Вторая попытка

Девятнадцатая глава

Я прислушалась к себе. Удивилась ли я? И поняла — нет. Подсознательно я ожидала пакости именно со стороны Эльзы. Конкретно с тех пор, как узнала о документах, и вообще с момента появления Эльзы в моей жизни. Сама виновница всех моих бед была вполне в себе уверена. Привычно выглядела на все сто, украшения поблескивали камнями, отражая свет, в тонких пальцах вилка, которая лишь терзает великолепное содержимое тарелки, превращая ее в пёстрое месиво. Перевела взгляд на её мужа — тот потенциальным покойником не выглядел, пожалуй, Эльза поспешила его к ним причислять. Такие держатся за жизнь бульдожьей хваткой и просто так не выпустят. Супруги не говорили между собой, над столом висела напряженная, гнетущая тишина, лишь приборы звякали о фарфор. Наконец, словно не выдержав, Эльза бросила взгляд на мужа, исподтишка, изучающий. Словно она сама не знала, чего от него ожидать, и опасалась. Поняв, что я её застукала за этим подглядыванием, подмигнула мне, подначивая и одновременно успокаивая.

— Как тебе в нашем милом семейном склепе? — спросила Эльза, отталкивая от себя тарелку. Она даже не притронулась к пище, лишь раскромсала её, смяла. — Игоречек удивительно гостеприимен, не находишь?

— Нахожу, — ровно ответила я и уткнулась взглядом в тарелку, чувствуя себя неловко, будто свидетелем при грязной семейной ссоре, которой, впрочем, не было и в помине.

Эльза закурила, Игорь поморщился.

— Может, ты не будешь курить за столом? Если ты не заметила, у нас гостья.

— Пожалуй, и впрямь не буду, — она смяла сигарету, встала. — Женька, ты заходи ещё, я буду рада. Если тебя, конечно, вообще выпустят.

— Эльза!

Эльза, не прислушиваясь к мужскому окрику, вышла из столовой. Её бедра сексуально покачивались, наверное, она даже не прилагала никаких усилий для того, чтобы приковывать мужские взгляды, и этот дар дался ей вместе с красотой. Вот так, одним все, другим ничего. Игорь меня пугал, хотя бы тем, что от него зависела моя судьба, но сейчас, когда ушла Эльза, мне стало легче дышать. И я решилась обратиться с вопросом.

— Полагаю, вы пригласили меня к обеду не для того, чтобы я полюбовалась вашей семейной идиллией?

Игорь улыбнулся, показав не по возрасту белоснежные зубы. Ребёнок во мне шевельнулся, поддерживая. Из тарелки Эльзы к потолку поднималась тонкая сизая струйка дыма, тлела не затушенная толком сигарета. Игорь молчал.

— Зачем вы меня здесь держите?

— Вереш, — ответил Игорь, поднялся из-за стола, подошёл к окну, остановился, любуясь весенним садом.

— Вереш? — переспросила я.

— Вы даже фамилии его не знаете? — усмехнулся Игорь. — Адам мне нужен. Эльза отчего-то решила, что он за вами придёт. А я признаю, бывает, что в её глупую головку порой приходят недурные мысли.

— Эльза бегает вокруг меня полгода. А толку?

— Но сейчас-то обстоятельства изменились, — он указал на мой живот. — Вереш и раньше был нестабильным, а сейчас и вовсе умом тронулся. И житья он вам не даст. Как и Эльза. Но этот вопрос я решу. Только поживите немножко. Порисуйте свои картинки, почитайте книжки…

— Мне скоро на УЗИ, — сказала я, понимая, что глупо, наивно просить. — Вы меня на него не отпустите?

— Милая, чтоб вы подняли шум, что вас похитили? И потом, посмотрите на меня, — он развел руками, показываясь во всей красе. — Рожден пьющей мамкой безо всяких УЗИ, и какой красавец получился… Отпущу потом, когда дело будет сделано, и документы, которые моя женушка неосмотрительно у меня свистнула, ко мне вернутся.

— Так вы все про неё знаете?

— Конечно. И бегает она здесь до тех пор, пока все не вернётся на круги своя.

