Всё, что он не смог

Глава девятнадцатая

Уокер

Всё, чего я хотел — это провести спокойный вечер накануне медиации. Я загрузил продукты в машину, собирался заехать в магазин и сделать девочкам приятное, а Мелисса как раз ехала, чтобы закрыть смену и отпустить Эвелин пораньше из Luna.

Я думал, всё будет идеально. Думал, мы встретим завтрашний день с оптимизмом и единым фронтом.

Но потом всё рассыпалось у меня на глазах, и я снова оказался бессильным — чувство, которое я ненавижу.

Я уже пять часов в дороге, но поездка почти закончилась. На горизонте вырастают высотки Далласа — я почти добрался.

Когда я ушёл из её магазина, я чувствовал себя разбитым и опустошённым. Но позволил всего пару минут жалости к себе, прежде чем включился в режим «надо что-то делать». Я должен был хоть как-то помочь женщине, которую люблю. Поэтому я сразу поехал в офис Чейза, пока он не ушёл домой.

Теперь, с бумагами в руках, я подъезжаю к особняку Самнеров, молясь, чтобы мой план сработал.

Дом на окраине Далласа раза в три больше нашего ранчо. Здесь, наверное, десять ванных комнат. Кому, чёрт возьми, нужно столько унитазов?

Но несмотря на всю их «статусность» и богатство, они — дерьмовые люди. И именно поэтому я сделаю так, чтобы у них больше никогда не было возможности связаться с дочерью. Я прослежу за этим лично.

Я беру манильский конверт с пассажирского сиденья и направляюсь к их двери. Уже за полночь. Не знаю, откроют ли они. Если нет — я заночую в грузовике и разбужу их на рассвете, чтобы лично вручить бумаги. Я хочу, чтобы они видели моё лицо, когда я скажу им держаться подальше от Эвелин до конца их жизни.

Моя жена поймёт, что вчерашняя ссора была вызвана лишь её страхами. Я знаю, что эта борьба не окончена. И я не позволю ей закончиться.

Но всему своё время. Сейчас — это то, что я должен сделать, прежде чем мы сядем завтра за стол переговоров с родителями Джона. Вернее — уже сегодня.

Я звоню в дверь и заглядываю в окна. Свет внутри ещё горит. Жду несколько минут — никто не выходит. Звоню снова.

Через десять секунд появляется пожилая женщина, как две капли воды похожая на Эвелин лет через тридцать. Она плотнее завязывает шелковый халат. — Вы понимаете, что сейчас за полночь? — огрызается она.

— Простите за выражение, но мне посрать, который сейчас час, — резко отвечаю я. Её голова отшатывается.

— Как вы смеете…

Я делаю шаг к ней, и она невольно пятится, глаза расширяются от страха. Бить я её не собираюсь, но она должна почувствовать, насколько я зол.

— Нет, это вы смеете приезжать в Ньюберри-Спрингс и оскорблять свою дочь, Тринити Самнер!

Появляется пожилой мужчина — видимо, её отец. — Послушайте, молодой человек…

— Нет, это вы послушайте. — Я бросаю конверт им под ноги. К чёрту вежливость — они её не заслужили. — Это судебный приказ о запрете контактов, поданный в штате Техас. С этого момента вы не имеете права ни видеть, ни звонить, ни писать, ни даже, чёрт побери, отправлять ей весточку голубем. Она больше не ваше дело. Она — моя семья, моя жизнь. И я не позволю вам причинить ей боль снова.

— Кто вы вообще такой, чтобы говорить нам, что мы не можем связываться с дочерью? — шипит её мать.

Я приближаюсь ещё, заглядывая ей прямо в глаза: — Я её гребанный муж. И вы заставили мою жену плакать в последний раз. — Я вижу, как она сглатывает, и продолжаю: — Вы либо подпишете эти бумаги, либо я разнесу по всем таблоидам правду о том, какие вы отвратительные родители. Кампания вашего мужа мгновенно рухнет, и я не остановлюсь, пока не уничтожу вас окончательно. Вы больше не заслуживаете её любви и внимания. Она ничего плохого не сделала. А вы — мерзкие люди. И если вы не согласитесь подписать это, я прослежу, чтобы об этом узнал весь мир.

Отец смотрит на мать. Между ними происходит безмолвный разговор глазами. — Тринити, принеси ручку.

— Но, Чарльз…

— Нет. Мы закопаем договор в архивах суда. Но мы не можем позволить себе ещё один скандал. Принеси ручку, — сквозь зубы приказывает он. Она разворачивается и уходит.

Я стою, скрестив руки на груди, пока Тринити не возвращается, подписывает бумаги, а потом передаёт их Чарльзу. Тот расписывается, кладёт бумаги обратно в конверт и протягивает его мне: — Всё. Доволен?

— Более чем. Запомните: не испытывайте судьбу. Моя жена и я будем жить счастливо — без вашего призрака в её жизни. Вы не заслужили знать женщину, которую родили, но не воспитали. Она вырастила себя сама. И она — невероятная, заботливая, любящая мать. Чему вы её явно не учили. — Я разворачиваюсь и ухожу. — Надеюсь, этой ночью вы не сомкнёте глаз, осознавая, что только что потеряли единственного человека, которого должны были любить безусловно.

Усаживаясь обратно в грузовик, я пытаюсь успокоить дыхание.

Чёрт, как же это было приятно. Но сердце бешено колотится, в голове каша, желудок урчит — я даже не поужинал. Некогда было.

Я заезжаю в ближайшую закусочную, беру что-то поесть и снова выезжаю на шоссе. Мне не терпится вернуться в Ньюберри-Спрингс к своей жене.

Солнце только начинает подниматься над горизонтом, окрашивая небо в жёлтый и голубой, когда я снова въезжаю в черту города. Поездка в Даллас вчера вечером не входила в мои планы, но после того, как Эвелин фактически сказала мне, что я ей не нужен, я должен был что-то сделать. И я рад, что сделал.

Я знаю — она не имела в виду те слова, которые выпалила в порыве эмоций. Но всё равно было больно это слышать. Особенно после того, как она открылась мне несколько ночей назад. Эта женщина такая чистая и добрая, и меня разрывает от злости, что люди в её жизни когда-то опускали её так низко. Я помог это остановить. И ни капли не жалею об этом, особенно после того, как увидел лица её родителей на пороге.

Всю обратную дорогу я прокручивал в голове то, что мог бы сказать. Как это обычно бывает после ссор — правильные слова приходят позже. Но несмотря на всё, я уверен: эта поездка и этот контракт изменят нашу жизнь к лучшему.

Я уже почти десять часов в дороге. Но я не могу поехать домой. Не хочу будить Эвелин и Кайденс, если они мало спали ночью. Я написал ей несколько сообщений, сказал, как сильно её люблю, но она так и не ответила.

Я и не ждал. Я знаю свою жену. Ей нужно всё обдумать самой, как бы тяжело мне ни было от этого. Я хочу сказать ей в лицо, что никуда не уйду. Но она сама должна прийти к этому.

По крайней мере, я надеюсь, что успеет — до медиации.

До суда осталось ещё несколько часов, но сейчас мне нужен горячий душ, кровать и кто-то, с кем можно поговорить.

И для этого нет человека лучше, чем моя мама.

Я захожу в главный дом на ранчо чуть позже шести утра в среду. День и время шокируют маму, как я и ожидал. Её широко раскрытые глаза говорят сами за себя.

— Уокер? — изумляется она, откладывая нож на столешницу.

— Привет, мам. — Я подхожу к ней и обнимаю так крепко, что ей почти трудно дышать. Но, чёрт возьми, как же мне повезло с такой матерью. Особенно после того, что пришлось пережить Эвелин.

— Сынок, ты меня пугаешь.

— Не пугайся, мам. Я просто хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю и ценю.

— Я тоже тебя люблю, мой мальчик. — Когда я наконец её отпускаю, она смотрит на меня с морщинкой между бровями: — Что происходит? Где Эвелин? Где малышка?

Она возвращается к разделочной доске, берёт нож, продолжая готовить.

— Они дома, — отвечаю я. По крайней мере, так показывает геолокация на телефоне — я установил её, когда мы поженились, потому что чересчур защищаю своих девочек.

— А почему ты не с ними?

Я вздыхаю, борясь со сном, и сажусь за кухонный остров. — Я только что вернулся из Далласа.

— Что ты делал в Далласе?

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, мам. — Последнее, чего я хочу — разочаровать эту женщину. Но объяснить, через что я прошёл за последние сутки, не рассказав всю правду, невозможно.

Она откладывает нож и смотрит прямо на меня: — Уокер… Что случилось?

