Вторая попытка

Десятая глава

— Дура, — зло выдохнул Адам, и я вся сжалась. Я не ждала благодарности, но и так…тоже не ждала. — Ты зачем вернулась? Бегом, бегом, прочь отсюда!

Обнаженная Эльза, схватив вещи, метнулась к окну. Я отвела взгляд, хоть и видела недавно все её прелести.

— Не успеет, — сказала она, на удивление спокойно. — Уже подъезжают.

Адам схватил меня за руку и поволок вниз, перепрыгивая ступени, один раз я упала, он не терпеливо дёрнул меня вверх, поднимая. За нами, застегивая на ходу пуговицы, сбежала Эльза, она запирала дверь на все замки, словно это могло остановить тех, кто сейчас придёт. Адам ворвался на кухню, здесь, прямо под столом был люк в подпол. Он откинул его, забросил внутрь мою сумочку, которую я, оказывается, успела выронить.

— Сиди тихо, — сказал мне. — Может, не заметят люка под столом. Но спрячься, если сумеешь. А ты, — сказал он уже Эльзе, — если хоть слово скажешь о ней, то в этом же погребе и останешься. Навсегда.

Эльза скептически поджала губы. Она накинула рубашку Адама и сейчас надевала сапоги, выглядела, к сожалению, на все сто. Я нашарила в темноте подпола ступени и начала спускаться. Схватила Адама за руку, хотя не хотела его касаться, смотреть на него, думать о нем.

— А ты? — жалобно спросила я.

— Иди скорее, — поторопил он меня. Дверь в дом уже сотрясалась от гулких ударов ночных гостей. — За меня не бойся.

Крышка люка опустилась, оставляя меня в полнейшей темноте. Я сжала в руках сумочку, спотыкаясь в темноте, но боясь достать телефон, прошла к дальнему углу. Ни картошки, ни огурцов Алик отродясь не сажал, погреб по назначению не использовался. Здесь пахло сыростью, пылью, мышами. Спрятаться было негде, я вернулась к люку и сжалась в клубок прямо под лестницей. Наверху раздался грохот, звон бьющегося стекла — стекло били просто от злости, на окнах стояли решётки. Затем дверь, протяжно застонав, сдалась и уступила напору, прогрохотали обутые в тяжелые ботинки ноги. Вскрики, шум драки, настоящей, не чета нашей с Эльзой. Я прислушивалась, боясь упустить хоть звук, пытаясь представить, что там происходит. Раздался визг Эльзы, такой громкий и пронзительный, что даже здесь, в подвале у меня заложило уши. Она кричала и материлась так виртуозно, словно специально этому училась.

— Куда её? — спросил грубый мужской голос.

— Держи. Отвезем к мужу, пусть разбирается сам.

— Сам держи, она царапается.

— Убери руки, урод, — снова завизжала Эльза. — Иначе тебе не поздоровится!

— Это тебе не поздоровится. К муженьку сейчас поедешь, а трусы то надеть не успела!

Мужик грубо захохотал, потом вскрикнул и выругался, видимо бесстрашная Эльза неутомимо сражалась. На кухню зашло ещё несколько человек.

— Чисто, нет второй девки, — отрапортовал кто-то.

— А была? — Тишина. Раздался звук очередного удара. — Была вторая девка, я спрашиваю?

– Была, — глухо отозвался …Алик. Я вздрогнула, едва не вскрикнув. — Женя Самойлова. Была, когда я уезжал днём.

— Где?

– Уехала, — спокойно ответил Адам. Я представила, как он равнодушно пожимает плечами. Эльза хранила молчание. — Вечером.

— Ревнивая оказалась, — выплюнула Эльза.

— Уж не ревнивее твоего мужа, — ответил мужчина. — Уходим. Руки ему свяжи!

Снова грохот, шум борьбы. Я гадала, кому из знакомых мне людей сейчас делают больно. В то время, пока я отсиживаюсь в относительно безопасной темноте, вновь захлопали двери.

— А деньги? — вдруг спросил Алик. Почти все вышли, стало тихо, и голос его звучал так чётко, словно я стояла за его спиной. — Вы обещали деньги.

— Если обещал, значит, будут, — хмыкнул мужчина. — И рот на замке держи, а то снова наведаемся.

— Да, конечно, — невнятно ответил Алик.

Снова шаги — и тишина. Я прислушалась, пытаясь услышать шум отъезжающих машин, но ничего расслышать не сумела. Достала телефон — надо вызвать полицию, быть может, их спасут, вырвут из рук этих людей, но связь внизу не ловила. Надо было подниматься наверх, но идти было страшно. Всплеск смелости, когда я бежала по сугробам, стремясь спасти Адама, поступок, ничего не принесший, уже сошёл на нет, и теперь я элементарно трусила. Минута текла за минутой. Наконец я поднялась, потолок был низкий, приходилось склонять голову, потянулась к люку и чуть приоткрыла его. Явственно потянуло дымом.

