Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом капитализме

Относительная скорость общества издавна рассматривалась в качестве одной из его принципиальных характеристик. Многие изобретения, считающиеся ключевыми с точки зрения прогресса, — от колеса до микрочипа — имели своей целью ускорение тех или иных процессов. Тем не менее ускорение занимает особенно заметное место в диагнозах, которые ставятся нашей нынешней эпохе. Постоянно приходится слышать слова о сжатии пространства и времени, о том, что техника резко сократила временные и пространственные дистанции, а также о том, что экономические, социальные и культурные изменения протекают сейчас гораздо быстрее, чем прежде. Все словно бы происходит в неослабном темпе, внушая нам совершенно новое ощущение времени.

Согласно преобладающей точке зрения, мы живем в сверхскоростном обществе, и это служит превосходным объяснением никогда не покидающего нас ощущения занятости. Наш век одержим скоростью: в нашу жизнь вторгаются все более быстрые автомобили, все более быстрые поезда, все более быстрые каналы связи и даже скоростные свидания. Скорость — это сексуально, а цифровые устройства неизменно навязываются нам в качестве эффективных, экономящих время приспособлений, способствующих возбуждающему образу жизни, насыщенному событиями. Нигде это не проявляется с большей очевидностью, чем в голосовом помощнике Siri для iPhone, позволяющем, согласно рекламе, «пользоваться голосом для того, чтобы отправлять сообщения, назначать встречи, делать телефонные звонки, и для многого другого», пока вы ведете машину или тренируетесь. Аналогичным образом занятым людям, вечно пребывающим в движении, предлагаются браслеты-самописцы, регистрирующие все — от пульса и фаз сна до перепадов настроения.

Наша одержимость тем, чтобы делать как можно больше вещей одновременно, служит симптомом лихорадочного темпа жизни. Пусть дорога, вымощенная желтым кирпичом, ведет через Googleplex, где под одной крышей собраны дома на деревьях, волейбольные площадки, пасеки и гигантские разноцветные резиновые мячи, но инженеры из изумрудного города Google говорят о необходимости проявлять в работе больше ловкости и упорства, чем они могли себе представить. Несмотря на принципиальное значение скорости и синхронности, Google нанимает учителей дзена, чтобы они обучали сотрудников компании умению остановиться и сделать глубокий вдох. Согласно типичной мантре корпоративного руководителя, техника все быстрее толкает нас вперед и нам необходимо привыкать к новым способам работать «в мире, где вас окружают экраны, тексты, сотовые телефоны и информация»[10].

Как и корпоративные руководители, большинство социологов считают главным источником ускорения технику. Широкое распространение получила идея о том, что дигитализация породила новую темпоральность, находящую выражение в таких понятиях, как «мгновенное время», «вневременное время», «сжатие времени-пространства», «пространственно-временное отчуждение», «хроноскопическое время», «пуантилистское время» и «сетевое время»[11]. Раздаются даже призывы создать новую науку о скорости или, как окрестил ее Поль Вирильо, «дромологию». В основе всех этих концепций лежит представление о том, что жизнь ускоряется. Проблему скорости и реакции людей на скорость делают еще более злободневной, в частности, распространение коммуникационных технологий и их очевидный потенциал к дальнейшему повышению и без того высоких темпов современной жизни.

Но если ускорение является определяющей чертой нашей цифровой вселенной, то что именно это означает? Несмотря на громадное количество теорий, называющих современность эпохой исключительно высокой скорости, сама эта концепция остается смутной и расплывчатой. Проблему усугубляет склонность многих научных и популярных комментариев к спекулятивным гиперболам. А эта склонность, в свою очередь, усиливается в соответствии с той степенью, в которой повестка обсуждения будущего техники задается продавцами новой технической продукции.

Поэтому мы начнем эту главу с того, что внесем ясность в риторику, чтобы разобраться во взаимоотношениях между технологическим ускорением и темпом жизни. Кроме того, мы дадим обзор самых влиятельных описаний сверхскоростного сетевого общества, что поможет нам выявить технологический детерминизм, неявно присущий таким теориям. Возможно, это является плачевным, но неизбежным следствием масштабов и размаха аргументации, приводимой авторами. Однако при этом остается в тени или упускается та степень, в которой «виртуальный мир» состоит из проводов, зданий и живых тел, а также тот факт, что реальные люди приобщаются к информационным и коммуникационным технологиям (ИКТ) и используют (или не используют) их в конкретном, локальном окружении. Мой подход противопоставляет эти тактики друг другу, подводя надежную опору под дискуссию о восприятии цифрового времени, его организации и согласовании в обычных повседневных ситуациях.

В дальнейшем я буду опираться главным образом на исследования науки и техники (STS), которые в течение уже какого-то времени призывают к более нюансированному пониманию влияния техники на время. Такой взгляд позволяет понять, что общество — это не только его техника, а техника — это не одни лишь устройства и механизмы. Иными словами, социальный мир нельзя свести к технике, составляющей его содержимое. При таком подходе роль техники отнюдь не умаляется — наоборот, она становится еще более значительной. Лишь учитывая социоматериальные практики, мы получаем возможность осознать весь размах взаимодействия между техникой и обществом.

Такой подход неизбежно ставит под сомнение всеохватное линейное постулирование всеобщего ускорения, указывая на существование более сложного темпорального структурирования наших ощущений. Он требует от нас задаваться вопросами, например, когда и где люди сталкиваются с ускорением (а также с замедлением) и как это сказывается на качестве нашей жизни.

Ускоряющееся общество

Хотя само по себе ускорение редко рассматривается в качестве ключевой темы социологического анализа, оно неизменно присутствует в теориях современного общества. Физики четко представляют себе, что такое скорость, но при описании того, как люди воспринимают время в сверхскоростном обществе, это понятие используется для обозначения самых разных явлений. Это создает дополнительную путаницу из-за того, что сжатие времени имеет много аспектов, и если одни стороны жизни ускоряются, другие не обязательно претерпевают ускорение и даже могут замедляться.

Заметным исключением является Хартмут Роза, подробно разбирающий, почему западные общества — это ускоряющиеся общества. Я считаю его определение и проводимое им различие между разными аспектами ускорения полезными и буду использовать их здесь[12].

Первой и наиболее измеримой разновидностью ускорения является ускорение транспорта, связи и производства, которое можно определить как техническое ускорение. Второй является ускорение социальных изменений: речь идет о том, что ускоряется сам темп изменений, происходящих в обществе. Ключевая идея при этом состоит в том, что в позднемодерных обществах в целом снижается институциональная стабильность (например, в семейной и профессиональной сферах). Третьим процессом является ускорение темпа жизни. Этому явлению посвящены многочисленные дискуссии о культурном ускорении и предполагаемой необходимости замедления. Под темпом (социальной) жизни понимается скорость и сокращение разрыва между действиями и восприятием в повседневной жизни.

