Всё, что он не смог

Информация

СЕРИЯ NEWBERRY SPRINGS

КНИГА ВТОРАЯ

Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.

Переведено для канала https://t.me/books_lover1111

Перевод: Даша Вычитка: Катрин К, Анна

Тем из нас, кто старается расти каждый день, справляться с горем и одиночеством и идти сквозь волны перемен…

Как сказала Брене Браун:

«То, что нам меньше всего нужно посреди борьбы — это стыд за то, что мы просто люди.»

Когда думаешь о жизни, помни: никакое чувство вины не изменит прошлое, а никакое беспокойство — будущее.

— Неизвестный

Пролог

Эвелин

Шесть месяцев назад

— Приятно, что ты наконец-то соизволил прийти.

— Я же здесь, не так ли? — Джон Шмидт, отец моего будущего ребёнка, пошатываясь, заходит в таунхаус. Избегая моего взгляда, он направляется к дивану; от него несёт алкоголем. Он опоздал почти на час по сравнению с тем временем, о котором мы договорились по переписке, — но, как он сам выразился, по крайней мере, он здесь.

Я смотрю, как он плюхается на диван, и в который уже раз за последние сутки меня накрывает реальность. Та самая, к которой человек передо мной, похоже, так и не готов.

Меньше, чем через месяц у нас родится ребёнок, а Джон совершенно не готов быть отцом. Материнство конечно не входило в мои планы в двадцать семь, но секс всегда сопряжён с риском беременности — мы оба пошли на этот риск. Хотя, похоже, я — единственная из нас двоих, кто пытается справиться с переменами, которые необратимо вошли в мою жизнь. В нашу жизнь.

Я ставлю руки на бёдра, борясь с собой: наорать на него или разрыдаться? Хотя я знаю — гормоны всё равно рано или поздно возьмут верх. — Ну что на этот раз? Текила? Виски?

Он усмехается, откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и поднимает лицо к потолку. — Водка. Какая разница? Тебе-то что до этого?

— Что мне до этого? У нас вот-вот родится ребёнок, Джон. И последнее, что мне нужно — это пьяный неудачник-отец для нашей дочери.

Он резко поднимает голову и сверлит меня взглядом. — Я этого не хотел, Эвелин.

Я вздымаю руки, чувствуя, как учащается пульс. — А ты думаешь, я хотела? Сколько раз мы ещё будем возвращаться к этому разговору?

— Столько раз, сколько ты будешь его заводить! — Он бросает кепку на подушку рядом. — Это ведь должно было быть просто… сексом. Весельем, понимаешь? Я не хотел детей. Тем более сейчас.

Его слова ранят, но я слышала это уже не раз, так что с каждым разом боль уже тупее. — Ну, видимо, на уроках полового воспитания ты плохо слушал, потому что беременность — это вполне естественное последствие секса, Джон. — Я кладу руки на живот, круговыми движениями поглаживая то место, где меня только что пнула наша дочь. И, клянусь, она чувствует, что вокруг напряжённая атмосфера.

— Я просто, блять, не готов к этому. Я стараюсь, но… моя жизнь полностью изменится, а я… — Он проводит руками по волосам. — Я не готов.

— Ты не единственный, чья жизнь меняется. На всякий случай: это касается и меня. — Качая головой, я наконец-то говорю вслух то, что давно зрело внутри: — Но я начинаю думать, что мне будет проще делать всё это одной.

Сердце колотится, пока мои слова висят в воздухе между нами, но мне наконец-то стало легче, что я их произнесла.

Он снова вскидывает взгляд. — Ты хочешь справляться с этим одна?

Глаза жгут, но я пока сдерживаю слёзы, которые всё равно прольются позже этим вечером. Я позвала Джона, чтобы наконец обсудить роды — он ведь уклоняется от разговора уже несколько месяцев. Но осталось всего четыре недели, и мы больше не можем игнорировать тот факт, что наша дочь вот-вот появится. А судя по его пьяному состоянию и неспособности думать ни о ком, кроме себя, он по-прежнему не готов смотреть правде в глаза.

— Я и так всё это время справлялась одна. Чем будет отличаться то, что я буду одна после её рождения? Я сама на себя полагаюсь с тех пор, как сказала тебе, что беременна, Джон. Ты ни разу даже не пошёл со мной на приём к врачу. Эта девочка заслуживает отца, который её любит и хочет. И если ты не можешь быть этим человеком — возможно, тебе вообще не стоит быть частью её жизни.

Эти отношения, если их так можно назвать, закончились ещё в тот момент, когда на тесте проявились две розовые полоски. Но я не собираюсь отказывать ему в возможности знать свою дочь — если он этого действительно хочет и сможет принять ответственность.

Он резко встаёт с дивана, оступается, но удерживается на ногах. Встаёт передо мной и смотрит на меня, переводя взгляд с одного глаза на другой. — Я не хочу этого.

В этот момент по моей щеке скатывается первая слеза. Но не из-за жалости к себе или к нему.

Нет, эта слеза — ради моей дочери. Ради обещания, которое я дала себе: защищать её от любого, кто не будет её поддерживать, любить и принимать без условий — так, как должны любить родители. Чему мои собственные родители так и не научились.

— Тогда соберись, чёрт побери. Она родится — хочешь ты того или нет. Но я не позволю тебе её ненавидеть. Я не позволю тебе играть с её чувствами. И уж точно не позволю тебе разочаровывать её всю жизнь, Джон. Либо ты в её жизни полностью, либо тебя в ней не будет вообще.

Он поднимает руку и заправляет мне прядь волос за ухо. — Прости, Эвелин. Так не должно было быть.

— Но это реальность. — Я мягко отодвигаю его руку. Не знаю, говорит ли за него алкоголь или же это искреннее сожаление о той боли, которую он причиняет мне столько месяцев. Беременность и постоянные ссоры с отцом ребёнка — то, что я не пожелала бы даже врагу.

— Не трогай меня, пожалуйста. — Боль мелькает в его взгляде. — Мы можем оставаться в нормальных отношениях, если ты прекратишь пить. Но если ты будешь продолжать всё это — я не хочу, чтобы ты был рядом, Джон. Более того, не появляйся здесь, пока не протрезвеешь, не разберёшься в себе и не решишь стать отцом. Если ты не можешь этого сделать — ты не будешь частью моей жизни и жизни своей дочери. И я сделаю всё возможное, чтобы ты никогда не смог причинить ей боль.

Он сжимает челюсть, пристально глядя на меня. В его голубых глазах, когда-то искрящихся и притягательных — тех, что очаровали меня своей дерзостью, сексуальностью и уверенностью — теперь только тусклая, потухшая печаль.

И эта мысль вызывает у меня новую слезу, а руки начинают подрагивать.

— Мне надо поспать. Завтра у меня смена, — наконец говорит он, вызывая такси через телефон и полностью игнорируя поставленный мной ультиматум. Но меня это уже не удивляет. Я серьёзно. Я не позволю ему больше причинять боль — ни мне, ни нашей дочери.

Я не ждала от него сказки. Наши отношения с самого начала не были о чувствах. Мне тогда просто хотелось веселья, и Джон Шмидт умел веселиться. Мы проводили много времени вместе — наслаждаясь друг другом, смеясь и ведя беззаботную жизнь. Всё было легко и просто — до тех пор, пока я не забеременела. Теперь слово «просто» вообще не применимо к нашей жизни. Особенно когда я смотрю, как он выходит к машине, подъехавшей к моему таунхаусу.

Джон Шмидт не плохой человек. Но сейчас он делает такие выборы, которые влияют не только на него самого. И я молю Бога, чтобы он одумался за эти оставшиеся четыре недели. Иначе, кто знает, насколько хуже всё станет после рождения дочери.

— Позже поговорим, Эвелин, — бросает он, открывая дверцу машины. Но я окликаю его прежде, чем он успевает сесть.

— Даже не думай возвращаться, Джон, если ты не готов принять это полностью. Я серьёзно. Твоя жизнь вот-вот изменится, и ты должен это понять. Или не приходи сюда вообще, — говорю я твёрже, чем чувствую себя на самом деле. Но именно так я думаю. Нервный холод пробегает по позвоночнику, пока я стою и смотрю, как его мозг обрабатывает мои слова.

Он кивает, усаживается в машину, и я провожаю взглядом красные огни задних фар, пока автомобиль растворяется в ночной темноте.

Тогда я ещё не знала, что Джон Шмидт больше никогда не вернётся в мой дом. И не потому, что он не хотел стать отцом.

А потому, что не смог.

Уокер

Шесть месяцев назад

Я поднимаю руку и дергаю за воротник рубашки. Я чертовски ненавижу носить костюм, особенно по такому поводу. Меня словно душит не только рубашка, но и ощутимое напряжение в воздухе, которое перекрывает кислород.

Повсюду стоят люди, молча и скорбно глядя в землю, плача, слушая слова священника, пока тело моего лучшего друга лежит холодным и мертвым в гробу. Иногда их глаза останавливаются на мне с таким сожалением, что я не уверен, сколько еще смогу это выдерживать.

В этом моя вина. Я не смог его спасти. А больше всего на свете я ненавижу именно это — когда не могу кого-то спасти.

Джон Шмидт, известный всем как Шмитти, мертв. И в этом виноват я.

Я знал, что нам не стоило заходить в то пламя, но мы с ним справлялись с пожарами и похуже. Нужно было убедиться, что в здании не осталось людей, что никто не застрял внутри. И хотя я видел колебания в глазах начальника, он доверил нам эту миссию, веря, что мы выйдем оттуда живыми.

Не каждый день в таком городке, как Ньюберри-Спрингс, загорается жилой комплекс. Но это случилось. А я, следуя всему, чему меня учили, настоял на том, чтобы проверить здание и убедиться, что все выбрались.

Только я не знал, что единственным погибшим той ночью окажется человек, который доверял мне свою жизнь. Человек, который последовал за мной в огонь, когда нам вообще не стоило туда идти.

И теперь, стоя здесь, задерживая дыхание — потому что так проще, чем терпеть, как с каждым вдохом лезвия словно царапают мне легкие от всей этой удушающей скорби вокруг, — я позволяю вине накрыть меня с головой. Потому что умер не только мой лучший друг — он оставил после себя ребенка, который никогда не узнает своего отца.

Мой взгляд находит Эвелин — она стоит с опущенной головой, в черном платье, красиво облегающем округлившийся живот, в котором растет их дочь. И я чертовски ненавижу себя — за то, что заставил ее плакать, за то, что отнял у ее ребенка отца. И за то, что втайне желаю, чтобы в ней сейчас рос мой ребенок.

— Склоним головы и помолимся, — говорит священник, и все окружающие повторяют движение, прежде чем он начинает читать очередной отрывок из Библии. Но он мог бы говорить на немецком — последние слова, на которых я сейчас способен сосредоточиться, — это его проповедь.

Холодный ветер проносится по кладбищу, делая этот декабрьский день в Ньюберри-Спрингс, еще более нестерпимо морозным. По моей спине пробегает дрожь, когда я смотрю, как стая птиц борется с ветром, пытаясь добраться до цели. На мгновение я даже сочувствую им. Последний год моей жизни напоминает именно такую борьбу, в какой сейчас сражаются эти птицы.

Солнце на несколько секунд пробивается сквозь облака, озаряя траву вокруг гроба золотистым светом, а затем вновь скрывается — так же быстро, как появилось. Так же внезапно, как прожил и умер Джон — щелчок пальцев, и всё.

Движение справа возвращает меня к происходящему, ворот рубашки все сильнее давит на шею, пока я отсчитываю минуты до конца церемонии — до момента, когда смогу уйти и утопить свою вину в виски. В конце концов, именно этого хотел бы Джон: выпить в его честь. Он любил выпить и веселиться. Хотя, в последний раз, когда мы разговаривали, он говорил о том, что собирается завязать с алкоголем.

Эта мысль о его обещании — единственное, что помогает мне как-то продержаться оставшиеся двадцать минут.

— Выглядишь как дерьмо, — говорю я лучшему другу, когда он захлопывает дверцу своего шкафчика и поворачивается ко мне, оставляя нас вдвоем в раздевалке пожарной станции.

— Ну, чувствую себя я тоже как дерьмо, если тебе от этого легче, — Шмитти проводит рукой по волосам, а затем надевает кепку пожарного департамента Ньюберри-Спрингс, завершая свою униформу.

Начало нашей смены в пятничный вечер — а это значит, что ночь может быть либо спокойной, либо адской. Обычно промежуточного варианта не бывает.

— Опять с похмелья? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, уже зная ответ, потому что это стало стандартным поведением Джона с тех пор, как Эвелин сказала ему, что беременна. Я стараюсь не зацикливаться на этом, чтобы не сойти с ума.

— Ага, — признаётся он, избегая моего взгляда.

— Тебе это не надоело, мужик?

Теперь он смотрит прямо на меня, в его плечах появляется напряжение, выказывающее защитную реакцию. — Ты ведёшь себя так, будто сам со мной не пил.

— Я и не говорил, что не пил. Но серьёзно, чувак, я начинаю волноваться. Ты заливаешь в себя в разы больше, чем я, это точно. И вчера меня с тобой не было. Я знаю, ты можешь пить больше остальных, но рано или поздно тебе придётся остановиться. Ты не можешь продолжать, когда ребёнок появится на свет.

Он прищуривается, готов выплеснуть злость в любую секунду. — А тебе-то что? Это ведь не ты собираешься стать отцом.

Этот ответ мгновенно включает во мне ярость. Я пересекаю комнату, как пуля, вылетевшая из пистолета, и прижимаю лучшего друга к шкафчикам, выпуская всю злость, тревогу и внутреннюю боль.

— Ты, блять, издеваешься? Почему я забочусь, Джон? Потому что ты мой чёртов лучший друг! И последние восемь месяцев я смотрел, как ты заливаешь своё отрицание по поводу появления ребёнка литрами алкоголя. Как тебе такое?

— Пошёл ты, Уокер, — шипит он, и я замечаю, как несколько других парней заходят в раздевалку, привлечённые нашей перепалкой. — Ты понятия не имеешь, через что я прохожу, — продолжает он, пытаясь оттолкнуть меня.

Но я только сильнее прижимаю его. — Ты прав, Шмитти. Я ни хрена не понимаю. Но я точно знаю одно — ты не трус. Ты, мать твою, Джон Шмидт. Ты прыгал с парашютом и бежишь в горящие здания — по работе, между прочим. — Я вижу, как его глаза начинают наполняться слезами. — Ты смелый, решительный, верный и сильный, как бык. И точно не трус. — Я понижаю голос. — И я абсолютно уверен, что ты не из тех, кто бросит свою дочь. — Я тыкаю пальцем ему в грудь. — Это не ты. Это не твоя суть.

— Я... я боюсь, чувак, — выдавливает он, и его голос срывается. Но для этого не нужно быть гением — я знал это давно. Только что я мог сказать, не выдав себя? Ведь смотреть, как он и Эвелин вместе, и что она теперь носит его ребёнка — это пытка.

Так что я просто забирал его из баров, когда он звонил. Иногда шёл с ним, заказывая воду, когда он думал, что мы пьём водку. Я был рядом, ждал, пока он осознает, что, даже если он считает себя не готовым стать отцом, он справится. И эта девочка будет счастливой, что у неё такой папа.

А сам по ночам лежал в постели и думал, как я оказался в этой ситуации — страдал по женщине, которую первым заметил мой лучший друг. И что ещё хуже — она всё это время была рядом. Годами я не признавался себе, что хочу чего-то большего от Эвелин. Хотя я верю в родственные души и всё такое, ни одна женщина не заставляла меня задуматься, что, может быть, я её нашёл — пока мой лучший друг не начал ухаживать за ней прямо на моих глазах.

И вот где мы теперь.

— Бояться — нормально, ублюдок, — говорю я, отрывая руку от его груди. — Но хватит уже напивать себе могилу. Эвелин нужна тебе. Твоя дочь — тоже. Чёрт, вся эта станция нуждается в тебе. И я, блять, тоже, Джон. — Мне нужен тот человек, которого я знаю, чтобы не выбивать из тебя дерьмо за то, что ты стал отцом-уродом.

— Знаю. Чёрт, — он зажимает переносицу, пытаясь собраться.

Я оборачиваюсь и кричу остальным: — Все вон отсюда! Скоро накормлю вас, придурки. Дайте нам минуту!

Я отвечаю за еду на смене, и никто не ест, пока я не приготовлю. Но сейчас моему лучшему другу нужна помощь — и остальные могут подождать.

Смеясь, один из парней — Дрю — выкрикивает из коридора: — Хотел убедиться, что тебя не придётся оттаскивать, Уокер!

Я качаю головой и снова поворачиваюсь к Джону: — Ты в порядке?

Он тяжело вдыхает, смотрит мне прямо в глаза: — Да, чувак. Всё нормально. Ты прав. И Эвелин права. Хватит сопротивляться. Надо просто принять это и сосредоточиться на том, что нужно делать. Я пока не знаю, что именно, но я могу научиться, понимаешь?

Я хлопаю его по плечу и веду по коридору. — Вот именно. Никто не знает, каково быть родителем, пока не становится им. Учишься на ходу. Пообещай мне, что не подведёшь этих девочек, ладно?

— Обещаю, — голос у него дрожит, но я это принимаю.

— Хорошо. И просто знай — я с нетерпением жду, как ты будешь разбираться во всей этой херне. Особенно когда будешь учиться менять подгузники.

Мы смеёмся, идя к кухне, где нас ждут остальные.

Я и не подозревал, что это был наш последний смех — и последняя ссора. Потому что через два часа он был мёртв.