоянием возбуждения[135]. Такой подход приводит к переформулированию дискуссии о социально-экономических коррелятах нехватки времени в дебаты вокруг проявлений и последствий загруженности. «В то время как концепция „нехватки времени“ имеет негативные коннотации, понятие „загруженность“ в худшем случае нейтрально — более того, оно может нести в себе позитивные коннотации „загруженности“ как антонима „праздности“»[136].

Значит, понятие загруженности приобрело в нашей культуре новый позитивный смысл? Является ли загруженность символом статуса у обладателей большого социального капитала? Джонатан Гершуни приводит любопытный аргумент, утверждая, что если столетие назад о принадлежности людей к верхнему слою получателей дохода можно было судить исходя из того, как они проводят досуг, то сегодня в противоположность классической «Теории праздного класса» Торстейна Веблена престижем окружены те, кто много работает и больше всего загружен на работе[137].

Выше было описано, каким образом рост числа домохозяйств с двумя кормильцами в сочетании с изменением требований, предъявляемых к родителям, способствует усилению ощущения нехватки времени. Однако этому объяснению ничуть не противоречат еще два аргумента. Первый из них связан с насыщенностью самого досуга, проистекающей из стремления ко все более интенсивному потреблению товаров и услуг[138]. Второй имеет отношение не столько к смене поведения, сколько к тому, как это отражается на вытекающем из него чувстве «загруженности»: «Усиление деловитости может отчасти отражать все более позитивное отношение к „загруженности“, порождаемое его связью со все более насыщенным образом жизни самых привилегированных групп в развитых обществах»[139]. Сегодня показателем высокого социального статуса является не столько показная праздность, сколько показная погруженность в работу, отнимающую много времени.

«Загруженность» является субъективным состоянием, проистекающим из оценки индивидуумом своих недавних или ожидаемых моделей работы с точки зрения текущих норм и ожиданий. Однако для того чтобы загруженность становилась поведением, наблюдаемым извне, она должна находить отражение в большой продолжительности оплачиваемого труда и в насыщенности работы и досуга, то есть в частой смене и большом разнообразии занятий. (Кроме того, очевидным показателем загруженности служит многочисленность одновременных дел: здесь эта тема не затрагивается, но, как будет указано в следующих главах, она представляет собой ключ к цифровой эпохе).

Гершуни не находит серьезных доказательств таких объективных изменений поведения, связанных с загруженностью. Если продолжительность рабочего дня у высококвалифицированных групп действительно выросла по сравнению с низкоквалифицированными группами, то в целом продолжительность оплачиваемого труда снижается и у мужчин, и у женщин. Примечательно, что не наблюдается увеличения интенсивности занятий (как в рабочие, так и в выходные дни). Хотя эти эмпирические факты не могут служить доказательством изменений, затрагивающих загруженность как социальную конструкцию, Гершуни считает, что они не противоречат его аргументам. При отсутствии поведенческих изменений объяснение должно заключаться в изменении культурного смысла загруженности. Таким образом, парадокс нехватки времени отчасти объясняется тем, что отныне «знаком отличия» служит загруженность, а не праздность.

Соответственно, согласно этой точке зрения, загруженность — в первую очередь культурная ориентация. Несомненно, этот аргумент созвучен репрезентации некоторых групп — таких как финансовые трейдеры и руководители крупных компаний, — которые делают ставку на напряженную карьеру, требующую от них гореть на работе, и статус которых зависит от их склонности к трудоголизму. Однако параллель с праздным классом Веблена, при всей ее поразительности, преувеличивает свободу этого нового вышестоящего класса, чей активный труд главным образом является итогом мер по повышению управленческой эффективности. Пусть эти люди являются адептами сверхскоростной трудовой культуры, но важно подчеркнуть, что так происходит не только вследствие их личного выбора.