Самую большую загадку представляет собой вопрос, как эти три типа ускорения связаны друг с другом. Как отмечает Роза, налицо несомненный парадокс, относящийся к первому и третьему процессам. Если техническое ускорение означает, что нам нужно меньше времени (на производство, перемещения и т. д.), то из этого должно следовать увеличение количества свободного времени, что, в свою очередь, должно замедлять темп жизни. Однако вместо обилия времени мы как будто бы ощущаем его все большую нехватку. Соответственно, понятие «ускоряющееся общество» применимо к обществу только в том случае, если «техническое ускорение и рост нехватки времени (то есть ускорение „темпа жизни“) происходят одновременно»[13]. Изучение парадокса нехватки времени представляет собой главную цель нашей книги.

Согласно этому определению, почти всякий обобщенный анализ современного общества можно рассматривать как вариант тезиса об ускоряющемся обществе. Иными словами, в рамках такого анализа проводится непосредственная, причинно-следственная связь между техническим ускорением, особенно скоростью работы систем электронной связи, и чувством измотанности, присущим повседневной жизни. Непрерывно подчеркивается тот факт, что наши социальные взаимодействия и на работе, и в свободное время все чаще осуществляются посредством технических устройств, что мы находимся в состоянии постоянной подключенности. Сейчас я хочу в первую очередь рассмотреть вопрос, как формулируется связь между скоростью технического развития и темпом жизни.

Существует обширная литература, посвященная тому, что принято называть сжатием времени-пространства. Согласно классической идее географа Дэвида Харви, этот процесс представляет собой суть модерна или, согласно некоторым формулировкам, постмодерна: «Я использую термин „сжатие“, потому что… для истории капитализма характерно ускорение темпа жизни, в то время как… пространство словно сжимается до размеров „глобальной деревни“»[14].

Ключевую роль в работе Харви, посвященной пространственно-временной динамике капитализма, играет идея об ускорении экономических процессов. По мнению Харви, движущими силами социального ускорения служат глобализация и инновации в сфере ИКТ, способствующие ускоренному обращению капитала в глобальных масштабах. В противоположность промышленному капитализму, требующему эксплуатации труда посредством четкого соблюдения табельного времени и таких фордистских пространственных моделей, как сборочный конвейер, гибкое накопление требует пересмотра нашего отношения ко времени. Харви отмечает, что общее ускорение времени обращения капитала подчеркивает волатильность и эфемерность товара и капитала. Быстрый капитализм уничтожает пространство и время. Расстояния, прежде препятствовавшие глобальной торговле, теряют смысл по мере того, как люди во все большей степени контактируют друг с другом, используя технологии «реального времени». Одновременно с тем, как в мире мгновенных и одновременных событий исчезает пространство, время выходит из-под контроля. Таким образом, ускорение отражается в значимых темпоральностях человеческого существования, в частности в усиливающемся ощущении сжатия пространства-времени в повседневной жизни.

Участники дискуссий об ускорении обычно ссылаются на анализ капитализма, проведенный Карлом Марксом, и на постоянную потребность в ускорении обращения капитала. Чем быстрее деньги можно обратить в производство товаров и услуг, тем больше оказываются способности капитала к возрастанию и самовалоризации. При капитализме время в буквальном смысле становится деньгами, а «когда время — деньги, быстрее — значит лучше», то есть скорость становится бесспорным и неоспоримым благом[15]. При этом технические инновации играют ключевую роль в том смысле, что прогресс в сфере доставки сообщений, товаров и тел снижает издержки и время обращения капитала в глобальном масштабе (что Маркс называл «уничтожением пространства с помощью времени»). Однако Маркс не мог предвидеть масштабов, которые получит сжатие пространства-времени.

Достижения в области транспорта и связи уменьшили размеры земного шара: с конных повозок и парусных кораблей мы пересели на реактивные самолеты. После изобретения телеграфа в 1830‐е гг. скорость доставки сообщений резко возросла по сравнению с предыдущими эпохами, превысив скорость перевозки людей при помощи колес, парусов и пара. Благодаря телеграфу сообщение могло быть передано за ничтожную долю времени, требовавшуюся для его доставки физическим транспортом.

Электронные средства связи повысили эту скорость экспоненциально. Выражением этого роста служит скорость автоматизированных финансовых торгов, составляющая сейчас уже не миллисекунды, а микросекунды (миллионные доли секунды). Это намного быстрее, чем время человеческой реакции, обычно составляющее около 140 миллисекунд в случае звукового сигнала до 200 миллисекунд в случае визуального сигнала. В этом контексте даже пятисекундная пауза может показаться почти вечностью[16]. Более того, благодаря экспоненциальному росту скорости передачи информации за последние сто лет данные можно передавать уже с усредненной скоростью 186 гигабит в секунду, что позволяет передать 2 млн гигабайт за один день[17].

Наше восприятие времени принципиальным образом изменилось благодаря слиянию телефонной связи, вычислительной техники и широковещательных технологий в вездесущее окружение, для которого характерны моментальные и одновременные передача информации и связь. И потому неудивительно, что в условиях такой интенсивной фазы сжатия пространства-времени и соответствующего изменения нашего осознания времени многие социологи провозглашают наступление нового социального строя.

Как будет показано ниже, проблема заключается в том, что теории о социальном ускорении слишком схематичны для того, чтобы учесть многочисленные темпоральные пейзажи, как быстрые, так и медленные, которые порождаются к жизни цифровыми устройствами. Теоретики говорят только о «виртуальных» сетях и повсеместных вычислениях, которые подаются как безграничные нематериальные пространства и бесплотные мгновения. В результате осязаемые временные аспекты человеческой и социальной жизни выпадают из поля зрения как вещи «банальные, однообразные и тривиальные»[18]. Иными словами, повседневное время интерсубъективности, в котором реальные люди координируют свои временные практики в контексте реального мира, оказываются в совершенном забвении.

Сетевое общество

Возможно, самым известным примером теорий такого рода служит работа Мануэля Кастельса «Становление сетевого общества». По его мнению, революция в сфере ИКТ положила начало новой информационной эпохе, сетевому обществу, в котором на смену труду и капиталу пришли информационные сети и знания. Информация является ключевым ингредиентом организаций, а потоки электронных сообщений и образов между сетями в наши дни составляют основу социальной структуры. Кастельс определяет это пространство потоков как техническую и организационную возможность на практике добиваться синхронности без смежности. Такие цепи стали играть основную роль при организации деятельности на отдельных местах, благодаря чему местоположение сетей и их взаимоотношения с другими сетями приобрели большее значение, чем свойства самих мест. В глазах Кастельса информационный век, в котором виртуальность становится принципиально важным аспектом нашей реальности, знаменует собой совершенно новую эпоху человеческого мировосприятия.