— Проклятье, — выругалась я и откинула крышку люка.

Дым клубами вырывался из прихожей и плыл по кухне. Внизу ещё можно было дышать, но чтобы идти, мне пришлось замотать лицо шарфом. Слышался треск огня. На кухне был страшный беспорядок, на полу валялась битая посуда, стулья. Капли крови, вереницей ведущие в коридор, надеюсь, это не Адама…и не Алика. Я все же не могла желать ему зла. Я шагнула в коридор и тут же отшатнулась. В сенях бушевал открытый огонь, он пылал нестерпимым жаром, едким, колючим дымом. Вернувшись на кухню, я подошла к окну, подергала решётки на окне — намертво. Я почувствовала подступающую панику — кухня, наполненная дымом, оказалась самой настоящей ловушкой.

— Главное, не паниковать, — громко сказала я, чувствуя, что совет опоздал.

Решительным шагом пошла к коридору, огонь рычал все громче, все сильнее становился жар. Закутав все лицо полностью и прижавшись к стене, медленно, гораздо медленнее, чем мне хотелось, я двинулась к лестнице. Огонь уже облизывал нижние ступени, робко, но уже входя во вкус. Я перепрыгнула сразу через три, но штанина все равно загорелась. Пока я скакала наверху лестничной площадки, сбивая огонь, лестница занялась уже до середины, а от дыма я не видела дальше вытянутой руки. Я прошла коротким коридором между двумя спальнями, той, что делила я с Адамом, и той, что Эльза…тоже делила с Адамом. Он заканчивался высоким узким окном. На втором этаже решёток не было. Я открыла окно, по пояс вывалилась наружу, вдыхая чистый воздух и кашляя. Внизу был внушительных размеров сугроб, за посадку можно не переживать.

Поддавшись импульсу я вернулась в комнату, нашарила на тумбе — свет уже не включался— блокнот с портретом Адама и закинула его в сумку. Потом уже вернулась к окну, перелезла через подоконник, замерла на мгновение и прыгнула. Снег набился в рот, в нос, запорошил глаза, им были полны все карманы, зато я могла дышать, это было непередаваемо прекрасно. Подобрала отлетевшую в сторону сумку, обошла дом.

От сеней уже почти ничего не осталось, огонь пожрал старое дерево, перекинулся на стены самого дома. В небо уходил столб чёрного в ночи дыма. От соседних домов уже бежали люди, я не хотела встречаться с ними, обсуждать произошедшее, поэтому покинула дачу той же тропой, по которой бежала недавно спасать Адама. Пройдя несколько метров, остановилась, обернулась и бросила последний взгляд на горящий домик, прощаясь с ним. Он подарил мне столько же горести, сколько и сладости, но все равно, мне было грустно, что его не станет, старого скрипучего дома, свидетеля наших с Адамом ночей.

Отблески разгоревшегося пожара ещё долго освещали мне путь. По мере приближения к трассе, а следовательно, и к городу, наваливалась апатия, хотя ещё вчера я так об этом мечтала. Дорога была хорошо почищена от снега, но тротуара предусмотрено не было, по обочинам навалено снега. Я шла прямо по асфальту, когда мимо пролетали машины, я отступала в сугроб. Устав идти, я достала телефон, но увидела, что трещина, которая и раньше украшала экран, теперь углубилась, и сенсор не реагировал на прикосновения. Выругавшись, я выбросила его в снег и сама же на него присела. Огляделась по сторонам и лишь сейчас поняла, что иду в противоположную от города сторону.

Протяжно взвизгнув тормозами, рядом со мной остановилась длинная фура. Дверь водителя открылась.

— Девушка, вы куда едете?

— А вы куда?

Он ехал в мой родной город. Я подумала — сколько я там не была? Полтора года? Два?

— Это судьба! — крикнула я водителю.

С трудом залезла в высокую кабину. От меня все ещё пахло гарью и дымом, я сейчас только стерла полоску сажи с руки, у меня обгорела штанина снизу. Но водитель, его звали Василием, не задавал вопросов.

— Кофе будешь? — он протянул мне термос. Я приняла его с благодарностью.

Долго, и даже с удовольствием слушала рассказы о его жизни, семье, о единственной пока и нежно любимой внучке Верочке. Смотрела на пролетающие в темноте дорожные знаки, столбы, кафе. Когда голова стала клониться, перелезла на лежак за сиденьями и под монотонный рев мотора, лёгкое укачивание, тихое бормотание радио уснула мгновенно. А проснувшись, все так же пила кофе с пирожками и смеялась над рассказами про Верочку. И ни о чем не думала, совершенно.

Во второй половине дня мы въехали в мой родной город. Потянулись пригороды, показались высокие чадящие трубы завода, в котором всю жизнь проработал мой отец.

— Дальше не поеду, — сказал Василий, заезжая на большую стоянку для фур.

— Хорошо. Давайте, я вам заплачу, — я полезла в сумку за деньгами, но Василий решительно отказался.

— До свидания, — улыбнулась я.

И повернулась лицом к своему родному городу, который за последние годы успел стать чужим. Дошла до остановки, села на маршрутку и поехала домой.

В подъезде мне никто не встретился, и слава богу, я выглядела не самым лучшим образом. Позвонила в дверь и стала ждать. Заскрежетал ключ в замке, дверь распахнулась.

— Женя! Боже мой! Андрей, Женя приехала!

Мама увидела все: и прожженную штанину, и измученный вид, и тоску в глазах — но не задала ни вопроса. Через час, чистая и сытая, я сидела в своей комнате, в своём старом халате, смотрела на постеры, которыми были обклеены стены. Мои маленькие племянницы украсили их наклейками фей и пони, но так было даже милее. И впервые за последние часы позволила себе думать. Что делать дальше? Как не думать об Адаме? Как пережить предательство Алика? Жив ли Адам? Но, как я поняла, Эльза была хорошо знакома с преследователями, по крайней мере, они знали её мужа…Господи, чем дальше, тем хуже. Тихонько вошла мама, села возле меня на постели. Почему-то я никогда не была особенно близка с ней, но сейчас почувствовала настоятельную потребность выплакаться, прижаться…Больше мне плакаться было некому.

— Алик? — спросила мама, поглаживая меня по плечу.

— Нет…Алик все…совсем.

— Переболела, значит, — вздохнула мама. — Слава богу. Твоя любовь меня пугала. Нельзя так любить мужчин, от этого они совершенно наглеют.

Хотелось бы мне сказать, что поздно. Что я не умею жить просто так, сама по себе. Что я слабая, что мне нужен мужчина, который бы меня защищал. Что не умею, не хочу быть сильной.

— Надо быть сильнее, — продолжила мама, словно прочитав мои мысли. — Пожить немного просто для себя, не съедая поедом, анализируя каждый свой шаг, не смотреть постоянно на телефон, ожидая звонка. Просто жить. Понимаешь?

— Не знаю, — засмеялась я. — Никогда не пробовала. Но я попытаюсь, честно.

Дни тянулись спокойно, я много ела, гуляла, читала. Но ночами возвращались сны, они преследовали меня. В них не было никакой логики, события и люди перемешивались и перевирались, но в итоге получалось одно — я остаюсь в горящем доме. Все валят в будущее, прекрасное или нет, а я топчусь на одном месте. Снова вдыхаю горячий воздух, в панике дергаю решётки на окнах, бегу по горящей лестнице. И снились глаза Адама постоянно, каждую ночь. Такие глубокие, что казалось, дна нет вовсе, такие спокойные, а где-то в глубине их прячется глубоко закамуфлированное равнодушием зло.

В пятницу вечером приехал брат. Поздоровался со мной весьма небрежно — он всегда считал меня бестолковой, ни на что не годной — и оставил своих дочерей, двух малышек шести и четырёх лет.

— Хотим выспаться раз в неделю, — пожал он плечами. — Марина устаёт, ей скоро рожать. Сына!

— Поздравляю, — промямлила я. Даже не знала, что его жена беременна. Или мама говорила мне, а я, занятая своими переживаниями, просто не запомнила.

— А ты как? Не нашла мужа?

— Нет.

— Ну ты всё-таки роди, хоть для себя. Сколько тебе уж, двадцать семь? Пора уже, пора.

— Двадцать восемь, — процедила я.

В общем, я почувствовала себя лишней. Провела вечер с племянницами, которые и впрямь были очень забавны и вызывали самые тёплые чувства, и засобиралась домой. Наверное, Эльза с Адамом наигрались в прятки, а Ярику уже надоело сидеть у моего дома.

— Неееет, неееет, — ныли Анюта и Дашка, цепляясь за мои ноги в прихожей. — Не уезжааааай.

В тот самый момент, когда они поняли, что тётя одним огрызком карандаша может нарисовать самую настоящую принцессу, мой авторитет в их глазах вырос в разы, и отпускать они меня не хотели.

— Может, ещё на несколько дней останешься? — поддержала девочек мама.

— Нет, — сказала я. — Домой хочу.

Сказала и поняла, что на самом деле соскучилась по своей квартирке, по её гулкому одиночеству, по тишине. Поцеловала маму, попрощалась с папой, расцепила маленькие пальчики и ушла. Пусть родные и не понимали моей жизни, все-таки она моя, другой я не знаю. И уезжая из города, в котором родилась, поняла, что он перестал быть родным. Вообще, я чувствовала непонятную лёгкость, словно ничего меня не держало, словно я могла следовать туда, куда хочу. Но вот понять, куда именно хочется, это уже проблема. Поэтому ноги вели меня туда, куда привыкли — домой.

