Всё, что он не смог

Глава третья

Уокер

— Готов к следующей коробке? — спрашивает Келси, стоя в кузове грузовика. Она смотрит вниз, туда, где я стою возле откидной двери. — Или ты собираешься пялиться на неё весь день?

— Я не пялился, — говорю я, возвращая внимание к Келси и делая вид, будто Эвелин снова для меня не существует. Но это не так. Как только я увидел, как она подошла к нашим палаткам на фермерском рынке, катя коляску с Кайденс, мои нервы сдали.

Она до ужаса красивая. Даже красивее, чем я помнил — наверное, потому что прошло так много времени с нашей последней встречи. Теперь в ней появилась материнская мягкость и внутренняя сила, она стала увереннее, сильнее — потому что отвечает за этого маленького человечка, на которого я до сих пор не осмелился взглянуть, хотя она мирно спит в коляске.

— Не убедил, — дразнит меня Келси, передавая мне последнюю коробку с банками варенья.

Я ставлю коробку под наш стол и разворачиваюсь к своей золовке. — Она занята.

Эвелин как раз раскладывает вещи на своём прилавке — как и мы. Я видел, как она делает это сотни раз, но сегодня она выглядит чуть более взволнованной, чем обычно. Если я чему-то и научился за годы знакомства с Эвелин Самнер, так это тому, что она умеет притворяться. Но есть у неё маленькие привычки, по которым можно понять, что её уверенность пошатнулась, и, похоже, я один из немногих, кто их замечает.

Например, когда она нервничает, она заправляет свои длинные светлые волосы за ухо — как раз как сейчас. А ещё она грызёт ногти, когда задумчива. И как только эта мысль мелькает у меня в голове, она подносит палец к губам и начинает грызть ноготь.

Но главный показатель — её глаза. Они становятся ещё ярче, что уже само по себе кажется невозможным — ведь у неё небесно-голубые глаза, которые сияют при любом контакте с людьми. Но сегодня они почти прозрачные и беспокойные: взгляд мечется вокруг, будто она боится, что кто-то выскочит из-за угла и напугает её до смерти, как в фильме ужасов.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает её Келси, спрыгивая с кузова и заходя под навес Эвелин.

Эвелин снова заправляет волосы за ухо и натягивает на лицо фальшивую улыбку. — Нет, вроде всё хорошо. Такое чувство, что я что-то забыла, но, может, просто не поела с утра.

Келси качает головой: — Это плохо. О себе тоже заботиться надо, мамочка. — И вот эта крошечная реплика, это тонкое признание того, что Эвелин теперь мать, заставляет меня снова взглянуть на Кайденс, которая крепко спит, не замечая хаоса вокруг нее.

Ближе к восьми часам начинает прибывать народ со всего города. Рынок работает до полудня, что идеально, учитывая, что к тому времени из-за жары люди не будут оставаться на улице.

— У меня есть лишний сэндвич, мама приготовила с утра, — предлагаю я. Она сделала два, но я был слишком нервный, чтобы съесть оба.

Впервые за всё утро Эвелин смотрит мне в глаза. — Ты точно уверен?

И в этот момент моё тело будто перестаёт функционировать. Господи, просто дыши, Уокер.

— Да. С утра не особо был голоден.

— Ну, если ты всё равно не будешь его есть...

— Я настаиваю. — Возвращаюсь к грузовику, делаю глубокий вдох. Кажется, самое трудное позади — я с ней заговорил. Мы сказали друг другу больше двух слов. Это ведь хороший знак, правда?

Чёрт, Уокер. Звучишь как подросток, который боится заговорить с девчонкой, в которую влюблён.

Когда я возвращаюсь, Келси сияет от уха до уха. Я закатываю глаза, передаю Эвелин сэндвич и тут же засовываю руки в карманы, подняв плечи к ушам. — Может, он уже не горячий, но...

— Всё отлично. Спасибо, Уокер. — Эвелин улыбается чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы моё сердце подпрыгнуло. Чёрт, даже самые простые вещи от неё всё ещё что-то со мной делают.

Я избегал её после смерти Шмитти не только из-за чувства вины. Я ненавидел себя за то, что питал чувства к женщине, с которой встречался мой лучший друг. Я знаю, они не встречались всерьёз, но, когда стало известно, что Эвелин беременна — это только усугубило всё.

Ирония в том, что я не замечал её до тех пор, пока её не "забрал" Шмитти, даже несмотря на то, что мы были знакомы восемь лет.