Для нас в данный момент наибольший интерес представляет аргумент Кастельса об исчезновении времени: утверждается, что мы все дальше отходим от часового времени индустриальной эпохи, когда время представляло собой метод демаркации и упорядочивания последовательностей событий[19]. Вместо этого, по мнению Кастельса, мир во все большей степени выстраивается в пространстве потоков — потоков товаров, людей, денег и информации по рассредоточенным и распределенным сетям. Сама скорость и интенсивность этих глобальных потоков, взаимодействий и сетей растворяют время, имея своими следствиями одновременность и мгновенную связь — то, что он называет вневременным временем. Возникнув на финансовых рынках, это новое вневременное время проникает во все сферы жизни. Неудивительно, указывает Кастельс, что жизнь превращается в бешеную гонку, когда люди разом решают множество задач и проживают множество жизней, посредством техники достигая «вневременного времени: социальной практики, направленной на отрицание последовательностей с целью внедрить нас в вечную одновременность и одновременную повсеместность»[20]. Как гласит эта подлинно постмодернистская риторика, общество становится вечно эфемерным, по мере того как пространство и время претерпевают настолько радикальное сжатие, что по крайней мере последнее перестает существовать[21].

Идея сетевого общества, в котором ускорение ИКТ уничтожает время, приобрела чрезвычайную популярность. Например, Джон Урри, откликаясь на предложенную Кастельсом концепцию вневременного времени, утверждает, что новые технологии порождают новые разновидности мгновенного времени, для которого характерны непредсказуемые изменения и квантовая одновременность. В основе этого нового времени лежат непостижимо краткие мгновения, ускользающие от человеческого сознания, благодаря чему на смену линейной логике часового времени приходит одновременный характер социальных и технических взаимоотношений. Согласно Урри, мгновенное время также представляет собой метафору того всеобщего значения, которое получило исключительно краткосрочное и фрагментированное время.

Хотя подобные концепции времени действительно улавливают какие-то важные моменты, касающиеся той степени, в которой исключительно высокая скорость работы технических устройств преобразует экономику, финансовые рынки, политику и модели производства и потребления, намного менее ясно, что это ускорение означает в плане того, как мы воспринимаем проживаемое нами время. Правда, Урри включает в свойства мгновенного времени «ощущение того, что „ритм жизни“ во всем мире стал слишком высоким и вступает в противоречие со многими иными аспектами человеческого опыта[22]. Тональность его слов о мгновенном времени указывает на социальную деструктивность этого явления, но Урри не проводит систематических эмпирических исследований в поддержку своего утверждения. Остается лишь задаваться вопросом, какое значение время, измеряемое «скоростью, выходящей за пределы возможностей человеческого сознания», может иметь для людей и как оно конкретно соотносится с реальным использованием ИКТ в повседневной жизни.

Приведу лишь два небольших примера. Несомненно, проверить идею вневременного времени удобнее всего на высокомобильных лицах свободных профессий, работающих по системе «горячих столов», поскольку их пространственно-временные практики должны претерпевать принципиальные изменения. Однако при тщательном изучении выясняется, что они не сталкиваются с исчезновением времени — наоборот, их жизнь проходит под знаком необходимости связи в пространстве и времени, поскольку они считают разговоры с глазу на глаз важнейшим способом коммуникации в организациях[23]. В результате одной из основных задач асинхронных технологий (таких как голосовая и электронная почта) стала организация синхронной коммуникации. Аналогичным образом о значении «живых» социальных сетей свидетельствует факт географической кластеризации индустрии цифровых медиа в Лондоне и Нью-Йорке[24]. В этом смысле локальное время едва ли было куда-то вытеснено. Согласно моим исследованиям, которые посвящены современному рабочему месту и результаты которых излагаются в главе 4, сетевые технологии действительно изменяют темп работы, но вместе с тем бесчисленные способы, которыми люди используют технику, едва ли можно назвать уничтожением времени.

Можно взять и такой крайний случай сжатия времени-пространства, как финансы. Даже в этой сфере мы не находим нематериального мира Кастельса, в котором время, место и живые люди вытеснены виртуальными информационными сетями. На самом деле финансовый рынок опирается на материальную основу, имеющую физическую, техническую и телесную природу. Центры финансовой торговли — большие помещения, потребляющие огромное количество электроэнергии, идущей на охлаждение быстродействующих компьютеров. В этих помещениях немногочисленный персонал теряется среди рядов бесконечных компьютерных серверов и цифровых переключателей и километров кабелей, соединяющих эти серверы с аналогичными устройствами во внешнем мире. По современным стандартам очень крупный центр по обработке данных может представлять собой здание площадью 500 тыс. квадратных футов, потребляющее 50 мегаватт электроэнергии — такой мощности хватит, чтобы освещать небольшой город. Кроме того, с целью страховки от сбоев питания такие места оборудованы целыми батареями дизельных генераторов, выбрасывающих в воздух огромные объемы выхлопных газов. Эфемерный образ виртуальных данных, хранящихся в «облаке», опровергается грубой физической реальностью необходимой для этого инфраструктуры[25].

Более того, вопреки распространенным представлениям сверхбыстрое время реакции в реальности лишь повышает значение расстояний. Выясняется, что фирмы, занимающиеся сверхскоростным трейдингом, арендуют место для своих компьютерных серверов в тех же зданиях, где находятся биржевые машины, именно потому, что неподатливая физическая реальность колокации по-прежнему диктует людям свою волю. Для трейдеров принципиально важно опережать конкурентов на десятки микросекунд. И эта же самая техника, работающая в различных институциональных условиях, влияет на облик трейдинга самыми разными способами[26]. «Сколь бы красиво ни звучали восторженные речи о предельной „внеместности“ нашей цифровой эпохи, но если поднять занавес над сетями интернета, то окажется, что они точно так же привязаны к реальным физическим объектам, как любая железная дорога или телеграфная линия»[27].

Хотя и Кастельс, и Урри откровенно дистанцируются от технологического детерминизма, они не вполне преуспели в этом отношении. Порой они склонны говорить о влиянии электронных информационных систем, которое имеет серьезные «необратимые» последствия, влекущие за собой разрушительные социальные революции. Идея о том, что технические инновации — важнейшая причина социальных изменений, проходит у Кастельса красной нитью через весь его анализ сетевого общества. Вторя общей тенденции, просматривающейся в литературе о цифровых технологиях, он впадает в своей аргументации в крайности, полагая, что техника используется везде и повсюду одинаковым образом, революционизируя работу, досуг, образование, семейные взаимоотношения и идентичность личности.

По иронии судьбы эта разновидность технологического детерминизма страдает от отсутствия интереса к технике — к тому, как она реально работает, как она устроена и т. д. В этой главе я пытаюсь показать, что именно пристальное внимание к технологиям позволит нам увидеть, какое воздействие они оказывают на социальные взаимоотношения, интересы людей, историю и культуру.

Согласно подобным комментариям, современная эпоха оказывается эпохой происходящих в мире исторически беспрецедентных изменений. Тем не менее даже беглый взгляд на прежние периоды стремительных технических изменений позволяет увидеть, что аналогичным образом описывалось и их непреодолимое воздействие. Например, в конце XIX в. англо-американская культура была заворожена телеграфом и телефоном, которые позволяли обмениваться сообщениями моментально и без всяких усилий, уничтожая пространство при помощи времени. Более того, широкое распространение получила идея о том, что изобретатели опережают свое время и что наука и техника развиваются быстрее, чем способность человеческого общества усвоить их достижения. Как будет показано в следующей главе, ощущение возрастающей скорости или ускорения являлось ключевым аспектом высказываний на социальные темы по крайней мере начиная с XIX в.

Более того, подробная история техники сразу же приводит нас к выводу о том, что различные технологии влекут за собой разные последствия, по-разному воздействуя на разных людей в разные моменты истории. Так называемая инструментальная перспектива, о которой говорит Кэролайн Марвин — речь идет о том, что последствия диктуются инструментами, — оказывается слишком узкой, поскольку даже история электронной техники сводится не столько к росту технической эффективности связи, сколько к смене арен для торга по вопросам, принципиально важным для течения социальной жизни, включая то, кто здесь свой, а кто — чужой, кто имеет право голоса, а кто не имеет, у кого есть авторитет и кому можно верить. Изменения в плане скорости, пропускной способности и эффективности коммуникационных устройств мало что говорят нам относительно этих вопросов. В лучшем случае они складываются в покров функциональных смыслов, под которым могут беспрепятственно выстраиваться социальные смыслы[28].

Я намереваюсь рассмотреть, как цифровые технологии формируют наше ощущение времени, не поддаваясь всеобщей одержимости новизной. Внимательно наблюдая за развитием технологий, я скептически отношусь к заявлениям общего плана, принимающим форму масштабных, всеохватных речей о постиндустриальном, информационном, постмодернистском, сетевом обществах. Такие теории, как правило, принимают форму «техноэпосов, провозглашающих техноэпохи», а время рассматривается в них как эпифеномен, не имеющий серьезного содержания[29]. Я ни на мгновение не собираюсь преуменьшать значения социальных теорий, но в то же время моя феминистская чуткость заставляет меня помнить о ситуативном и случайном характере претензий на правду/истину и необходимости остерегаться «уловок бога»[30].

Как я уже намекала, нашему пониманию динамики ускорения в наибольшей степени отвечают конкретные и эмпирические исследования, локализованные в конкретном социальном окружении, где подобные явления наблюдаются наиболее четко. Поэтому я решила посвятить последующие главы изучению того, как техника формирует наше практическое восприятие, идеи и опыт проживания социального времени в повседневной жизни. Такой подход позволит нам рассмотреть весь диапазон положительных и отрицательных последствий ускорения темпа жизни в современную эпоху, ту степень, в которой это имеет место, и неравномерность распределения этих процессов.

Нигилизм скорости

Сначала имеет смысл сделать паузу и обратиться к творчеству французского философа Поля Вирильо, для которого вопросы скорости и техники имеют ключевое значение. Его «дромология» (от греческого слова δρόμος — «бег», «путь») — теория о природе скорости, условиях ее возникновения, о том, какие изменения она претерпевает и какие последствия влечет за собой. Как считает Вирильо, «скорость, культ скорости являются пропагандой прогресса», и их последствия сокрушительны. «Сегодня мы вступаем в пространство, представляющее собой пространство-скорость… Это новое иное время — время электронных взаимодействий, высокотехнологичных механизмов, и потому человек присутствует во времени такого рода не посредством своего физического присутствия, а посредством программирования»[31]. Если в этом мире существует страх, считает Вирильо, то это страх перед уменьшением Земли и сокращением Вселенной, сжимаемыми мгновенным временем. Нас затягивает за собой головокружительный бег все сильнее ускоряющегося мира, и все, что нам удается сделать, — управлять этим страхом и руководить им, вместо того чтобы решительно расправиться с ним. «Климатический хаос, приступы паники на фондовом рынке, продовольственные страхи, угроза пандемии, экономические катастрофы, врожденная тревога, экзистенциальный ужас» — несмотря на все это, мы по-прежнему убеждены, что ответ заключается в дальнейшем росте скорости и повсеместности[32]. Таким образом, согласно этой трактовке, скорость — это нигилизм на практике.

Успокаивает то, что, хотя Вирильо известен как «верховный жрец скорости», ускорение, согласно Вирильо, не является уникальной чертой цифровой эпохи[33]. Напротив, он полагает, что мы можем рассматривать историю современности как серию инноваций в сфере непрерывно возрастающего сжатия времени. В своем анализе скорости он учитывает транспорт XIX в. (поезда, автомобили и самолеты), резко сокративший время поездок, связь XX в. (телеграф, телефон, радио, а также компьютер и спутниковую связь), заменившую последовательность и протяженность одновременностью и мгновенностью, и трансплантацию, сжимающую время посредством ксенотрансплантации и нанотехнологий. Каждая из этих технических инноваций повышала независимость темпоральных социальных взаимоотношений от пространства и человеческого тела.

Хотя основная задача Вирильо — выявить широкие социальные тенденции в отличие от упоминавшихся ранее теоретиков, он выказывает большую чувствительность к противоречиям и взаимно противоположным тенденциям. Например, новые транспортные средства резко сокращают время поездок, но в то же время создают дорожные пробки в крупных городах[34]. Для воздушных путешествий характерны бесконечные очереди в переполненных аэропортах, неотъемлемой частью поездок по железной дороге стали задержки и отмены поездов. Дромологический закон Вирильо, согласно которому рост скорости повышает вероятность заторов, выглядит все более и более верным. Кроме того, Вирильо указывает и на возможность политических конфликтов, поскольку ускорение по-разному воздействует на различных индивидуумов, группы и классы. Например, дорожные пробки и очереди затрагивают всех в разной мере, поскольку те, у кого мало времени, но много денег, в состоянии покупать требующуюся им скорость[35].

Телекоммуникации XX в. сократили продолжительность до нулевых величин. Однако Вирильо снова отмечает свойственную ускорению тенденцию к порождению новых форм замедления, являющуюся сквозной темой моих исследований. Хроноскопическое время, интенсивное (электронное) мгновение, влечет за собой такую мощную информационную перегрузку, что лишь ничтожной доли этого мгновения достаточно, чтобы не только расстроить связи «в реальном времени», но и настолько замедлить работу операторов, что они затеряются в бескрайних просторах электронных информационных сетей — в «черной дыре глобализованной взаимосвязанности». Реальные способности к параллельному усвоению знаний оказываются крайне разочаровывающими. По иронии судьбы обеспечиваемая электроникой возможность быть одновременно здесь и везде во времени, не привязанном к пространству, ввергает нас в ступор. Если, например, Кастельс и Урри подчеркивают мобильность и текучесть людей в сетевом обществе, то Вирильо признает, что на уровне повседневной жизни люди во все большей степени оказываются неподвижными — они сидят перед мониторами. Как ни странно, хроноскопическому времени революции в сфере ИКТ — темпоральности мгновенной и непрерывной подключенности — сопутствуют новые разновидности инертности.

Наконец, в том, что касается XXI в., Вирильо выделяет сжатие времени, достижимое посредством трансплантации — в первую очередь трансплантации протезов, которые нам обеспечивают ксенотрансплантация и нанотехнологии. Техническое время, покинув обширные межпланетные и земные пространства, вторглось в микропространства органов и живых клеток, проникая, по словам Вирильо, «в самое сердце жизни». В созерцательном духе он пишет о том, что искусственные ритмы идут на смену естественным, чтобы ускоряться по желанию людей и подстраиваться под диктат машины-протеза. Здесь он снова дальновидно указывает, что генетическое модифицирование людей и животных влечет за собой непредвиденные моральные и этические проблемы, не предусмотренные никаким законодательством. Более того, некоторые авторы даже говорили, что цель этих технологий — в преодолении биологического чувства времени, иными словами — в остановке времени.

Таким образом, историю человечества можно рассматривать как историю гонки со временем, историю роста скоростей, выходящих за рамки биологических возможностей человека. По словам Вирильо, силы технонауки ускоряют мир до такой степени, что начинают исчезать окружающие нас вещи и даже сама реальность. Техническое время уже не является составной частью хронологического времени, и нам приходится осмысливать его в качестве хроноскопического времени. Это новое время охватывает мертвое время перемещений, интенсивное время электронных контактов и дефицитное время, так как колоссальное ускорение повсеместно приводит к сокращению сроков и времени для размышлений. Это преобразование структуры пространства-времени влечет за собой принципиально пагубные последствия как для индивидуумов, так и для общества. Скоростные технологии привносят «беспорядок в ощущения», когда реальное пространство заменяется деконтекстуализованными процессами «в реальном времени», а на смену экстенсивности идет интенсивность. Поскольку люди не в состоянии справиться с этой перегрузкой параллельными источниками информации, Вирильо призывает к замедлению культурных процессов в порядке защиты от дальнейшего вторжения техники в жизнь людей.

Чрезвычайно оригинальные взгляды Вирильо на мир служат здоровым противоядием против избыточного экономизма работ, анализирующих современный капитализм. Этот автор входит в число немногих социальных теоретиков, отдающих должное войне и военным технологиям и подчеркивающих ключевую роль стремительных перемен в распределении военной силы, а также значение военной сферы для технического развития[36]. Однако в конечном счете предлагаемая им военная парадигма затмевает все прочие модальности скорости и типы ее восприятия. Нам предлагаются довольно однобокое описание мира, вышедшего из-под контроля, и редукционистская точка зрения на современные научные знания[37]. Возможно, этим отчасти объясняется мрачный прогноз Вирильо, согласно которому неустанное ускорение неизбежно ведет к «ликвидации мира».

Подобный культурный пессимизм отягощает многие работы о влиянии цифровых технологий на современные контуры времени. В аналогичном ключе высказывается и Барбара Адам, ведущий британский специалист по социальным теориям времени:

Чрезвычайный рост скоростей, мгновенность и сетевые связи влекут за собой утрату контроля. Под мгновенностью имеются в виду идущие по всему земному шару процессы «в реальном времени», сочетающиеся с устранением линейных причинно-следственных связей (в контексте непрерывной линейности). Вместе с этим не остается времени на то, чтобы думать и действовать в промежуток, отделяющий причину от последствия. Хозяева превращаются в рабов, разработчики и операторы становятся самым слабым звеном[38].

Ей вторит и Роберт Хассан, указывающий, что сжатое цифровыми средствами сетевое время, ориентирующееся на чистую скорость, захватывает все прочие сферы жизни, не оставляя времени на чтение, размышления и сопротивление. Как пишет Джонатан Крэри в «24/7», оно даже отбирает у нас сон: если еще поколение назад средний взрослый житель Северной Америки спал по восемь часов в сутки, то сейчас — только примерно по шесть с половиной[39]. Постоянная подключенность влечет за собой новую подключенность, так как устройства, используемые для координации непрерывного потока сетевых стимулов, в реальности еще сильнее растягивают индивидуума во времени и пространстве. «Чем больше мы контактируем друг с другом и чем сильнее впадаем в зависимость от взаимосвязанности в работе и в других аспектах своей жизни, тем больше мы живем в ускоренном режиме»[40]. Соответственно, эта постоянно ускоряющаяся погоня за скоростью становится патологией, непреодолимым пристрастием, заставляя нас (подобно Алисе в Стране чудес) бежать все быстрее, чтобы оставаться на месте.

Эти авторы верно выделяют серьезные опасности, связанные с достижениями технонауки — такими как орудия контроля и надзора, а также проникновение информатики и бионауки во все уголки нашей жизни, включая и проникновение в наши тела в буквальном смысле слова. Однако они видят только темную сторону. Например, от изображения ускоренной «технологики» сетевого общества Хассан приходит к образу «технологически замкнутой системы, не оставляющей нам ни реального выбора, ни реальной свободы технического выражения»[41]. Такой подход непреднамеренно оправдывает пассивное, оборонительное отношение к техническим изменениям. Хотя никто не будет спорить с тем, что мы живем в окружении, насыщенном техникой в степени, немыслимой еще тридцать лет назад, эти социальные теории весьма неконкретны в отношении того, действительно ли ИКТ неизбежно ведут к ускорению всего, а если да, то каким образом и почему.

Неявная неприязнь к науке и технике не дает оценить, в каких масштабах цифровые технологии предоставляют средства для контроля над временем, позволяя людям не только иметь больше времени, но и распоряжаться им по своему желанию. Эта позиция расходится со всеобщим убеждением, что технонаука представляет собой политическую сферу, охваченную яростной конкуренцией. Более того, призывы к замедлению заставляют вспомнить экофеминистов, которых Донна Харауэй более четверти века назад отчитывала за желание вернуться к природе вместо того, чтобы становиться грязными киборгами-гибридами. Харауэй, ведущий критик технонауки, указывала на освободительный потенциал науки и техники: «Вопрос уже не в том, принимать или отвергать технонауку, а в том, как стратегически использовать технонауку, в то же время оставаясь ее главным критиком»[42].

В этом же духе я хочу указать, что более сбалансированное понимание взаимоотношений между темпоральностью и техникой не может не оказывать вдохновляющего влияния на освободительную темпоральную политику. Сюда входит демократизация технонауки — возможность решать, какие виды техники нам нужны и как мы их будем использовать. Сопротивление техническим инновациям и призывы к замедлению или цифровой детоксикации — ответ, неадекватный в интеллектуальном и политическом плане. Более того, ностальгия по идеализированному неспешному времени и сожаления о том, что оно осталось в прошлом, издавна были вотчиной консервативной политической теории. Как отмечает Уильям Коннолли, по иронии судьбы в наши дни самые активные попытки замедлить ход вещей принимают форму национального и религиозного фундаментализма. Вместо того чтобы отвергать современные скорости и пытаться обратить ход времени вспять, мы должны воспользоваться положительными возможностями, которые дает скорость в плане мысли, оценок, связей между людьми и космополитизма[43]. А для того, чтобы сделать это, нам следует направить свой аналитический взор за пределы диалектики скорости и обратиться к собственно политике техники.

Техника как социоматериальная практика

Какую же роль играет техника при формировании того, каким образом люди воспринимают время? Обязательно ли техническое ускорение повышает темп нашей повседневной жизни? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно дать более общую картину представлений о взаимоотношениях между техникой и обществом.

Самой влиятельной и очевидной гипотезой о взаимосвязях между техникой и обществом является «технологический детерминизм». Лишь немногие готовы открыто подписаться под этой теорией, но, как уже указывалось, она получила большое распространение. Технологический детерминизм существует в нескольких вариантах, но в самом радикальном из них он сводится к утверждению о том, что технические инновации — важнейшая причина изменений в обществе. Ключевую роль здесь играет идея о том, что техника воздействует на общество извне, что технические изменения независимы и сами вызывают социальные изменения. Иными словами, техника выступает не как часть общества, а как отдельная, внешняя по отношению к нему сфера.

Напротив, основополагающий принцип STS заключается в том, что всякая техника по своей природе социальна, поскольку она создается, изготовляется, используется и управляется людьми. Возможно, стоит с самого начала отметить, что наши возражения на технологический детерминизм носили и носят как интеллектуальный, так и политический характер. Многие из нас, участвовавшие в развитии этой сферы в 1980‐е гг., ставили перед собой исключительно полемическую цель — сбросить оковы наивного детерминизма, определявшего представления о взаимосвязях общества и техники. Нас беспокоило то, что подобный взгляд на технику как на внешнюю силу, оказывающую влияние на общество, сокращает возможности для демократического участия. Он предлагает ограниченный набор возможностей: некритическую поддержку технических изменений, опасливую адаптацию к ним или просто их отрицание. С другой стороны, STS в своих истоках восходит к убеждению, что сущность и направление технических инноваций не закрыты для социологического анализа и объяснения, а также политического вмешательства.

Критика технологического детерминизма вовсе не означает огульное отрицание того глубокого влияния, которое технические системы оказывали на историю XX в., как и на наш образ жизни и нашу сущность. Ни один специалист по STS не станет спорить, что технические инновации имеют социальные и культурные последствия. Более того, в сборнике «Социальное воздействие на технику» мы выражали определенную симпатию «мягкому» детерминизму: «утверждая, что социальные последствия технических инноваций носят сложный и случайный характер, мы вовсе не утверждаем, что такие социальные последствия отсутствуют»[44]. Скорее наша цель состояла в том, чтобы переосмыслить взаимоотношения между техникой и обществом. При этом мы отнюдь не собираемся недооценивать возможности техники. Как раз наоборот. Каким бы вариантом STS мы ни занимались, мы делаем это вследствие нашего страстного убеждения в созидательных возможностях техники, в том, что наши общества и сама наша идентичность формируются техникой.

В глазах большинства социологов то, что технические изменения испытывают глубокое влияние со стороны социальных, экономических, культурных, политических и организационных обстоятельств, — факт, слишком хорошо установленный, для того чтобы его нужно было вдалбливать. Революционный вклад специалистов по STS состоял в демонстрации социального воздействия на технические артефакты не только в плане их использования, но и в плане их конструкции и технической сущности[45]. Что самое существенное, подобный анализ отвергает идею о том, что техника является порождением рациональных технических императивов, что та или иная технология одерживает победу потому, что она по своей природе является наилучшей. Технические соображения принципиально важны. Но мы должны задаться вопросом, почему те или иные технические соображения, которые можно было оспорить, воспринимались как убедительные и что считается техническим превосходством в конкретных обстоятельствах. Исследования показывают, что создание и внедрение новой техники сопряжено с выбором из множества технических возможностей. На то, каким техническим возможностям отдается предпочтение, оказывает влияние целый диапазон социальных факторов, и именно этот выбор диктует облик технологий, а соответственно, и их социальные последствия. В этом смысле технику можно считать социотехническим продуктом, задаваемым условиями его создания и использования.

Иными словами, технологии представляют собой итог ряда конкретных решений, принимаемых конкретными группами людей в конкретных местах и в конкретное время в своих целях. В этом смысле технологии несут на себе отпечаток людей и социального контекста, в котором они были разработаны. Отсюда следует, что в самой конструкции технических устройств и их выборе отражаются политические предпочтения.

В настоящее время STS приобрели широкий размах, связанный с большим разнообразием подходов к социальным исследованиям техники[46]. Я хочу очертить здесь свойственную им перспективу, так как полагаю, что она даст основу для понимания сложного взаимодействия между техникой и временем.

Начать можно с рассмотрения не техники вообще, а окружающего нас мира материальных вещей. Соответствующие рассуждения об использовании вещей приводят нас непосредственно к известному нам миру, а не к абстрактным идеям о технике нашей эпохи. Они приглашают нас задуматься над тем, что мы имеем в виду, когда говорим о технике, и четко представлять себе, какие именно технологии наиболее важны с точки зрения ускорения.

Например, почему при мыслях о скорости нам на ум сразу же приходят новейшие цифровые девайсы? Почему при обсуждении технического прогресса таким банальным материальным объектам из повседневной жизни, как, например, кухонное оборудование, уделяется намного меньше внимания? Наша жизнь проходит в окружении вещей, но нам свойственно лишь за некоторыми из них признавать принадлежность к технике. Очень часто под техникой понимаются лишь самые новые вещи, созданные в результате научных разработок — например, такие, в состав которых входят электроника или цифровые устройства. А в качестве движущих сил истории признаются паровая машина, электричество и компьютеры, но вовсе не стиральная машина, детская коляска и презерватив. Нам свойственно переоценивать влияние новой техники, в частности, потому, что старая техника настолько глубоко входит в наше окружение, что мы практически перестаем ее замечать.