Уже в междугороднем автобусе, на сиденье с неудобной спинкой, которая не позволяла удобно устроить голову, я, поддавшись настойчивому желанию, вдруг полезла в сумку, достала блокнот, в который ни разу за последние дни не заглянула, и с опаской его открыла. Он раскрылся сразу на той страничке, на которой я и рисовала Адама. От неожиданности я вдруг испугалась и даже закрыла глаза. Потом приоткрыла один, осторожно, будто подглядываю. Ничего не случилось, ничего и не могло случиться. Все так же неспеша ехал вперёд длинный автобус, оставляя позади километры и неуклонно везя меня к цели. Сосед по сиденью тихонько похрапывал, склонив голову, спереди автобуса доносилось монотонное пение маленького ребёнка. Я накрыла лицо Адама ладонью, пряча от самой себя, от окружающих. Но никто на него не покушался, я убрала руку.

Он был именно таким, каким я его запомнила. Отстранённый взгляд, смотрящий словно вглубь себя, точеные черты. Такой близкий, такой бесконечно далёкий. Интересно, на что я рассчитывала, собравшись в новогоднюю ночь начать новую жизнь? Идя рука об руку с совершенно незнакомым человеком, притворившись той, которой не являюсь, бросив все, что имела? Я вздохнула, закрыла блокнот и спрятала его на самое дно сумки.

От вокзала я поехала на такси. Вышла у своего подъезда и огляделась вокруг в поисках машины, в которой мог бы прятаться Ярик и ему подобные. И с огорчением констатировала факт — я не узнаю ни одной припаркованной машины, ранее я просто не обращала на них внимания. Так что, какая может принадлежать соседу, а какая наблюдателю, осталось для меня тайной. Ну и ладно, мне все равно надоело прятаться.

Мой почтовый ящик был полон. Я вытащила из него несколько конвертов, коммунальные счета, кипу рекламных листовок. Села прямо на ступени лестницы и принялась сортировать почту. Реклама в одну кучу, конверты и прочие нужности в другую.

— Привет, — надо мной стоял сосед сверху, я даже не знала, как его зовут, и с любопытством меня разглядывал. — Что делаешь?

— Жизнь новую начинаю, — чуть подумав, серьёзно ответила я.

— Новая жизнь, это круто. Будет нужен совет — обращайся. Я новую жизнь начинаю каждый понедельник и примерно так же часто бросаю курить. Меня Саша зовут.

— Ев…гения, Женя, — улыбнувшись и чуть не назвавшись Евой, ответила я.

Мое внимание привлёк неподписанный белый конверт, он даже не был заклеен. Сосед, попрощавшись, вышел из подъезда. Я заглянула внутрь конверта — лишь одна короткая записка. «Адам не приходил к тебе? Он снова пропал. Позвони мне. Эльза». И номер телефона. Я не стала даже смотреть на цифры, боясь ненароком их запомнить, и порвала записку на мелкие кусочки. Новая жизнь не приемлет оглядок в прошлое. Быстро, не давая себе времени на раздумья. Клочки бумаги развеяла прямо на лестничной площадке, надеюсь, меня не поймает уборщица. И обманывая себя, притворяясь, что нисколько не жалею порвав единственную ниточку ведущую к Адаму, потянулась за следующим конвертом. Он был солиден на вид — из нарочито грубой, желтой бумаги с тиснеными на ней буквами. Оно было из издательства, я уже получала такие, в них всегда был отказ, моя глупая детская история никого не интересовала. Поэтому вскрыла конверт без какого-либо трепета. Но новая жизнь начиналась с сюрпризов. Меня приглашали для заключения контракта — книга выйдет в печать, выйдет с моими иллюстрациями и с моей подписью. Представитель издательства обеспокоен тем, что я не отвечаю на телефонные звонки и электронные письма.

— Волнуюсь ли я? — спросила я вслух, немного испугавшись своего голоса. И тут же ответила: — Нисколько. Рада ли я? Наверно…

Я поднялась со ступеней и медленным шагом пошла к себе, в свою квартиру. Та встретила меня привычной тишиной, она не догадывалась, что мне, а следовательно, и ей предстоит начать новую жизнь. Без мужчин, без предательства, без вопросов, на которые нет ответов.

— Ну что же, начнём.

Я взяла ручку, так и лежащую в коробочке на подоконнике, и выполнила свою давешнюю мечту — открыла окно и выбросила её, широко размахнувшись. Она, сверкнув на солнце золоченым бантом, приземлилась посреди тротуара. Все, дальнейшая её судьба меня не интересует. Закрыла окно и улыбнулась.

— Вот и начали.