Только в тот вечер в Jameson — баре, куда мы пошли на день рождения Шмитти — что-то изменилось. Внезапно блеск в её глазах был направлен на моего лучшего друга. Ее смелость проскальзывала в словах, которые она говорила ему, а не мне. И даже несмотря на то, что я был там, изображая пару с Келси, чтобы позлить брата, мои глаза всё время искали Эвелин. Будто я наблюдал, как она ускользает у меня из рук.

И так и случилось.

Она оказалась в его постели, в его объятиях, в его жизни.

А потом забеременела от него.

Вот почему мне так тяжело быть рядом с ней. Вот почему я её избегал — потому что боялся, что, увидев её снова, все чувства, которые я загнал глубоко внутрь, вернутся.

Я был прав. Они вернулись — и с удвоенной силой.

— Знаешь что? Думаю, тебе ещё и кофе не помешает! — восклицает Келси. — Мне самой ещё кружечка бы не помешала.

— О, да, пожалуйста, — стонет Эвелин, откусывая сэндвич. — Кайденс пока не верит в сон всю ночь, да ещё и зуб режется. Прошлая ночь была тяжёлой.

Слушать о её трудностях как мамы будто выворачивает мне грудь. В животе появляется странное, новое чувство. Господи, мне так хочется ей помочь. Но будет ли это перебором? Имею ли я право хотеть помочь после всего, что случилось?

— Сейчас будет, — говорит Келси. Потом поворачивается ко мне: — Ты не против постоять за прилавком, пока я сбегаю к кофемобилю?

— Конечно. Принеси мне тоже что-нибудь.

Келси кивает: — Вернусь быстро. Вы тут держитесь. — Она подмигивает мне через плечо и уходит, оставляя нас вдвоём.

— Боже, я забыла, какие вкусные у твоей мамы блюда, — бормочет Эвелин, доедая сэндвич, сминает фольгу и кидает её в мусорку позади.

— Опасно вкусные.

— Ещё раз спасибо. — Она поглаживает живот. — Мне лучше стало.

— Не за что.

Потом мы долго не говорим ни слова. К нам начинают подходить покупатели. Эвелин помогает выбрать одежду, которую привезла из своего магазина, а я за полчаса распродаю целую коробку варенья.

Мои глаза постоянно бегают по сторонам в ожидании возвращения Келси. Но зная её, наверняка она задержалась, разговаривая с кем-то. Эта девчонка знает всех в городе, и чаще всего такие дни становятся возможностью для налаживания связей — шанс для владельцев малого бизнеса поддержать друг друга и, если получится, устроить взаимную рекламу. Я знаю, что Келси использует свои знакомства, чтобы продвигать своё дело в фотографии, и полностью уважаю это.

Когда поток покупателей немного утихает, я снова бросаю взгляд на Эвелин. Её взгляд прикован к Кайденс, которая всё ещё спит в коляске.

— Она такая красивая, — бормочу я, но Эвелин слышит меня.

— О. Спасибо.

— Она вылитая ты.

— Правда? — Она поднимает голову и улыбается, не совсем веря. — А я вижу в ней Джона.

Одно только упоминание его имени заставляет моё сердце забиться быстрее. Я подхожу ближе, заглядывая в коляску, чтобы получше рассмотреть ту маленькую девочку, которую мне хочется защитить от всех дерьмовых сторон жизни — особенно учитывая, что она уже столкнулась с ними ещё до рождения. И отчасти в этом есть и моя вина.

— Нет уж. Это всё ты, Эвелин. У Джона с его паршивой рожей не может быть никакой заслуги в такой красоте. У неё твой нос, твои длинные ресницы, даже эти светлые волосы.

Эвелин пристально смотрит на меня.

— Наверное, я просто стараюсь увидеть его в ней.

Наши взгляды встречаются, и вдруг мне становится трудно дышать.

— Эвелин… — начинаю я, не зная, что сказать, но чувствуя, что что-то нужно.

— Извините? — Голос справа отвлекает меня от Эвелин, и я внезапно вспоминаю, что вообще-то здесь работаю. — Я бы хотел купить немного варенья.

Эвелин закладывает волосы за ухо и возвращается к своему прилавку, а я обслуживаю следующего покупателя. За ним подходят ещё люди, и даже Эвелин делает продажу, прежде чем снова обращается ко мне:

— Где Келси-то?

— Не знаю. Что-то три кофе долго варятся, да?

Эвелин поджимает губы.

— Ага. Ещё и в туалет хочу.

— Иди, — говорю я. — Я присмотрю за твоим прилавком.