Я почему-то то побоялась спросить, что останется с Эльзой, когда документы вернутся. И когда Адама…поймают. И что будет со мной, когда все завершится. Но Игорь все понял по моему встревоженному лицу.

— Женечка, дорогая, я же не маньяк, чтобы всех налево и направо убивать. Тем более женщину, тем более беременную, даже если это ребёнок этого ублюдка. Купим вам квартиру подальше отсюда, и рожайте на здоровье. Демография у нас в приоритете! Я сам отлучусь, а вы с Эльзочкой тут ждите своего возлюбленного. Я надеюсь, что хоть одна из пары девиц его явиться-таки вынудит.

Поняв, что ничего больше не узнаю, я вышла из столовой. Мой провожатый довел меня до комнаты и запер дверь. Я снова осталась одна. И боялась, и ждала момента, когда ко мне придёт Эльза, но она не появлялась. Прошло ещё два дня, календаря мне не предоставили, делать нарубки на стене, подобно Робинзону, я не догадалась и поэтому только примерно предполагала, какое сегодня число.

Зацвели яблони. Их в этом саду были сотни. Просыпаясь по утрам, я спешила открыть окно, и пьянящий весенний дурман заполнял комнату. Я пыталась рисовать великолепие, творящееся у стен дома, и тогда на бумаге появлялось настоящее море из бело-розовых лепестков, оно волновалось, изгибалось, поднимаясь кронами деревьев, опадало — словно штормило. Аппетит у меня пропал, что неудивительно. Я была заперта, мне некуда было девать энергию, единственные движения, которые я делала — ходила из угла в угол по выделенной мне комнате или водила карандашом либо кистью по бумаге. Запас бумаги подходил к концу.

Именно из-за отсутствия аппетита я не придала значения тому, что в обычное время, восемь утра, поднос с завтраком не принесли. Я приняла душ, порисовала, уснула. Потом почувствовала жажду, потянулась к столику, на который мне любезно приносили напитки — он был пуст. Солнце было высоко в небе, следовательно, наступило, а быть может уже прошло время обеда. Неужели про меня забыли?

— Ээй, есть кто-нибудь живой? — позвала я. Затем постучала. Сначала робко, потом громче. Подергала за ручку, пнула пару раз дверь.

С последним пинком перестаралась, живот напрягся, твердея.

— Все хорошо, не бойся, ты-то в домике, — сказала я животу.

Легла, постаралась расслабиться, обе руки положила на уже значительно выдающийся вверх живот. Не было боли, был дискомфорт, понимание неправильности происходящего. Казалось, я сама физически чувствую, как ребёнку тесно внутри. Он несколько раз чувствительно толкнулся, усугубляя спазм, а потом затих. А быть может он, как и я, попытался расслабиться, понимая, что от этого многое зависит.

Текли минуты, ветер, залетающий в окно играл лёгкими шторами. Живот ещё не раз сжался, но затем пришёл в норму, то есть в обычное, уже привычное мне состояние упругого шарика с шевелящимся в нем ребёнком.

— Вот, видишь, какие мы молодцы.

Ребёнок ответил толчком. Очень хотелось пить, но вставать я боялась. Не хотелось признаваться себе, но этот спазм меня очень напугал. Выждав ещё, наверное, полчаса, я всё-таки встала и, осторожно ступая, словно по битому стеклу, прошла в ванную. Попила воды прямо из под крана и легла обратно. Наступил вечер — ко мне никто не пришёл. Медленно наплывала темнота, окрашивая комнату в серые, а потом и чёрные тона. Я прислушивалась — в доме абсолютная тишина. Я вспомнила слова Эльзы про склеп и поежилась. Сейчас я была бы рада её компании. Я бы Алика встретила с распростёртыми объятиями. Да что там говорить, даже Вику. При условии, что она не легла бы рядом со мной ждать у моря погоды, выпятив к потолку гигантский живот. А Адам…не так нужны ему его девицы, как рассчитывает на это Игорь. Или он сейчас совсем далеко, где-нибудь на берегу моря, лежит в шезлонге, ветер треплет его отросшие, начавшиеся виться на концах волосы, глаза прикрыты, на губах играет лёгкая полуулыбка. И не вспоминает обо мне, и не думает, наверное, что я сейчас лежу одна, запертая в брошенном всеми доме, боюсь пошевелиться, что бы не навредить растущему в утробе ребёнку, слушаю урчание своего желудка и с тоской вспоминаю овсянку, от которой вчера отказалась.