Эти соображения особенно актуальны с учетом той степени, в которой наниматели на протяжении последних десяти с небольшим лет пытались перевести многих высокооплачиваемых работников, имеющих полный пакет социальных льгот, на положение нанимаемых по случаю и контрактных работников. Те управленцы и представители свободных профессий, которые пережили это, вынуждены больше работать, чтобы иметь гарантии против увольнения и повысить свои шансы на повышение. Длинный рабочий день — главный способ продемонстрировать нанимателям свою лояльность и амбициозность. Сопутствующей тенденцией в экономике было вторжение плановой работы в послерабочее время и выходные дни. Глубокое влияние мобильных технологий на график работы — тема последующих глав. Дискуссии о символическом статусе загруженности как минимум должны принимать во внимание изменение условий найма и беспокойство в отношении гарантий сохранения работы.

Более того, мужчинам гораздо легче погрузиться в культуру показного труда, чем женщинам. Несмотря на сближение мужских и женских чаяний в отношении напряженной управленческой или профессиональной карьеры, мои исследования в сфере корпоративного менеджмента показывают, что женщины отличаются от мужчин в плане семейного положения[140]. В то время как сожители значительного числа руководящих менеджеров-мужчин не имеют оплачиваемой работы, женщины-менеджеры в большинстве своем живут в семьях с двумя кормильцами. Поэтому женщины с большей вероятностью сталкиваются с конфликтом между карьерой и семейной жизнью. Упуская из виду эту проблему, Гершуни создает впечатление гендерной нейтральности нового мира труда. Изменение норм загруженности — элемент, жизненно необходимый для решения парадокса нехватки времени, но нам следует сохранять бдительность в отношении последствий, равно соблазнительных для всех.

Если загруженность на оплачиваемой работе может служить разновидностью статусного признака, то это же относится и к загруженности в свободное время. Ориэль Салливен, пересмотрев аргументацию Гершуни, указывает на нередко остающееся недооцененным значение насыщенности досуга. Оказывается, что у тех, кто больше работает, и досуг является более насыщенным[141]. Иными словами, они неустанно пытаются сделать все больше и больше дел за одно и то же время. Иначе каким образом домохозяйства в богатых западных экономиках, много зарабатывающие, но имеющие мало времени, оказываются в состоянии не только больше работать, но и больше потреблять? Салливен, отвечая на этот вопрос, выделяет две темпоральные стратегии потребления: ускорение досугового потребления и непрерывную замену товаров на их более дорогие альтернативы. Обе эти стратегии приводят к максимизации «временной отдачи» в современных обществах с их дефицитом времени.

Природе потребления и культурным вкусам современных потребителей посвящена обширная литература. Однако почти неисследованной темой остается темп или интенсивность досуга. Чтобы измерить «ненасытность» досугового потребления, Салливен анализирует частоту пяти видов времяпрепровождения вне дома: походы в кино/на концерты/в театры; потребление пищи и спиртных напитков в ресторанах, кафе и пабах; занятия спортом/фитнесом/прогулки; посещение спортивных соревнований; участие в кружках по интересам[142]. Логика этого списка заключается в том, что все виды времяпрепровождения требуют времени и денег, а также определенного планирования и координации. Более того, как выяснила Салливен, в наибольшей степени обе темпоральные стратегии потребления используются высокостатусными семьями с двумя кормильцами и детьми-иждивенцами. Такие семьи отличаются наивысшим уровнем участия в этих видах времяпрепровождения и в то же время непрерывно меняют приобретаемые ими потребительские товары на более дорогие (при отсутствии времени на то, чтобы пользоваться ими).

Еще раз повторим: гендерный и социальный статусы подкрепляют друг друга, благодаря чему в смысле ненасытности в наибольшей степени отличаются друг от друга мужчины с самым высоким социальным статусом и женщины с самым низким статусом. Таким образом, интенсивность и разнообразие практик культурного потребления становятся отличительной чертой высокостатусных групп.