— Мы с Эвелин не были влюблены, когда поженились, мам, — признаюсь я. Она молчит, поэтому я продолжаю: — Родители Джона подали иск о лишении Эвелин опеки. Хотели забрать у неё Кайденс, считая её плохой матерью из-за того, что она была одна и из-за некоторых событий в её прошлом. Поэтому я предложил ей выйти за меня. И я ни секунды об этом не жалею.

— Понятно, — говорит она, изогнув брови.

— Мне жаль, что я соврал вам всем. Ну, кроме Уайатта и Келси. Они знали — были нашими свидетелями.

— Уокер, даже слепой бы заметил, что ты влюблён в Эвелин.

Я усмехаюсь: — Знаю.

— Так что сама свадьба меня не удивила. Бесило только, что ты ничего не сказал.

— Ещё раз прости. Просто всё нужно было сделать быстро. Времени не было.

Она кивает. — Я поняла. Но знаешь, я видела, как ты на неё смотрел ещё до смерти Джона.

Я поднимаю глаза. — Правда?

— Конечно. Так что в твоих чувствах я никогда не сомневалась.

— Дело не в этом, мам. А в её семье, в том дерьме, что они с ней сделали. — Я рассказываю ей всё: о матери Эвелин, о визите вчера, который всё сорвал, о том, как я поехал в Даллас и заставил их подписать приказ о запрете контактов. Теперь я просто разбит, потому что женщина, которую я люблю, убеждена, что не заслуживает этой любви.

— Она сказала, что мне будет лучше без неё. — Я опускаю голову, сдерживая слёзы. Я знаю, что между нами ещё не всё кончено. Но если она этого действительно хочет — мне придётся её отпустить.

Мама обходит остров, кладёт руку мне на плечо и откидывает волосы с моего лица, как когда-то в детстве. — Ей больно, Уокер.

— Я просто хочу, чтобы она сама захотела меня, мам. Я хочу, чтобы она поверила, что заслуживает быть любимой.

— Она уже хочет. Ей просто нужно позволить себе это принять.

Я поднимаю на неё глаза: — А если нет? А если мне придётся её отпустить? А если всё это было зря? Если смерть Джона продолжит меня преследовать? Если я не выдержу потерять и его, и его дочь, и Эвелин?

Моя мама смахивает слезу, глядя на меня сверху вниз:

— Эта сломанная часть твоей души, что до сих пор чувствует вину из-за Джона, этот кусочек тебя, который ты пытаешься снова собрать — он даже близко не сравним с тем прекрасным мужчиной, в которого ты превращаешься ради Эвелин и Кайденс. — Она вытирает глаза. — Я так горжусь тобой за то, что ты для неё сделал. И Эвелин это тоже знает. Ей просто нужно немного времени, чтобы догнать тебя.

Я бы хотел, чтобы моё сердце поверило её словам.

— Но проблема в том, что у нас заканчивается время. Когда она всё осознает — может быть уже поздно. Медиация через пять часов. Мы не разговаривали с тех пор, как я ушёл из магазина вчера вечером.

— Ну а ты собираешься прийти ради неё?

— Конечно, мам. Я бы не позволил себе не придти.

— Вот и всё, что от тебя нужно, сынок. Просто прийти. Поступки говорят громче слов. Она знает, что ты чувствуешь, и, возможно, время, проведенное в одиночестве, помогло ей понять, что она чувствует.

Господи, надеюсь, что так и есть.

— Но тебе срочно нужен душ. И еда.

— И сон, — добавляю я, зевая.

— Да. Иди, приведи себя в порядок, немного вздремни, а я позвоню Уайатту, пусть привезёт тебе сменную одежду.

Вставая со стула, я снова обнимаю её.

— Спасибо, мам.

— Нет, спасибо тебе, Уокер. За то, что ты стал тем мужчиной, которого я воспитывала. — Она кладёт ладонь мне на щёку. — Нет большего счастья для матери.

— Эвелин заставляет меня хотеть быть тем мужчиной, который ей нужен. Тем, без кого она не сможет жить. Я хочу стать для них всем тем, чем Джон не смог.

— И ты становишься. Ты отдаёшь дань памяти другу, но и себя самого ты не предаёшь — ты честен в своих чувствах. Всё будет хорошо. Я в это искренне верю.

Надеюсь, она права. Хотя… мама всегда права. Лучше бы ей не нарушать эту свою победную серию сейчас.