Всё, что он не смог

Глава двадцатая

Эвелин

Когда я просыпаюсь в среду утром, я едва могу открыть глаза. Они настолько опухли от слёз, что я понимаю — макияж сегодня сделать всё равно не получится, так что можно даже не пытаться.

Из детской рации доносятся лепетания Кайденс, значит, она уже проснулась. Но так как она пока не плачет, я позволяю себе немного времени, чтобы собраться с мыслями перед этим днём.

И снова слёзы подступают к глазам.

Уокер.

Он должен был бы быть сейчас здесь, в постели рядом со мной, будить меня своим хриплым утренним голосом и ласковыми прикосновениями. Он должен был бы прижать меня к себе, поцеловать в плечо, разбудить моё тело так, как только он умеет.

Но его нет. И винить в этом некого, кроме себя.

Я провожу рукой по белым простыням на его половине кровати, вдыхая запах ткани, пытаясь уловить остатки его аромата, чтобы хоть немного унять эту боль в груди. Но не чувствую ничего. Будто он уже исчез, оставив меня одну — именно так, как, казалось мне вчера, я этого хотела.

Господи, как же я ненавижу то, что он ушёл. Что я заставила его уйти.

Я была так разбита, что наговорила ему то, чего на самом деле не хотела говорить.

Я не хочу бежать. Я не хочу, чтобы он отказался от меня и Кайденс.

Я тоже хочу любить его вечно.

Я просто напугана. Я в шрамах. Я до сих пор ощущаю эту боль — по многим причинам — и сорвалась на него. А он столько раз доказывал, что любит меня, что рядом, что не даст мне ни единого повода усомниться в нём. И всё равно я сомневалась.

А теперь утро дня медиации — дня, когда мне предстоит снова встретиться с родителями Джона и, возможно, договориться о встречах с внучкой. Или, в худшем случае, услышать, что я больше не единственный опекун своего ребёнка.

И я не знаю, будет ли Уокер рядом со мной. Почему бы ему быть там? После всего, что я ему наговорила? Зачем ему снова бороться за меня?

Сколько ещё я буду убеждать себя, что не могу быть счастлива с ним? Что у нас ничего не получится, ведь в остальном в моей жизни никогда не бывало легко?

Я ведь никогда не узнаю, если продолжу отталкивать его.

Понимая, что мне нужно знать, что я его окончательно не потеряла, я беру телефон и перечитываю сообщения, которые он прислал мне прошлой ночью:

Уокер: Я люблю тебя, Эвелин.

Уокер: Ты не сможешь оттолкнуть меня.

Уокер: Я буду любить тебя вечно.

Уокер: Я готов сражаться с каждым твоим демоном, лишь бы ты могла свободно дышать. И именно этим я сейчас и занимаюсь.

Со свежими слезами на щеках я нахожу его контакт и набираю номер.

Я должна услышать его голос. Должна знать, что между нами всё ещё есть «мы», что увижу его сегодня утром в суде. Но трубку никто не берёт, и вместо этого я слышу голос автоответчика.

Я сбрасываю и сразу набираю снова. Опять без ответа.

И тут Кайденс начинает плакать в кроватке, и мне некогда продолжать звонить.

Мой разум моментально рисует худшие сценарии — а вдруг с ним что-то случилось? Ведь он написал, что борется с моими демонами… Что это значит? Что он сделал?

Если с ним что-то случилось, а я так и не успела сказать ему, что тоже люблю его — я не переживу. Я уже испытала подобное с Джоном, бесконечно коря себя за последние слова, которые тогда сказала.

Я не хочу снова пожалеть о несказанном.

После того как я переодела Кайденс, накормила её и убрала в доме, чтобы хоть как-то отвлечься, тревога никуда не уходит. Я снова пытаюсь дозвониться до Уокера, но — без ответа.

Медленно и дрожа от нервов, я везу нас в центр города.

— Доброе утро, — приветствует нас Чейз, стоя у ступенек перед зданием суда. Он прикрывает глаза от солнца. Я надеялась, что Уокер будет с ним.

— Доброе утро.

— Готова?

— Насколько вообще можно быть готовой, — отвечаю я, поднимаясь к нему. Мой взгляд ищет в толпе фигуру моего мужа, но его нигде нет. — Эм… ты не слышал что-нибудь от Уокера?

Он хмурится.

— Нет. Думал, он с тобой.

— Нет… Он… Он не вернулся домой прошлой ночью.

— Что? — Чейз выглядит действительно обеспокоенным, и это ещё больше усиливает мою тревогу. — Он должен был вернуться.