— Не это меня беспокоит, — говорит она, бросая взгляд на коляску. — Ребёнок…

— А, — говорю я, не думая, — могу и за ней тоже присмотреть.

Глаза Эвелин расширяются. — Ты уверен?

Нет. Я, блять, совсем не уверен. Но что теперь говорить — пошутил?

— Мы справимся. Она же спит, да?

Эвелин смотрит то на меня, то на дочь, и, наконец, вздыхает: — Ладно. Я быстро. — Указав пальцем в мою сторону, она неспешно удаляется, предоставляя мне прекрасный вид на свою задницу, которой я уже столько раз любовался. И я вдруг вспоминаю, насколько она невероятна — особенно потому, что после рождения Кайденс у Эвелин появилось чуть больше округлостей, и, на мой взгляд, это делает её ещё сексуальнее.

Задаваясь вопросом, не заметил ли кто-нибудь, как я на нее смотрел, я возвращаюсь к нашим прилавкам, чтобы убедиться, что все на месте. Я кладу еще несколько пакетиков со смесью специй и баночек с джемом на стол, заполняя пространство, оставшееся после последних проданных товаров. Кассу Эвелин прячу под стол, чтобы кто-нибудь мимо проходящий не утащил. Даже начинаю загружать пустые коробки в кузов грузовика, чтобы отвезти обратно на ранчо.

И тут происходит немыслимое. Кайденс начинает плакать.

Я бросаю коробку прямо на землю и бегу к коляске — маленькая блондиночка ревёт так, будто её вывел из себя лёгкий ветерок.

— Эй, всё в порядке. Всё хорошо. — Не зная, что ещё делать, я расстёгиваю ремешки, подумав, что, может, ей неудобно. Но она начинает плакать ещё громче. Тогда я делаю то, что кажется естественным — беру её на руки и прижимаю к себе так, как умею.

Я никогда раньше не держал младенцев. Чёрт, единственные дети, которых я вообще вижу, — это те, кому я преподаю верховую езду. Но они все в разы старше этой крохи.

Похоже, я всё-таки что-то делаю правильно, потому что она начинает успокаиваться, и вот уже смотрит на меня, пока мы прогуливаемся.

— Привет, малышка, — говорю я, будто она может поговорить со мной. Её глаза расширяются, изучая меня, и вдруг одна из её пухленьких ручек бьёт меня по лицу. — Ого. Эй. Я же делаю, как ты хотела, Кайденс. Тебе не нравилось в коляске — я тебя достал. Мама скоро вернётся, а пока придётся потерпеть меня, ладно?

Она улыбается беззубой улыбкой и издаёт восторженный визг — я считаю это победой.

— Вот так. Мы с тобой — команда, да? Пойдём прогуляемся? — говорю я, проходя под тентом, накрывающим наши прилавки. Я начинаю покачивать её на руках, медленно идя по улице, вдоль которой стоят торговые ряды.

Люди машут нам, пока мы проходим мимо. Я даже поднимаю её ручку и делаю вид, будто она машет в ответ, отчего все улыбаются. Кайденс дрыгает ножками и лепечет, пока мы отдаляемся от палатки, но мне плевать. Главное, она улыбается и счастлива, так что, по мне, пусть хоть всё варенье украдут — только бы она не расплакалась снова.

Что-то внутри меня щёлкает — чувство цели, накрывшее меня так сильно, что чуть с ног не сбивает. И когда я смотрю на малышку на руках, я вижу в ней своего лучшего друга. Это едва уловимо — форма губ, золотистые крапинки в зелёных глазах, которые она точно унаследовала от Джона.

Но меня поражает и что-то еще — я просто не могу понять, что именно.

И времени на размышления нет, потому что Эвелин подбегает к нам в панике, со слезами на глазах и дрожащими руками.

— Боже мой! Вот ты где! — Она вырывает Кайденс из моих рук и прижимает её к себе, закрыв глаза и вдыхая её запах.

— Эй. Всё в порядке. Она проснулась и разозлилась, я её достал и пошёл гулять. Это её успокоило.

Когда она открывает глаза и смотрит на меня, в её голубых глазах я вижу страх, которого раньше никогда не видел.

— Я подумала, что её увезли. Я подумала, что её украли.

Я тут же хмурюсь.

— Кто, чёрт возьми, мог её украсть? Ты же сама попросила меня присмотреть за ней, помнишь?

— Я знаю, знаю. Просто…

— Кто, чёрт побери, мог её забрать, Эвелин? — спрашиваю я, сжав зубы. И слова, которые она произносит, едва не сбивают меня с ног:

— Родители Джона. Они оспаривают опеку.