До сих пор в большинстве работ, посвященных нехватке времени, основное внимание уделялось влиянию трудовых практик как в сфере наемного труда, так и в сфере домашней жизни. В современных обществах, живущих в условиях спешки, высокую значимость имеет также темп досуга. К этой теме мы вернемся ниже, а затем рассмотрим конкретный вопрос, как ИКТ ведут к интенсификации досуга. Но сначала отметим, что подобные аргументы об интенсивном использовании рабочего времени и свободного времени указывают на проблематичность и сложность измерения темпоральных ритмов повседневной жизни. Не все дела выполняются в одном и том же темпе. Время, измеряемое по тиканью часов, совершенно не в состоянии передать наш повседневный опыт многочисленных, перекрывающих друг друга темпоральностей. Ощущаемая нами нехватка времени может иметь самые разные причины и принимать самые разные формы. Более того, не исключено, что у некоторых из нас даже имеется больше времени, но это время неправильного типа или оно находится в нашем распоряжении не тогда, когда нам нужно.

Темпоральная дезорганизация повседневной жизни

Именно по этой причине я хочу обратиться к работе Дэйл Саутертон и Марка Томлинсона, утверждающих, что ощущение измотанности (harriedness) носит многогранный характер, оборачиваясь к нам той или иной гранью в зависимости от того, какой аспект темпоральности подвергается «сжатию»[143]. Они выделяют три механизма, по-разному порождающие ощущение нехватки времени. Во-первых, количество или протяженность времени, необходимого для выполнения набора задач из сферы работы и потребления, является основой существенного ощущения измотанности; во‐вторых, сложности координирования социальных практик с другими людьми влекут за собой темпоральную дезорганизацию; в‐третьих, темпоральная плотность ответственна за такое восприятие времени, которое может быть описано как жонглирование временем и многозадачность, то есть такое распределение определенных практик в рамках темпоральных ритмов, которое создает ощущение напряженности при их выполнении. Эта попытка обрисовать различные аспекты нехватки времени хорошо передает идею о том, что чувство измотанности имеет много измерений.

До сих пор мы занимались только первым измерением, связанным с нехваткой (часового) времени или существенным чувством перегруженности. Как мы видели, самое всеобъемлющее описание этого состояния дают исследования на основе дневников использования времени, в рамках которых фиксируется и подсчитывается количество времени в минутах, посвященное разным видам деятельности. Такой метод можно использовать, чтобы проследить сближение и расхождение тенденций использования времени в разных странах, у разных классов и представителей разных гендеров, а также изучать разделение труда в семье[144]. Однако в рамках такого анализа основное внимание уделяется продолжительности занятий разного типа. Этот метод уже не очень годится для анализа таких качественных аспектов времени, как темп или интенсивность различных занятий, а также их ритм и последовательность.

Сейчас я хочу рассмотреть второй из вышеперечисленных механизмов, а именно темпоральную дезорганизацию, напоминающую о важности изучения ритмов жизни или ее организации. В данном случае чувство измотанности менее заметно, чем в его существенном виде, поскольку речь идет об ощущениях, очевидным образом не связанных с абсолютной нехваткой времени. Однако оно особенно интересно с учетом той степени, в которой подвергаются эрозии коллективные социальные практики, вытекающие из институционально стабильных темпоральных ритмов.

Мы живем в обществе, в котором стандартная рабочая неделя, когда значительная часть населения работала в одно и то же время, уже не является нормой. Гибкие графики работы, работа в режиме 24/7 и работа по контракту создают проблемы согласования, так как время работы и ее местоположение во все большей степени дерегулируются и рассеиваются. С ростом нехватки времени ассоциируется и распространение работы по вечерам и выходным отчасти потому, что оно снижает способность индивидуумов увязывать график работы с социальной активностью друзей и членов семьи, а также находить достаточное количество времени для сна. В то время как группы, занимающие более высокое социально-экономическое положение, имеют возможность использовать этот рост гибкости в целях усиления контроля над своим временем, группы, обладающие более низким статусом, страдают от темпоральной фрагментации, вызванной трудом в неурочные часы.