— Ты его видел?

— Да. Он заходил ко мне в офис вчера днём.

— Зачем? — спрашиваю я, но Чейз не успевает ответить. Потому что в этот момент мистер и миссис Шмидт поднимаются по ступеням к суду.

Они даже не смотрят в нашу сторону, проходя мимо вместе со своим адвокатом.

Когда они заходят внутрь, Чейз наконец говорит: — Ты пыталась ему позвонить?

— Да. Трижды с утра. Без ответа.

Он достаёт свой телефон, отворачивается, набирает номер и подносит аппарат к уху. Линия звонит, но никто не берёт трубку. Он оставляет голосовое сообщение:

— Привет, Уокер. Это Чейз. Я здесь, у суда, с Эвелин. Мы переживаем за тебя, дружище. Медиация начинается через пять минут. Позвони нам.

Он кладёт телефон в карман и смотрит на меня:

— Уверен, он придёт, Эвелин. Он не мог бы это пропустить.

Но что, если он решил, что всё — хватит?

Я пытаюсь отогнать эту мысль. Но времени для сомнений уже почти не осталось.

— Нам пора заходить, — улыбается Чейз, пытаясь приободрить меня.

Но его улыбка меня не утешает.

Я лишь киваю и иду за ним внутрь, мечтая только об одном — чтобы всё это скорее закончилось. — Да. Хорошо.

Чейз открывает передо мной дверь, пропуская вперёд, а затем ведёт меня и Кайденс по тому же коридору, по которому мы шли в прошлый раз. Когда мы останавливаемся перед тяжёлой дверью из красного дерева, мои колени подгибаются, и я едва не падаю.

— Всё будет хорошо, Эвелин. Я не позволю им забрать у тебя ребёнка, — шепчет мне на ухо Чейз.

— Хорошо.

Он открывает и эту дверь, и я прохожу мимо, опустив голову, чтобы не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Я не хочу, чтобы кто-то увидел тот ураган чувств, который бушует во мне последние сутки, хотя опухшие глаза и красное лицо вряд ли помогают это скрыть. Без Уокера рядом я не чувствую в себе уверенности, чтобы пройти через это. Мне нужно, чтобы он был здесь.

Он должен быть здесь. Мы должны были встретить это вместе.

Ну а чья же это вина, что его сейчас здесь нет, Эвелин?

— Доброе утро, — начинает мистер Салливан, тот же медиатор, что и в прошлый раз, когда Чейз и я занимаем свои места. — Готовы начать?

Чейз бросает на меня вопросительный взгляд, приподнимая брови. Он спрашивает меня, готова ли я. А я не готова. Но что мне остаётся? Если бы Уокер хотел быть здесь — он бы был.

— Да. Все на месте, — говорю я, голос дрожит и звучит неуверенно.

— А мистер Гибсон? — уточняет мистер Салливан. — Я полагал, что он будет присутствовать.

— Ну… эм… — я не могу подобрать слов, чтобы объяснить его отсутствие, потому что сама не знаю причин. Но, к счастью, мне и не приходится, потому что в этот момент дверь распахивается, и вбегает Уокер, перехватывая у меня дыхание и заставляя подавить рыдание.

— Я здесь! — выкрикивает он, запыхавшийся и растрёпанный. — Я здесь, — повторяет уже спокойнее, обходит стол и садится рядом со мной. Он берёт мою руку и прижимает её к своим губам. — Извини за опоздание.

Из-за слёз в глазах я вижу его расплывчато, но не могу удержаться и бросаюсь ему на шею, сжимая между нами бедную Кайденс.

— Ты здесь, — шепчу я ему на ухо, с трудом сдерживая ком в горле.

— Я здесь, милая. Я здесь, — его губы касаются моего виска, и впервые с того момента, как он ушёл из Luna, я наконец-то могу вздохнуть.

— Отлично. Давайте начнём, — объявляет мистер Салливан, раскрывая папку перед собой.

Я вытираю слёзы с лица, пока Уокер берёт на руки Кайденс и начинает нежно целовать её, пока мы ждём, а мистер Салливан изучает документы.

— Итак. Во-первых, согласно отчёту Службы по защите детей, безопасность ребёнка в текущем доме не вызывает опасений, — начинает он, позволяя мне вздохнуть чуть свободнее. — Агент, посетивший дом, заявил, что ребёнку не в чём отказывать, и что она окружена огромной любовью и заботой со стороны своих родителей.

Уокер сжимает мою руку под столом.