— Какого черта вообще происходит? — сижу под тентом, вернувшись после того, как Келси наконец принесла нам кофе. И я не дурак. Судя по тому, что половины её стакана уже нет, она наверняка нарочно тянула время, чтобы дать мне и Эвелин возможность поговорить. Возможно, десять минут назад это было даже кстати.

Но с тех пор у меня голова просто кругом — столько всего произошло с самого утра, как я пришёл на рынок.

— Сумасшествие, да? — спрашивает Келси. Она смотрит на меня сверху, делая ещё глоток.

Я держу свой стакан между коленями, наклонившись вперёд, но пить сейчас — последнее, что мне хочется. — Не понимаю. С какой стати они вообще решили это затеять?

Эвелин снова целует Кайденс в макушку, всё ещё не выпуская её из объятий с тех пор, как вырвала её у меня из рук.

— Я не знаю. Мы не общались с ними с похорон. Они не связывались со мной после рождения Кайденс. Я и сама не стала выходить на контакт — чувствовала, что они не одобряют, что у Джона ребёнок от женщины, на которой он не собирался жениться. Но почему сейчас? Почему спустя шесть месяцев?

Я качаю головой и встаю со стула. — Может, мне стоит с ними поговорить?

— Нет, — умоляет Эвелин, а Келси качает головой. — Пока я не найму адвоката. Я не хочу, чтобы они использовали мои слова против меня, Уокер.

— Она права, — подтверждает Келси.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Пока нет, — Эвелин опускает взгляд. — Я никому ещё не звонила. Наверное, я всё ещё пытаюсь осознать это. До конца не поняла, насколько всё серьёзно, пока не вернулась и не увидела, что моей девочки нет. — По её щекам снова катятся слёзы. — Я правда подумала, что её забрали… что это были они.

— Прости, Эв. Я бы ни за что не ушёл, если бы знал, как тебя это напугает.

— Всё в порядке. Это не твоя вина. Ты не знал.

— Но, может быть, это сигнал, что тебе пора что-то предпринять, — вставляет Келси. — Ты ведь не знаешь, на чём они основывают свой иск. А пока не узнаешь, будешь жить как на иголках.

— Я знаю, — вздыхает Эвелин, снова прижимаясь к дочери.

— У меня есть приятель — Чейз, адвокат, — предлагаю я. — Его офис в городе. Могу позвонить ему.

— Не надо, — отвечает Эвелин. — Я справлюсь сама.

Эти слова вызывают у меня злость.

— Я знаю, что ты справишься. Но не обязана делать это одна. Пожалуйста, дай мне хоть как-то помочь.

Она прикусывает губу, потом нехотя кивает. — Хорошо.

— Ты хочешь поехать домой? — спрашивает её Келси. — Я могу постоять за твоим прилавком…

Эвелин встаёт, усаживая Кайденс на бедро. — Нет, я в порядке. Отвлечься — это, наверное, даже лучше.

— Тогда я, пожалуй, поеду, — говорю Келси. — Надо позвонить Чейзу, и ещё кое-что уладить.

Честно говоря, ничего срочного у меня нет. Просто голова идёт кругом, и я включаю режим спасателя.

Я не умею иначе. Если есть проблема, я должен её решить. А когда не могу — это убивает меня. Именно поэтому я месяцами чувствую себя, будто в чистилище, ведь позволил лучшему другу умереть у меня на глазах.

— Хорошо. Я справлюсь, — говорит Келси.

— Я знаю. — Обхожу её и встаю перед Эвелин. — Ещё раз прости. Но я позвоню Чейзу. Мы с этим разберёмся.

Она смотрит на меня, её глаза становятся ярче с каждой секундой. — Я справлюсь, Уокер. Это не твоя проблема.

Эти слова злят меня сильнее, чем всё ранее. Но я сдерживаюсь, не раскрывая все карты.

— Нет, это моя проблема. Я знаю родителей Джона. Тут что-то не так, о чём ты ещё не знаешь. И пока не узнаешь — я никуда не уйду, Эвелин. Нравится тебе это или нет. Я не дам тебе бороться одной. — Не дожидаясь её ответа, я разворачиваюсь и иду к грузовику, сажусь за руль и тут же звоню Чейзу, пока еду к его офису.

Он встречает меня у двери. Мы с Чейзом Гунерсоном окончили школу в один год. Выросли вместе — как и большинство в этом городке. Мы дружили, играли вместе в футбол и делили большинство школьных предметов. Он уехал учиться на юриста, но решил вернуться и открыть практику в родном городе. Хотя большинство адвокатов устраиваются в Лексингтоне — соседнем, гораздо большем городе. Но я никогда не был так рад, что кто-то остался здесь.