Тем не менее обе группы испытывают сложности в плане социализации из-за ослабления единого социотемпорального порядка и соответствующей фрагментации занятий. Как подчеркивает Саутертон, если представители средних классов предпочитают заранее договариваться о встречах, представители рабочего класса используют для встреч публичные пространства, где существует высокая вероятность случайной встречи с товарищами по сетевым сообществам[145]. Однако в обоих случаях согласование становится все более проблематичным. Это означает, что человек, «показавшись» в публичном пространстве, с меньшей вероятностью встретит там друзей и знакомых, потому что они могут работать в другое время суток. (Неудивительно, что необходимым подспорьем при персонализации графика работы стали сотовые телефоны — к этому вопросу мы вернемся ниже.) Различные практики потребления также предусматривают взаимодействие в рамках социальных сетей, требующее координации. Короче говоря, проблема координации носит коллективный характер — она требует согласования практик между всеми графиками в рамках социальной сети. В этом смысле чувство измотанности является следствием серьезных проблем с координацией практик во времени и в пространстве.

Хорошей иллюстрацией является возникновение пищевых полуфабрикатов. Широкое распространение частично или полностью приготовленной пищи отражает желание сэкономить время, так как ее по большей части покупают те, у кого больше всего денег и меньше всего времени. Такие потребительские товары воспринимаются многими как решение проблемы приготовления и потребления еды в контексте насыщенного образа жизни и нехватки времени. Однако Алан Уард указывает, что они в той же степени служат ответом на перестройку пространственно-временных отношений повседневной жизни в рамках современного стремления к сокращению трудовых усилий[146]. Хотя ужины в кругу семьи сохраняют свое символическое значение в качестве важной формы общения, в наши дни они сопряжены с серьезными проблемами согласования: людям становится трудно собраться в одно время в одном месте. В нужном месте на протяжении достаточно долгого времени должен находиться не только повар, но и те, для кого он готовит еду. Эрозия институционально закрепленных порядков и фрагментация повседневных дел приводят к тому, что для выполнения всего, что требуется в повседневной жизни, нужно все больше переговоров, решений и усилий. Для значительной части населения важным делом становится планирование встреч с нужными людьми.

Согласно этим аргументам, ощущение спешки в значительной степени вызвано трудностями синхронизации пространственно-временных путей: «проблеме нехватки времени предшествует проблема расписания»[147]. Даже если у людей имеется больше времени, большее значение, чем продолжительность работы, имеет ее разброс по дням недели. Наряду с признанием того, что вклад в ощущение нехватки времени вносит и распространение женского труда, упор здесь делается на трудноразрешимой проблеме планирования в обществе, отказывающемся от заведенных порядков. Участники дискуссий об измотанности не уделяют достаточного внимания пространственному аспекту и необходимости в межличностных контактах.

Хотя такое изображение темпоральной дезорганизации многое добавляет к нашему пониманию ощущения нехватки времени, акцент при этом снова в какой-то мере оказывается смещенным с домохозяйств на индивидуумов. Мы уже видели, что нехватку времени в наибольшей мере ощущают семьи с двумя кормильцами, а большинство проблем согласования возникает именно на уровне домохозяйств. В первую очередь именно к вопросу межсупружеской координации восходит требование гибкого рабочего графика. Когда оба супруга выходят на рынок труда, семейный день становится более сложным, так как графики работы супругов могут не перекрываться или, иными словами, быть рассинхронизированными. В случае такой десинхронизации повседневная семейная жизнь приобретает иной облик, так как супруги, как правило, проводят вместе меньше времени, но домашние дела и родительские обязанности распределяются между ними более равномерно.

Таким образом, распространенность и причины планирования свободного времени в семьях с двумя кормильцами (когда супруги планируют свой график работы таким образом, чтобы им не приходилось работать одновременно) непосредственно связаны с нехваткой времени. Более того, факты убедительно свидетельствуют о популярности и дальнейшем распространении этого явления. Лоран Ленар, опираясь на французские исследования, выяснил, что на семьи, в которых оба супруга работают по стандартному графику (примерно по восемь часов в день), приходится менее половины всего времени, затрачиваемого семьями на работу[148]. Эти пары на протяжении примерно 70 % рабочего времени работают одновременно (синхронно). Что касается остальных, то нетипичный график работы является результатом удлиненного рабочего дня, посменной работы, неполной занятости и сокращенного рабочего дня либо нерегулярной работы. Эта картина не противоречит тому, что наблюдается в США и многих других современных экономиках.