— Мистер и миссис Шмидт также посещали психологические консультации по поводу горя, как было предписано, — продолжает он, пролистывая бумаги. — Однако я вижу, что здесь всё ещё упоминается прежнее место работы миссис Гибсон в качестве аргумента для оспаривания опеки. — Он поворачивается к адвокату Шмидтов: — Хотите что-то сказать?

— Можно я скажу? — вмешивается Уокер, привлекая всеобщее внимание.

— Мистер Гибсон, у вас будет возможность высказаться, — строго предупреждает его мистер Салливан.

— Эта информация о работе миссис Гибсон не имеет отношения к делу, особенно учитывая, что она никак не отражается на её способности быть матерью, — говорит Уокер, игнорируя замечание. — Кроме того, все сведения, которые вы собрали, чтобы использовать против неё, не соответствуют действительности. Уверяю вас.

— Это должно было быть исключено из финального пакета документов, — неожиданно говорит миссис Шмидт, шокируя и меня, и Уокера. — Мы не хотели снова поднимать эту тему. — Она поворачивается к своему адвокату: — Я просила вас убрать это.

— Прошу прощения. Видимо, мой помощник пропустил этот момент, — смущённо отвечает он, прочищая горло, а его щёки заливаются краской.

Но затем мама Джона поворачивается к нам обоим: — Мы должны извиниться перед вами, Эвелин. И перед тобой, Уокер. Мне так жаль, что мы заставили вас пройти через всё это, — говорит она сквозь слёзы. — Просто… я скучаю по своему сыну.

Она кладёт руку себе на грудь, туда, где бьётся сердце: — Он был для меня всем. И потерять его — это самое тяжёлое, что мне довелось пережить. Я думала, что, заботясь о его дочери, смогу удержать частичку его рядом, — продолжает она, а отец Джона сжимает её плечо, позволяя своим слезам тоже скатиться вниз. — Но за эти недели мы поняли, что горе толкало нас на многие решения, которые повлияли не только на нас, но и на вас. Мы видим, как счастлива она, как вы любите друг друга, и мы не хотим разрушать вашу семью. Мы просто хотим быть её частью.

Смотря на женщину напротив, я больше не вижу в ней врага. Передо мной — мать, которая безмерно любит своего ребёнка и не знает, куда деть эту любовь. Она потеряла сына. Потеряла человека, которого любила больше жизни. И в этот момент я понимаю, что не пожелала бы такой утраты никому.

Я потеряла свою мать. Она никогда не любила меня так, как я люблю свою дочь, так, как Джона любила его мама. Вместо того чтобы бороться друг с другом, мы должны помогать друг другу справляться с этой болью.

И именно это я собираюсь сделать.

— Мы были бы рады, если бы вы присутствовали в жизни Кайденс, — говорю я, и в комнате раздаётся коллективный вздох облегчения. — Поймите, нам потребуется время, чтобы пережить всё, что произошло, но… — я оборачиваюсь к Уокеру, видя, как он смотрит на меня с любовью, обожанием и гордостью. Он тоже знает, что это правильное решение. Я вновь поворачиваюсь к матери Джона: — Мы готовы попробовать. Позволить вам узнать свою внучку.

Маргарет всхлипывает, но улыбается, кивая. — Спасибо.

Мистер Салливан откашливается, привлекая к себе внимание: — Итак, значит, мы договариваемся о визитах под надзором суда?

— Да, — одновременно отвечаем мы с Уокером. Он наклоняется и целует меня в висок, пока я наконец-то отпускаю последний сдерживаемый вздох.

— Отлично. Я так понимаю, у обеих сторон есть предложения по расписанию?

Чейз протягивает мистеру Салливану листок с расписанием, адвокат Шмидтов делает то же самое. — Прекрасно. Тогда мы встретимся снова через две недели, чтобы подписать документы и зарегистрировать соглашение в суде. — Он встаёт, закрывает папку и кивает обеим сторонам: — Отличная работа, всем спасибо. До встречи через две недели.

Мы смотрим, как он уходит. Затем встаёт и Чейз: — Если вы не возражаете, я хотел бы поговорить со своими клиентами наедине.

Родители Джона и их адвокат кивают и встают. — Конечно. — Потом Маргарет снова поворачивается ко мне: — Спасибо.

— Не за что, — отвечаю я, провожая их взглядом. И только когда они уходят, я осознаю, сколько ещё осталось вопросов между мной и мужчиной, сидящим рядом.

— Уокер, — начинает Чейз. — Ты нас немного напугал.

Уокер проводит рукой по волосам, вставая с Кайденс на руках: — Мне очень жаль. Я вернулся из Далласа около пяти утра, заехал на ранчо поговорить с мамой. Потом принял душ и прилёг, потому что был чертовски измотан. Мама разбудила меня за пятнадцать минут до встречи, и я, в панике, бросился сюда даже не взяв телефон. — Он смотрит на меня: — Прости, что заставил тебя волноваться.

Но сейчас это уже не имеет значения. Мне нужно другое объяснение. — Зачем ты ездил в Даллас прошлой ночью?

— Я навестил твоих родителей.

Я вскакиваю со стула: — Что? Зачем?

— Я вручил им судебный запрет на любые контакты, Эвелин. — Он целует Кайденс в макушку, а потом смотрит на Чейза, который только усмехается и прячет руки в карманы.

— Что это значит?

Уокер подходит ко мне ближе и берёт моё лицо в ладони. — Это значит, что они больше никогда не смогут связаться с тобой, детка. Они официально исчезли из нашей жизни.

— Что? — выдыхаю я. — Они подписали?

— Да. Я сказал им, что если откажутся, я расскажу всем таблоидам и СМИ о том, какие они на самом деле ужасные и жестокие родители. Твой отец буквально заставил твою мать подписать бумаги.

Я прикрываю рот рукой. — Боже мой. Я не верю, что ты это сделал…

Он улыбается, глядя на меня сверху вниз. — Когда ты уже позволишь себе поверить, что я люблю тебя и готов сделать для тебя всё, а?

Чейз откашливается. — Я оставлю вас наедине. Рад, что сегодня всё уладилось. Я свяжусь с вами в течение недели с обновлениями. — Он жмёт руку сначала Уокеру, затем мне, и выходит, оставляя нас одних.

Я смотрю в тёплые карие глаза Уокера, теряясь в них, не веря, что когда-то думала, будто смогу жить без него.

Я устала жить в страхе. Тот ужас, который я испытывала последние сутки, окончательно дал мне понять: я хочу, чтобы он всегда был рядом. Мне нужен он — чтобы учиться выплывать из темноты и искать луну, даже когда кажется, что её не найти.

— Мне кажется, любить меня — это чертовски трудно. Я сложный человек, Уокер, — признаюсь я, наконец набравшись смелости.

— Нет, Эвелин, — он качает головой, легко играя с моей нижней губой. — Любить тебя — самое лёгкое, что я когда-либо делал. Потому что ты создана быть моей.

Моё сердце стучит так сильно, что дрожит всё тело. — Я не выдержу, если снова потеряю кого-то. Людей, которых считала своей семьёй. Потерять тебя — значит потерять и Келси, и твою семью… Я не смогу пройти через это ещё раз. Я могу не выжить.

— Тогда хорошо, что я никуда не собираюсь, — его губы растягиваются в улыбке, озаряя всю комнату.

— Я хочу принадлежать кому-то, Уокер.

— А я хочу, чтобы ты принадлежала мне.

— Я уже принадлежу. Я — твоя. — Обвивая его шею руками, я прижимаюсь к нему как можно крепче. Кайденс тянется ко мне, хватает за волосы и словно требует участия в нашем моменте. Но как только я беру её на руки, целую несколько раз и снова поднимаю взгляд на Уокера, я понимаю, что должна сказать.

Но он опережает меня.

Прижимая меня к своей груди, он шепчет: — Я обещаю дать тебе всё, что нужно в этом мире, Эвелин. Даже луну и звёзды, если попросишь.

Господи, этот мужчина. Я не заслуживаю его, но буду бороться каждый день, чтобы доказать, что хочу его.

— Не обещай мне луну и звёзды, Уокер, — отвечаю я, прижимая лоб к его лбу. — Просто пообещай, что будешь танцевать под ними вместе со мной.

— Обещаю.

— Ты — единственный мужчина, на которого я когда-либо могла положиться. И единственный, на кого хочу продолжать полагаться. Я люблю тебя, Уокер. И я хочу остаться твоей женой.

Он берёт мою руку и кладёт её себе на грудь — на то место, где выбил татуировку в честь меня и моей дочери.

— Слава богу. — Мы оба смеёмся. — Любовь — это ошеломляюще, детка. Но и прекрасно в равной степени. Ты — любовь всей моей жизни, Эвелин Гибсон. И я буду любить тебя, пока луна вращается вокруг Земли.

— Навсегда?

— Навсегда, детка. Мы трое — ты, я и наша маленькая совушка.

— Звучит как рай, — улыбаюсь я так широко, что начинают болеть щёки.

— Нет, Эвелин. Рай — здесь, на земле, с тобой. Это и есть мой рай, детка. И я буду сражаться за него до самого конца.