Взять хотя бы детскую бутылочку. Это простое приспособление, «преобразовавшее фундаментальный опыт существования для колоссального количества младенцев и матерей и представляющее собой один из самых неоднозначных примеров экспорта западных технологий в слаборазвитые страны, но при этом не нашедшее места в истории техники»[47]. Детскую бутылочку можно считать классическим приспособлением для манипуляций со временем, так как она позволяет матерям осуществлять больший контроль над временем кормления. Кроме того, ее можно использовать для экономии времени, так как кормление из бутылочки может быть осуществлено без участия матери. Поэтому это приспособление потенциально влечет за собой громадные последствия с точки зрения управления временем в повседневной жизни, но тем не менее оно никогда не фигурирует в дискуссиях о сверхскоростном обществе. Этот пример показывает, что представления о влиянии техники на время по большому счету зависят от того, кто использует эту технику и в каком контексте — к этому моменту мы вернемся ниже.

Предметом социальных теорий, возвещающих зарю новой эры, служат крупные высокотехнологичные системы, а не конкретные приспособления и устройства. Классический пример — слияние всевозможных электронных систем, теле- и радиовещания, телекоммуникаций и компьютерных средств связи во всеобъемлющую экологическую систему, известную как ИКТ. Но даже в этом случае мы должны рассматривать конкретные применения для того, чтобы изучить их влияние на время.

Возьмем, например, интернет, пожалуй, самый главный претендент на роль технологии ускорения. На элементарном уровне интернет реально представляет собой набор технических стандартов и возможностей, из которых складывается «сеть сетей», объединяющая между собой ИКТ, включая всевозможные компьютеры и разнообразные мобильные потребительские устройства и электронные мультимедиа. Наиболее зримые аспекты интернета тоже относятся к технологиям, например инструменты, позволяющие в течение нескольких минут находить нужную информацию на миллиардах страниц во Всемирной паутине или рассылать друзьям и коллегам многочисленные электронные письма.

Однако социальные исследования показывают, что использование интернета и его составляющих и взаимосвязанных технологий складывается в запутанную коэволюционирующую сеть людей, социальных структур и технологий. Пути, которые открывает интернет, диктуются не одними лишь техническими возможностями, а еще и хитросплетением бесчисленных социальных процессов, в рамках которых широкий спектр игроков, ставящих перед собой различные цели, участвует в стремительно развивающейся «экологии игр»[48]. Например, выбор, встроенный в код таких поисковых систем, как Google, предопределяет обращение пользователей к известным и легкодоступным веб-сайтам, выводя из игры малоизвестные и труднодоступные сайты.

Это свидетельствует о том, что интернет — не просто устройство и что контроль над интернетом и смежными технологиями связан с более общими вопросами относительно того, у кого имеется доступ к навыкам, оборудованию и знаниям, необходимым для создания соответствующих технологий, их использования, потребления и контроля над ними. Благодаря этой сети людей и технологий интернет способен перераспределять относительные «коммуникативные возможности» различных игроков в рамках домохозяйств, сообществ, рабочих мест и общества в целом, изменяя условия доступа не только к информации, но и к людям, услугам и технологиям.

Имеет ли в таком случае смысл полагать, что интернет в любом случае экономит время? Несомненно, он позволяет поразительно быстро принимать и отправлять сообщения.

Если технологии существуют независимо от общества и вне его рамок, то более быстрые технологии, конечно же, дадут экономию времени, так как люди будут делать то же самое, но только быстрее. На известном уровне это как будто бы верно — более быстродействующие, более мощные компьютеры позволяют нам быстрее обрабатывать больший объем информации. Но, как ни странно, в итоге у нас остается едва ли не меньше времени, чем прежде.

В реальности влияние технических инноваций отнюдь не отличается единообразием или однозначностью[49]. И дело не только в предполагаемых возможностях, присущих данной технике. Степень, в которой будет реализован ее технический потенциал, принципиально зависит от того, какое социальное значение она имеет и как это значение выражается в ее конкретном и практическом применении. Интернету свойственно особенное разнообразие в плане различных вариантов его использования. Например, в некоторых случаях электронная почта действительно может способствовать быстрому принятию решений, в то время как в других случаях явление, известное в обиходе как информационная перегрузка, влечет за собой ступор. Так или иначе очевидно, что техническая скорость не обязательно означает большую эффективность и удобство. Как будет подробно показано в главе 4, значение электронной почты заключается не только в том, что она изменяет социальные ожидания и стандартные объемы времени, необходимого для различных видов деятельности, но и в действительной скорости связи.

Я хочу сказать, что такие свойства, как скорость и эффективность, не проистекают из технологий как таковых; они связаны с социальными нормами, изменяющимися по мере того, как данные устройства становятся частью повседневной жизни. Информационные технологии не просто сжимают время — они изменяют саму природу и смысл работы и связанных с ней задач. Более того, интернет, подобно сотовому телефону, порождает новые материальные и культурные практики, перестраивая временную и пространственную основу социального взаимодействия. Соответственно, имеет смысл прочитывать взаимоотношения между техникой и временем как ситуацию непрерывного взаимного влияния.

Чтобы разобраться в природе этого двустороннего процесса, я рассматриваю всевозможные образцы техники как социотехнические или социоматериальные «сборки». В рамках этого представления о технологиях как о комбинациях людей, материалов, устройств, компонентов и институтов, иногда также говорят об ансамбле или сети. Но какой бы термин ни использовался, идея состоит в том, что техническая сторона не сводится к социальной, так же как социальная не сводится к технической. Если социологии свойственно ставить на первое место социальные взаимоотношения и считать, что они существовали еще до технологического вмешательства, то, согласно данной точке зрения, общество и техника — взаимно определяющие друг друга явления. Иными словами, общество возникает благодаря материальному миру.

Более того, с развитием в STS подхода, известного как акторно-сетевая теория, ключевое значение приобрела агентность объектов[50]. Что здесь имеется в виду? Хотя я подчеркивала важную роль пользователей при наделении предметов смыслом, некоторые формулировки этой позиции склоняются к социальному детерминизму, то есть к представлению о технике как о чем-то бесконечно гибком и податливом. Акторно-сетевая концепция корректируется отношением к нечеловеческим объектам как к акторам («актантам») или агентам, способным оказывать влияние. Такая концепция помогает нам понять, каким образом материальность и неподатливость артефактов задает пределы возможностей для их интерпретации и использования.

Представим себе этап разработки технической системы. Чтобы создать функциональные орудия или устройства, инженеры и конструкторы прогнозируют интересы, навыки, мотивы и поведение будущих пользователей. Соответственно, эти репрезентации или конфигурации пользователей оказываются встроены в новый продукт или получают в нем материальное воплощение. В этом смысле объекты содержат в себе «код», диктующий, каким образом они могут способствовать или препятствовать тем или иным видам деятельности, а также взаимоотношениям между людьми и вещами. Этот код делегирует конкретные компетенции, действия и полномочия как пользователям, так и артефактам. Иллюстрацией того, как технические объекты могут навязывать пользователям программы действий, а также определять игроков, пространство, в котором они функционируют, и способы их поведения и взаимодействия, служат широко известные примеры автоматических дверей и искусственных дорожных препятствий, приведенные Бруно Латуром. Искусственным дорожным препятствиям, получившим удачное прозвище «лежачие полицейские», поручена задача снижать скорость автомобилей в тех местах, где одних лишь правил движения недостаточно. В этом смысле можно сказать, что сам материальный мир обладает своеобразной агентностью. По иронии судьбы в данном случае мы видим, что техническое устройство призвано в буквальном смысле обеспечивать замедление.

Из этого отнюдь не вытекает предопределенность или необратимость эволюции артефактов и их использования. Линейная модель технических инноваций и распространения техники, согласно которой инновациями занимаются исключительно специалисты — инженеры и ученые, давно подверглась пересмотру. Процесс разработки продолжается и после того, как артефакт выходит из стен исследовательской лаборатории и конструкторского бюро. Пользователей уже не считают пассивными потребителями техники. Так, хорошо известно, что для создателей сотовых телефонов неожиданным сюрпризом стало их активное использование подростками для обмена SMS-сообщениями, а также аудиосообщениями. Можно вспомнить и о том, как Web 2.0, программное обеспечение с открытым исходным кодом, и Twitter размывают традиционные границы между производством и потреблением. Пользователи-новаторы способны радикально изменять смысл, заложенный в технику, и пути ее внедрения. При всей важности технических характеристик механизмов их жизнеспособность в конечном счете зависит от тех локальных и по своей природе случайных смыслов, которые люди вкладывают в них на практике.

Заключение

Итак, рассмотрение техники как социоматериальной практики позволяет увидеть, что агентность возникает в результате взаимосвязи между людьми и вещами, взаимодействия между человеком и машиной[51]. При этом исследователей начинает интересовать не то, как техника влияет на людей, а конститутивная роль материальности и социальности для действий и идентичностей. Согласно этой точке зрения, люди и вещи не являются обособленными объектами, существуя лишь во взаимодействии друг с другом. Таким образом, техника и общество совместно формируются в ходе разворачивающегося реляционного процесса, складывающегося из повседневных «дел».

Какие это влечет последствия в плане понимания динамики сверхскоростного общества? Действительно ли техническое ускорение неизбежно влечет за собой ускорение темпа жизни?

Я полагаю, что временные практики всегда носят социо-материальный характер, что контуры и ритмы нашей жизни задаются машинами и с участием машин. Иными словами, социальную организацию времени невозможно постичь в отрыве от техники. В то же время к технике нельзя относиться как к набору нейтральных орудий с четко заданными функциональными свойствами, однозначно определяющими наши темпоральные режимы. Те темпоральные качества, которые нам свойственно считать заложенными в машины, порождаются взаимодействием людей и предметов.

Такая точка зрения ставит под сомнение статус и ключевую роль, приписываемую технике в стандартных трактовках ускоряющегося общества. Если технические изменения включают взаимозависимую деятельность многочисленных неоднородных агентов, то мы неизбежно получаем случайный процесс, для которого характерны противоречивые последствия. Внедрение новых машин всегда сопровождается диалектическим процессом обещаний, сопротивления, импровизаций и приспособления. Более того, этот процесс составляет самую суть того, кто мы есть, так как сама наша субъективность и наши желания находят выражение при помощи техники.

Мы воспринимаем общее ощущение перегруженности как персональное состояние, требующее индивидуальных решений. Естественная реакция людей заключается в обращении ко все более быстродействующей технике с целью экономии времени. Далее нас ставит в тупик парадокс: мы получаем в свое распоряжение все больше техники, которая становится все более совершенной, но все равно чувствуем постоянную измотанность. Легко сделать вывод о том, что в цифровых технологиях содержится темпоральная логика, вынуждающая нас двигаться все быстрее и быстрее. Такой путь материализации технологий делает нас пассивными респондентами мгновенного времени, связанного с дигитализацией. Однако, как будет показано ниже, имеющиеся у нас машины отражают в себе наше общество, и мы принимаем участие в их создании и внедрении. Вещи имеют лишь то значение, которым их наделяем мы в ходе их многократного использования. Именно поэтому не существует непосредственной связи между сэкономленным временем и приобретенным временем.

Например, возникшая у нас потребность в беспрепятственной подключенности может быть понята лишь с точки зрения обширной сети социоматериальных взаимоотношений, в рамках которой возникают и стабилизируются в качестве непрерывной практики ИКТ. Цифровые технологии не только ускоряют обмен информацией и связь, но и раскрывают перед нами совершенно новые сферы контактов, услуг и развлечений. Диапазон предоставляемых возможностей расширяется едва ли не обратно пропорционально нашей способности воспользоваться ими. Как считает Роза, цикл ускорения разгоняется сам по себе, поскольку «связанные с ускорением обещания никогда не выполняются, так как те же самые технологии, методы и изобретения, которые обеспечивают ускоренную реализацию возможностей, в то же самое время экспоненциально увеличивают число возможностей»[52]. Однако, по моему мнению, то, каким образом мы решаем включать подобные новые занятия и артефакты в нашу повседневную жизнь, зависит от личных биографий и коллективной истории и нас самих, и машин.

Время — это одновременно и личное, и социальное явление. Оно представляет собой результат нашего коллективного взаимодействия с материальным миром. И как таковое оно пронизано властными отношениями — гендерными, классовыми и расовыми, посредником в которых все чаще выступают цифровые технологии. Наше структурное положение и многочисленные идентичности обеспечивают нас различными техническими ресурсами и навыками, которые сглаживают или усугубляют, усиливают или ослабляют социальные различия и разделяющие нас расстояния. Авторы теорий сверхскоростного общества ошибочно полагают, что ускорение наблюдается во всех слоях общества и во всех аспектах жизни. Но если разрозненные группы людей связаны разными отношениями со временем и с техникой, мы должны выяснить, что это за отношения и почему они такие. Как именно мы осваиваем, адаптируем и активно формируем цифровые технологии с целью создания новых временных ландшафтов — эмпирический вопрос, который будет рассмотрен на страницах данной книги. При этом я надеюсь решить парадокс нехватки времени.

Восприятие времени изменяется по мере появления новых идей и новых изобретений, но этот процесс всегда идет в контексте уже существующих идей, привычек, материальных приспособлений и культурных практик. Понимание того, как изменялось время в прошлом, возможно, позволит нам более внимательно относиться к глубоким переменам в том, что касается осознания времени, которые все еще продолжают происходить. Как мы увидим в следующей главе, идея о сверхскоростном обществе не настолько нова, как нам внушают.