Но можно ли назвать эту тенденцию итогом того, что пары делают свободный выбор в пользу изменения графика работы, совместно обменивая время на эффективное выполнение родительских обязанностей? Согласно исследованиям, те немногие пары, которые сами могут устанавливать свой график работы, в подавляющем большинстве стараются работать одновременно: таким образом, супруги выказывают решительное предпочтение к синхронизации графиков работы. Однако большинство супругов не обладают темпоральной автономией в том, что касается выбора времени работы. Наличие атипичных графиков работы и планирование свободного времени обнаруживают сильную корреляцию с родом занятий, профессией и положением на социальной лестнице. В тех случаях, когда мужья занимают управленческие должности, стандартный график работы встречается намного чаще, чем в случае семей, относящихся к числу заводских рабочих. В семьях, которые не имеют возможности контролировать свой рабочий график, десинхронизация расписания работы встречается намного чаще. Иными словами, лишь немногие семьи в состоянии определять, когда им работать, а когда нет. Таким образом, планирование свободного времени среди семей с двумя кормильцами является следствием экономического поведения нанимателей, а не предпочтений нанимаемых.

Стремительное распространение семейного времени на протяжении последних десятилетий указывает на растущее значение совместного времяпрепровождения для современной семьи. Однако снижение темпорального соответствия между родителями негативно коррелирует с количеством времени, которое родители проводят совместно друг с другом и детьми. Поэтому большая популярность планирования свободного времени оказывает неблагоприятное воздействие на семейную сплоченность. Она указывает на проблемы, с которыми сталкиваются родители при попытках увязать наемный труд с семейной жизнью. Как отмечает Ленар, британский закон о гибком графике работы (действует с 2003 г.) представлял собой одну из первых попыток обязать нанимателей учитывать желание нанимаемых иметь график работы, более соответствующий потребностям семьи. Возможно, такая политика, как и ограничение продолжительности рабочего дня, является началом борьбы с проблемой нехватки времени. В целом политика в области рабочего времени будет рассмотрена в последней главе книги.

Темпоральная плотность

Наконец, обратимся к третьему механизму, порождающему ощущение дефицита времени, — темпоральной плотности. Речь идет о таком восприятии времени, которое может быть описано как жонглирование временем или многозадачность, то есть о распределении тех или иных практик в рамках заданного промежутка времени. Иными словами, определенные практики распределяются в рамках темпоральных ритмов таким образом, что это создает ощущение их интенсивного выполнения. Эта ситуация непосредственно связана с темпоральной дезорганизацией, но в данном случае упор делается не столько на последовательность дел, сколько на одновременное решение различных задач. Кроме того, при разговоре о распределении практик встает вопрос и о границах между различными практиками. Распределение практик, лишившихся четко определенных границ, по конкретным периодам дня может порождать чувство измотанности вне зависимости от того, ощущается «нехватка времени» на протяжении большей части дня или нет.

Саутертон и Томлинсон в качестве иллюстрации к этому моменту приводят итоги качественного опроса двадцати пригородных британских домохозяйств. Например, несмотря на то что одна из участниц опроса Клоэ заявила, что «в целом» она не ощущает нехватки времени, по ее словам, «иногда» она чувствует себя сильно занятой, «а в другое время — нет»:

Порой по утрам творится кошмар, и после того, как я отправляю их в школу, нужно выпить чаю и посидеть. Потом я стараюсь переделать все дела по дому, чтобы к 12 можно было идти на работу, и начинается такая же запарка, как при сборе детей в школу: ну, сами знаете — запустить стирку, кое-что перегладить, заправить постели, потом стирка кончается, и, значит, нужно все бросать и развешивать выстиранное… С работой просто, это самая спокойная часть дня, потому что нужно делать только одно дело[149].

Здесь мы видим опыт темпоральной дезорганизации, вызывающей чувство измотанности, проистекающее из того, что действия Клоэ привязаны к институционально фиксированному началу занятий в школе, а также из темпоральной плотности домашних дел. Такие примеры изобилуют в феминистской литературе, посвященной тому, как женщинам из семей с двумя кормильцами приходится постоянно разрываться между работой и домашними делами[150]. Высказывались опасения, что работающие женщины просто взвалят на себя оплачиваемую «сверхурочную работу» в придачу к имеющимся у них обязанностям по ведению хозяйства и уходу за детьми. Именно это скрывается за мнением о том, что женщины страдают от нехватки времени. Сейчас говорят уже о гендерном неравенстве в досуге.