Когда он находит дело в базе, откидывается в кресле и морщится: — Не очень хорошо, чувак. Родители Джона оспаривают право на физическую опеку, заявляя, что Эвелин — непригодная мать. У них якобы есть доказательства, но их раскроют только на медиации.

— Чёрт. И что ей делать?

— Обычно суд склоняется в пользу биологического родителя. Так что это плюс. У неё нет приводов, ничего в досье, что делало бы её плохой матерью. Значит, родители Джона нашли какую-то лазейку — что-то, на что можно надавить.

— Не могу поверить, что они на такое пошли.

— Они знали о ребёнке?

— Наверное. Джон бы не стал скрывать. Хотя перед смертью он и правда был не собой. Но всё же... думаю, он бы сказал родителям, что у них будет внучка. По крайней мере, я надеюсь. Честно? Не знаю. Он даже со мной не особо об этом говорил.

И как только он, наконец, начал понимать, что к чему, случилось непоправимое.

— Придётся бороться изо всех сил, но я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, — говорит Чейз. Его уверенность немного успокаивает.

— Знаю.

Он смотрит в одну точку. — Если бы она была замужем — это бы помогло.

Слово "замужем" цепляет меня. — Почему?

— Потому что в семейных судах ценятся семьи из двух родителей. Судья вряд ли захочет разрушать полноценную семью.

Брак? Это чушь. Эвелин будто наказывают за то, что она — мать-одиночка. И это не её выбор.

Мы с Чейзом ещё немного болтаем, прежде чем я уезжаю. Но его слова не выходят у меня из головы ещё много часов — пока я стираю бельё и собираюсь на свою следующую сорокавосьмичасовую смену. У нас на станции график 48/96, то есть 48 часов на дежурстве и 96 часов отдыха. Иногда это просто изматывает, но длинные перерывы от работы мне действительно нравятся.

Если бы Джон был жив, этой ситуации вообще бы не возникло. Уверен, он никогда не планировал жениться на Эвелин — по крайней мере, не только потому, что у них был общий ребёнок. Но если бы он был жив, его родители вряд ли стали бы пытаться забрать ребёнка у матери.

Я знаю мистера и миссис Шмидт почти всю свою жизнь. Знаю, что у них слегка старомодные взгляды. Возможно, узнав о ребёнке, они пытались надавить на Джона, чтобы он сделал «правильную вещь» и женился на Эвелин, даже несмотря на то, что не любил её — во всяком случае, так он говорил мне. Предложение пожениться — это вполне в их духе. И именно поэтому я начинаю размышлять, как бы мне помочь Эвелин пройти через всё это без потерь.

И тут меня осеняет.

Это безумие — полнейший абсурд. Но, возможно, это сработает.

Джона больше нет. Он не может заботиться о дочери и помогать Эвелин. Но я — могу. И, кажется, знаю как.

Прежде чем ехать на смену, я решаю сделать небольшой крюк и заехать в таунхаус Эвелин, надеясь, что она не захлопнет дверь у меня перед носом, когда я расскажу ей, что задумал.

Я натягиваю на себя броню из стали и стучу в её дверь, замирая в ожидании. И когда она открывает — с Кайденс на бедре и запахом еды, доносящимся изнутри в прохладную ночь, — она выглядит не менее ошеломлённой моим появлением, чем я — своим собственным решением.

Но я должен хотя бы попытаться всё исправить.

— Уокер? — удивлённо спрашивает она, держа Кайденс. — Что ты здесь делаешь?

— У меня есть решение твоей проблемы.

— Какой проблемы?

— Родителей Шмитти. Я... Я, кажется, знаю, как всё уладить.

Она приподнимает Кайденс повыше на бедро. — Я же сказала, это не твоя проблема, ясно? Я понимаю, ты пытаешься быть хорошим, и я пошла у тебя на поводу, когда согласилась, но…

— Да чёрт побери, Эв, ты можешь просто выслушать меня?

Она вздыхает и приподнимает бровь. — Ладно. Что? Зачем ты сюда приехал?

Прежде чем успею струсить, я произношу те слова, которые, как думал, скажу только женщине всей своей жизни. Но, может быть, в этот раз и Бог, и Джон простят меня за то, что я пытаюсь помочь ей… и заодно выяснить, одиноки ли мои чувства. Поэтому я говорю то, ради чего пришёл.

— Эвелин... Я пришёл, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж.