ГОЛОВОЧЕСКИ

Детальное рассмотрение очаровывающей силы волос мы уже провели при описании прекрасновласых. Прельстительное искусство головочесок основано на тех же самых роговых нитевидных производных кожи, в прекрасных волнах которых столь легко запутываются, а иной раз даже сами позволяют опутать себя ими, мужчины.

О головоческах, этом малочисленном и слабораспространенном семействе, можно заметить, что в использовании своего оружия они действуют смелее прекрасновласых: свои волосы они разрешают не только созерцать, но и трогать.

Очевидно, еще в незапамятные времена головочески заметили, что радости созерцания — сколь сильна ни была бы эта радость — человек предпочитает радость прикосновения. По нервным волокнам приятные ощущения достигают мозга, вызывают там очаги возбуждения и высвобождают разнообразнейшие, часто берущие верх над разумом инстинкты.

Желание доставить партнеру удовольствие, безусловно, следует считать заслуживающим одобрения. Вероятно, этого принципа придерживаются русалки всех видов, причиной же частой скудности человеческих чувств (если можно так назвать самоограничение и ограничение другого индивида) являются практические соображения и расчет, зародившиеся, весьма возможно, в давние времена, когда во всем видели товар. И в себе самом тоже. А великий Маркс показал в своих капитальных экономических трудах, что все товары старались сбывать возможно дороже. Так что нам следует считать положительным фактором приветливость и покладистость головочесок. Они свободны от расчета и стремления к личной выгоде, ничто естественное они не считают грехом. Категория естественного трактуется ими весьма широко — так, они не стыдятся паразитирующих на коже головы и в волосах многочисленных веслоногих рачков и карпоедов, а также различных водяных насекомых, которые вкупе создают там интересную и богатую видами экологическую систему, каковая, как уже упоминалось ранее, основательно рассмотрена американским демонопаразитологом П. Фтириусом.

Отношение этих русалок к естественному в известном смысле можно сравнить с обычаями эпохи средневековья. Известно ведь, что знатные дамы не выказывали относительно своих вшей ни малейшего стыда и смело сражались с ними в присутствии кавалеров, употребляя в качестве инструмента для чесания головы отделанные перламутром скребочки, которые зачастую бывали подарены дамам теми же самыми кавалерами.

Так что о головоческах можно было бы сказать много хорошего, если бы не одно огорчительное «но»…

Читатель, по-видимому, заметил, что автор упорно старается искоренить бытующее суеверие, будто русалки желают утопить человека. Людям свойственно делать далеко идущие выводы на основании единичного, отнюдь не характерного случая. Я категорически возражаю против подобных заключений. Что же касается головочесок, то я нахожусь в некотором затруднении: на протяжении длительной научной деятельности по изучению русалок мне не довелось лично соприкоснуться с головоческами, поскольку представительницы этого семейства в последнее время встречаются чрезвычайно редко. Поэтому волей-неволей я вынужден опираться на более ранние литературные данные. А в них содержатся весьма резкие обвинения по адресу головочесок.

Правда, ни в одном источнике нет конкретных сведений о случаях утопления, речь идет всегда о подозрениях, о предположениях, однако попытки затащить в воду упоминаются неоднократно. В защиту русалок автор



данного определителя может лишь напомнить, что и люди нередко тянут друг друга в воду, причем такое поведение вытекает из желания порезвиться. Толкание и падение в воду смешило людей задолго до Чаплина. Надо надеяться, что новые встречи с головоческами приблизят нас в будущем к объективной истине. Приводимое ниже описание последней из известных встреч с русалкой этого вида также может способствовать снятию подобных подозрений.

Головочесок обвиняют еще в одном грехе. А именно — в любви к своему полу, то есть в приверженности к лесбийской любви. В двадцатом веке мораль, конечно, стала свободнее, эмансипация и раскрепощение женщин открыли перед слабым полом новые сияющие горизонты, к которым с понятным азартом устремились представительницы такового. Поэтому некоторые моралисты не считают более гомосексуализм смертным грехом, мотивируя свою точку зрения тем, что стремление расширить кругозор в принципе не может считаться предосудительным. Распространению гомосексуализма, который был известен еще в античные времена, препятствовала, по всей видимости, именно боязнь конкуренции со стороны противоположного пола. Есть, однако, и другие причины (интересными мыслями о них, между прочим, поделился французский исследователь Робер Мерль в своем труде «Защищенные мужчины»).

Анализируя увлечение русалок лесбокультурой, следует учитывать еще один фактор, вернее, совокупность факторов. Русалки ведь не способны к размножению. А если работа не приносит плодов, стоит ли умствовать над вопросами методики ее выполнения? Кроме того, в психологическом смысле русалки находятся в совершенно ином положении, чем люди. Когда мы будем рассматривать перевоплощения русалок, мы увидим, что у них имеются весьма разнообразные (хотя и не бесконечные) возможности в этом отношении. Они могут превратиться в седобородого старика, в зайца, в калач и так далее. Если же кто-то достаточно долго фактически принадлежит к противоположному полу или, более того, становится каким-нибудь неодушевленным предметом, то весьма естественно, что его духовный облик под влиянием столь глубоких пертурбаций может значительно изменится. (Автору никогда не представлялась возможность стать, например, быком, однако он не сомневается, что продолжительное быкосостояние существенно изменило бы его вкусы и мировоззрение).

И вообще, если у индивида имеется возможность воплотиться в тот или иной пол, можно ли в таком случае говорить о гомосексуализме?! Еще менее пристало нам устанавливать какие бы то ни было этические нормы: исследователи олигохет отнюдь не ставят в вину дождевому червю, что тот, хотя и предпочитает для спаривания коллег по виду, однако, будучи закрыт в стеклянной банке, осуществляет священный акт любви и размножения в одиночку.

Однако мы, кажется, несколько удалились от темы, тем более что, начав эти рассуждения, уже наперед признали их несущественными.

В дихотомической определительной таблице необходимости нет, поскольку головоческа обыкновенная отличается от головочески чернозубой весьма существенным признаком — цветом зубов; зубная эмаль чернозубки варьирует от темно-серой до черноты эбенового дерева, у обыкновенной же головочески безукоризненно белые зубы (есть также данные, что зубы у чернозубки более редкие, но, поскольку обе русалки встречаются спорадически, науке до сих пор неизвестна формула их зубов).

ГОЛОВОЧЕСКА ЧЕРНОЗУБАЯ

РУБАШКА РУСАЛКИ (№ 49)

Ф. Вахе из Кассааре.


Как-то раз вздумал один парень отдохнуть на бережку реки Эмайыги под Кярла, на травке поваляться. И вдруг выходит из реки красивая молодая женщина и велит у нее «в голове поискать».

Парень тут же смекнул, что дело нечисто, но отказаться не осмелился. Поискал у женщины в голове. За труды она подарила парню рубашку.

Получив подарок, парень стал посмелее. Сказал: «У тебя зубы черные, все равно как у русалки!»

После этих слов женщина исчезла с глаз. Тогда парню стало ясно, что он имел дело с русалкой. Однако рубашку он долго носил.


Однажды у парня спросили, где он достал такую прочную рубашку.


Он ответил: «У русалки!»

После того парень пропал. На другой день его вытащили утопленным из реки, нос отъеден.

Последнее сообщение заканчивается весьма мрачно. К сожалению, оно не единственное. Немецкий исследователь Хольцмайер («Осилиана», 1872) также говорит о русалках, которые, высунувшись из воды, предлагают прохожим серебряные топоры. Если кто-нибудь соблазнится принять предлагаемое, русалка тут же тащит его в воду. А если это не удается, русалка будто бы откусывает у взявшего топор нос или еще какой-нибудь член. Жуткая история, если это соответствует действительности…


Теперь еще об одной, более поздней встрече; она произошла в 1971 году, и о ней рассказал пожилой рыбак Я. Аер.

«Я так скажу: на все сто болтовне Михкеля Сарапика верить не приходится; вот когда он насчет своего удачного лова рассказывает, тут, может, и не врет. А ежели врет, так складно.

Один раз никак у него не клевало, даже щуренка паршивого не вытянул. Ну, конечно, загрустил мужик, сел На камешек, принял из фляжки утешение и задремал. Вдруг видит: стоит перед ним молодая бабенка, из себя недурная. И вот, значит, бабенка эта за плечо Михкеля тихонечко потрогала и не громко так говорить: «Поищи у меня в голове». Ну, сперво-началу-то Михкель

сказал ей пару теплых — что, говорит, у тебя стыда нет, небось сейчас не старое время, власть у нас народная, мыла в лавке навалом, и в баню сходить всякому по карману. А бабенка свое — жалостно просит, давай, мол, поищи хоть чуток, больно голова чешется, вдруг какой клещ в волосах застрял, а они, дескать, сильное воспаление вызывают. Ну, Михкель порылся у ней в волосах. Жутко они замусоренные были, Михкель выковырял несколько штук диковинных тварей, навроде тех букашек, что у карпов водятся — их рыбьими вошами зовут.

— А ведь ты здорово на водяного жителя смахиваешь, — удивился Михкель. — Цельными днями небось в воде плаваешь, что-то у крещеных людей я этаких животин не видывал.

— Да, я и вправду много в воде бываю, — скромно согласилась бабенка.

Михкель опять принялся у ней в голове искать. Букашек этих тьма-тьмущая в волосах, и все крепко к коже присосались. Тут Михкелю пришла хорошая мысль, он вытащил из кармана фляжку, в левом кармане у него завсегда коньяк «три косточки» (по-простому — денатурат), а в правом — пузырек с политурой. Ну, хоть Михкелю, ясное дело, и жалко было, ливанул он порядком и из левой, и из правой фляги на голову бабенке. Как тут у ней на голове все зверье запрыгало, забегало и давай отпадать да на траву валиться; вскорости голова подчистую от населения избавилась. Бабенка рада, чуть не пляшет, Михкеля в губы чмокнула. Михкель против такого возражать не стал, да только глядит — зубы-то у ней черным-чернешеньки. Ну, он и за это ей выдал. Бабенка слушала, потупившись. Потом потопала прочь.

И, обернувшись, крикнула Михкелю, чтоб тот еще разок рыбацкое счастье испытал. Михкель возьми да попробуй, и надо же — елки зеленые! — рыбины одна за другой так и кидаются на крючок, только снасть забрасывай. Столько рыбы добыл, что пришлось на тачке везти. И с тех пор у мужика такое рыбацкое счастье, что если бы он по должности рыбаком был, то уж не один раз героем соцтруда стал бы. Но он ловит рыбу в свободное время, в одиночку, место другим не показывает. Такой вот жадина. Его как-то раз спросили, не русалки ли, мол, тебе помогают. Он отпираться не стал, рассказал эту историю. А под конец добавил, что он, дескать, воинствующий атеист — да еще сколько вечеров в вечернюю школу ходил — и в русалок не верит. Ни вот столько не верит, ну а ежели они, окаянные, тебе рыбу предлагают, чего ж отказываться-то…

— Коли вы мне не верите, — закончил свой рассказ Я. Аер, — валяйте разыщите Михкеля, сами увидите, что я не вру: у него завсегда в одном кармане фляжка коньяка «три косточки», а в другом — бутылка политуры».

Загрузка...