В начале этой главы мы говорили о дискреционном времени как о важном критерии свободы и равенства. Более того, Нэнси Фрейзер указывает, что гендерное равенство необходимо переосмыслить в качестве «сложного понятия, сочетающего в себе множество различных нормативных принципов»[151]. Один из семи предложенных ею принципов, которые она считает ключевыми с точки зрения гендерного равенства, касается распределения свободного времени. Это более сложная проблема, чем кажется на первый взгляд. Учет темпоральной плотности влечет за собой пересмотр представлений о гендерном неравенстве в досуге. Ключевой вопрос состоит не только в том, что у женщин может быть меньше свободного времени, но и в том, что женское свободное время в качественном отношении может быть «менее свободным», чем мужское.

Действительно ли у женщин, как часто утверждается, меньше свободного времени, чем у мужчин? Как отмечалось выше, в США матери тратят на оплачиваемый и неоплачиваемый труд больше времени, чем отцы. Однако, как ни странно, это различие является несущественным. Анализируя данные по использованию времени из десяти стран — членов ОЭСР, мы выяснили, что различие между временем, которое тратят на «работу» (речь идет как об оплачиваемом, так и о неоплачиваемом труде) мужчины и женщины, в лучшем случае составляет минуты[152]. Неоплачиваемому труду (домашним делам, уходу за детьми, покупкам) по-прежнему свойственна сильная гендерная специализация в том смысле, что на долю женщин приходится примерно три четверти этого труда. Но при этом, как ни странно, в распоряжении женщин находится почти такое же количество свободного времени, как и у мужчин.

Как можно примирить явное гендерное равенство в том, что касается объективного количества свободного времени, с субъективным ощущением возрастающей нехватки времени у женщин? По моему мнению, для ответа на этот вопрос необходимо учесть не только количество свободного времени, но и его плотность или качество. Например, тенденция к выполнению нескольких дел одновременно порождает особый опыт проведения досуга. Он начинает рассматриваться как разновидность интенсификации труда, который был бы более производительным, если бы был оплачиваемым. Имеющиеся у нас свидетельства указывают на то, что многозадачность существенно возросла в последнюю четверть XX в.[153] Этот факт можно рассматривать как объективный показатель ускорения темпа жизни.

Поэтому следует проводить различие между разными степенями досуга. В популярном дискурсе досуг понимается как свободное время, время, находящееся в распоряжении данного лица, или как чистый досуг. Такой досуг, который не сопровождается дополнительными делами, отличается от досуга с препятствующими ему делами. Используя подробные данные об использовании времени в Австралии, я сумела измерить и сопоставить периоды чистого досуга, когда респонденты, по их сообщениям, не отвлекались на дополнительные дела, с периодами перемежающегося досуга, прерываемого одновременными дополнительными делами[154].

Этот аспект опыта проведения досуга лежит в основе феминистских утверждений о гендерной природе досуга. При анализе многозадачности упор обычно делался на сочетание различных домашних дел — например, когда гладят белье, одновременно смотря телевизор. Кроме того, я проанализировала те случаи, когда родители тратят свободное время на общение с детьми. Значительное распространение такого вида досуга — один из главных способов, позволяющих родителям проводить больше времени с детьми[155]. Но каковы в таком случае последствия с точки зрения характера досуга?

Можно указать, что самый лучший способ проведения досуга — игра со своими детьми. Однако я убеждена в том, что это может включать компромисс, когда речь заходит о качестве такого досуга. Досуг, сочетаемый с другими делами, может доставлять меньшее удовольствие либо родителям, либо детям, либо и тем и другим. Тот факт, что родители получают немалое удовольствие, удовлетворяя потребности своих детей, не опровергает аргумент о том, что в то же время они могут ощущать нехватку взрослых развлечений.

Результаты моего исследования говорят о том, что в распоряжении мужчин имеется намного больше свободного времени, не расходуемого на неоплачиваемую работу. На протяжении более 60 % своего свободного времени мужчины не отвлекаются на сопутствующие дела. Напротив, у женщин на чистое свободное время приходится немногим более половины их свободного времени. Кроме того, у мужчин досуг прерывается намного реже, чем у женщин. Женщины, наоборот, чаще проводят досуг в присутствии детей и отвлекаются на неоплачиваемую работу[156]. Средняя максимальная продолжительность эпизодов (временных отрезков) чистого досуга у мужчин также оказывается больше, чем у женщин. Женское свободное время имеет значительно более беспокойный характер, чем мужское, в том смысле, что оно сильнее раздроблено на короткие периоды. Таким образом, в распоряжении мужчин действительно оказывается больше высококачественного свободного времени, чем в распоряжении женщин.

В целом эта работа говорит о сохранении гендерного разрыва в плане досуга[157]. Фрагментарный характер женского досуга приводит к изменению его качества. Раздробленный досуг, которому предаются в промежутке между работой и уходом за собой, хуже восстанавливает силы, чем непрерывный досуг. Не исключено, что раздробленный досуг будет восприниматься как более беспокойное времяпрепровождение и потому способствовать усилению субъективно ощущаемого стресса. Более того, вполне может оказаться, что современные представления об усилении «нехватки времени» в большей степени связаны с этой фрагментацией, чем с каким-либо заметным сокращением общего свободного времени. Ключевая роль мобильных технологий как отвлекающей силы с их непрерывными телефонными звонками, уведомлениями и письмами будет рассмотрена в следующих главах.

Этот аргумент особенно важен в том смысле, что он выступает как противовес акценту на интенсификации оплачиваемого труда, который занимает мысли исследователей, изучающих индустриальные взаимоотношения и социологию труда. Работа по хозяйству не оплачивается и никогда не кончается, что порождает сильно гендеризованные временные рамки, не совпадающие со стандартизированным временем оплачиваемого труда. Работа по уходу за другими людьми выполняется без оглядки на часы и не может быть ускорена. «Очевидно, что непосредственное взаимодействие родителей с детьми занимает намного меньше времени, чем обязанности по уходу за ними»[158]. В то время как некоторые аспекты ухода за людьми могут быть ком-модифицированы и отданы на аутсорсинг, характер личных взаимоотношений между близкими людьми и эмоционального труда требует качественного времени. Более того, данные по использованию времени свидетельствуют о том, что работающим родителям, за детьми которых в течение какого-то времени присматривают наемные работники, не удается сократить время, которое они сами уделяют уходу за детьми, на такую же величину[159]. Вместо этого родители — главным образом матери — тратят меньше времени на выполнение домашних дел, сокращают продолжительность личных гигиенических процедур и перекраивают свое расписание таким образом, чтобы проводить с детьми не меньше времени, чем прежде. Возможно, интенсификации выполнения родительских обязанностей нам следует уделять не меньше внимания, чем интенсификации труда.

Заключение

В этой главе был рассмотрен ряд аргументов о природе и причинах ощущения нехватки времени — проблемы, тем более важной вследствие ключевого значения темпорального суверенитета с точки зрения равенства и социальной справедливости. Мы видели, что время отличается многомерным характером и по-разному воспринимается различными группами людей в современных обществах. Широкий анализ данных по использованию времени не выявляет однозначных моделей или причинно-следственных связей. Наоборот, он показывает, что для полного объяснения парадокса нехватки времени необходим учет сложного взаимодействия демографических и экономических факторов. Ключом к этому служат важные последствия выхода женщин на рынок труда и распространения семей с двумя кормильцами с точки зрения того, как домохозяйства распределяют свое время.

Таким образом, феномен ускорения невозможно понять как единообразное ощущение нехватки времени. Для многих людей, испытывающих сильный временной стресс, характерен целый ряд черт — они имеют оплачиваемую работу на полную ставку, у них есть семейные обязанности и они — женщины. Нехватку времени особенно остро ощущают те женщины, у которых непропорционально много времени отнимают семейные обязанности. И это происходит в условиях, когда все выше и выше ценится «качественное время», проводимое с детьми. Матери вынуждены сочетать свой досуг с уходом за детьми, вследствие чего их свободное время оказывается менее свободным, чем у мужчин.

Подобная многозадачность или интенсивное использование времени выявляет пределы осмысления вопроса о нехватке времени исключительно с точки зрения количества или длительности имеющегося (часового) времени. Именно поэтому я делала акцент на характере времени, поднимая вопросы темпоральной дезорганизации и темпоральной плотности. Ощущение дефицита времени может быть вызвано не столько физической нехваткой времени, сколько нарастанием проблем при попытках увязать личные дела и работу по хозяйству с наемным трудом. При использовании этого подхода выясняется, что ощущение измотанности не является единообразным, принимая самые разные формы. Дефицит времени могут ощущать работающие одинокие матери, семьи с детьми и двумя кормильцами, работающими посменно, и пары, работающие в сфере менеджмента или относящиеся к лицам свободных профессий, но ощущение сжатия времени и вызывающие его механизмы имеют разный характер. Степень, в которой можно бороться с дефицитом времени при помощи денег, также варьируется от группы к группе.

При этом я вовсе не отрицаю культурного значения нашей текущей ориентации на быстротекущую, насыщенную жизнь как на хорошую и оценку ее в качестве таковой. Тональность дебатов о нехватке времени по большей части носила негативный характер, притом что в первую очередь поднимались такие проблемы, как поиск баланса между работой и семейной жизнью. Однако привлекательность высокого темпа жизни в большом городе неразрывно связана с преобладающими современными идеалами. Культурное ускорение, которое извлекает максимум из времени, имеющегося в распоряжении индивидуума, и реализует все доступные варианты из обширного диапазона возможностей, предлагаемых миром, является светской версией человеческого счастья[160]. Культурные дискурсы, которые высоко ценят интенсивную жизнь, отличающуюся высоким уровнем потребления, требуют от людей напряженной жизни, одновременно полной стресса и порождающей чувство уверенности. Возрастающее значение потребления с точки зрения формирования современной идентичности питает спрос на сверхскоростное гиперпотребление. В рамках групп, обладающих высоким статусом, престижным становится много работать и проявлять наибольшую активность на работе. Более того, тем же самым наиболее загруженным людям свойственна наибольшая ненасытность досугового потребления.

Авторы рассмотренных мною исследований делают важный шаг, привлекая культурные нормы, связанные с временем, к решению парадокса измотанности. Однако в этих работах весьма рискованно подразумевается, что торжествующая культура скорости полностью соблазняет людей во всех аспектах жизни. На самом же деле, например, с удлинением рабочего дня, что само по себе является причиной стресса, в равной мере связаны как личный выбор, так и организационные препятствия. Более того, огульное осуждение потребительской культуры, нашедшее выражение в заявлении Зигмунта Баумана о том, что «„консьюмеристский синдром“ сводится к скорости, излишествам и расточительству», преувеличивает место потребления в современной культуре и отрицает то удовлетворение, которое оно может дать[161]. Для того чтобы понять причины широкого распространения ощущения нехватки времени, нужно тщательно изучить объективные обстоятельства, вызывающие чувство измотанности, а также оценить изменяющиеся культурные нормы загруженности.

Однако принципиальное значение для современного переживания скорости имеет и наше взаимодействие со всевозможными технологиями ускорения. Значительная часть авторов, освещающих вопрос о сжатии времени, упускает из виду такой важный момент, как роль информационных и коммуникационных технологий. Современный образ жизни предполагает насыщенный технологиями, мультимодальный мир повсеместной подключенности. Электронные средства связи и новые медийные системы во все большей степени составляют основу нашей повседневной жизни. В то время как многозадачность, связанная с детьми, уже является объектом исследований, изучение многозадачности, связанной с цифровыми технологиями, только зарождается. Тем не менее обрисованная выше концепция ускоряющегося общества предполагает наличие непосредственной связи между техническим ускорением и растущей нехваткой времени. Этой теме будет посвящена оставшаяся часть книги. В следующей главе мы рассмотрим эти вопросы в контексте наемного труда.