Утро, которого я так ждала, не принесло перемен. Про меня никто не вспомнил, никто ко мне не пришёл.

— Есть здесь кто-нибудь!

Я кричала в открытое окно. Кричала долго, сорвала голос. Сначала просила, потом проклинала. Но за окном было лишь море лепестков, и единственным слышимым звуком было гудение пчел в этом нектарном изобилии. Я не собиралась плакать, честно, не собиралась. Но заплакала. Живот снова сжался, буквально затвердел на глазах. Поскуливая от страха, я прошла к постели и осторожно на неё легла. Расслабиться, главное — расслабиться, вчера же помогло. От голода я за два дня не умру, а обезвоживание мне не грозит.

У меня осталось три белоснежных листа бумаги. Серый карандаш, который я так ценила и берегла, превратился в огрызок. Не знаю, хотелось ли мне рисовать. Если бы я нашла в себе силы встать, взять бумагу и этот огрызок карандаша, я бы, пожалуй, нарисовала глаза Адама, которые заколдовали, лишили меня и без того скудного ума. А потом я изорвала бы бумагу в клочья, бросила на пол и сплясала бы на них, содрогаясь и бессвязно крича. Да, я сошла с ума. Сейчас я ненавидела Адама, пожалуй, с такой же силой, с которой совсем недавно любила. Ненавидела Эльзу, ненавидела Алика, ненавидела всех, кто был за стенами моей тюрьмы и не находил в себе сил или желания меня спасти.

Иногда я вспоминала про Сашку. А вдруг он заметит долгое отсутствие соседки и забьет тревогу? Но тут же одергивала себя — я слишком долго его избегала, наверное, он не считает себя вправе, а быть может, даже не думает… начинала жалеть, что так редко звонила маме. Вот она бы… Словом, я перебирала все, даже самые безумные варианты.

Прикидывала расстояние до асфальта. Дом был высоким, и до желанной земли было очень далеко. Сплести веревку из простынь? Некоторое время я думала об этом всерьёз, а потом вспоминала спазм и страх и понимала, если я и спущусь вниз, то наверняка одна. Ребёнок вряд ли выдержит прыжка или падения. Я была в западне.

Перебрав сотни вариантов спасения и решив, что уж хоть один из них обязан воплотиться в жизнь, а быть может, про меня просто вспомнят и дом перестанет быть склепом, я уснула. Проснулась в сумерках, прошёл дождь, я не закрыла окно, и теперь комната была полна вечерней прохлады и сырости, я замерзла. Прислушалась к дому — тишина. Затем к себе. Ребёнок затих, наверное, спит. Живот тянет, но слегка, терпимо. Куда сильнее страдает мой пустой второй день желудок. Я вновь вернулась мыслями к плану с веревкой из простыней. Когда я поднялась, меня чуть качнуло — голод сказывался. Валить надо отсюда, валить. На простыне темнело пятно. Я, поскуливая от ужаса, включила свет, пригляделась — так и есть. Кровь. Небольшое, подсохшее уже пятно, которому здесь было не место. Паника охватила меня мгновенно. Я сдернула халат, да, пятна и на нем, высохшие уже следы крови на бедрах. Живот снова перехватило спазмом. Ужас рвался из меня каким-то нелепым, визгливым криком, унять который не было никакой возможности. Я прошла в ванную, дрожащими руками пустила воду в душе, сполоснулась. Свежей крови не было, это чуть меня успокоило. В многочисленных шкафчиках ванной нашлись прокладки. На данный момент я сделала все, что могла. Попив воды, чтобы хоть как то утолить голод, я вернулась в комнату. Свернула испачканную простыню, закрыла окно и легла, не выключив свет, яркий свет успокаивал. Положила обе руки на живот. Никакого движения.

И именно сейчас, в этот момент я поняла, что хочу его. Ни какого-то гипотетического ребёнка, а именно этого, который сейчас во мне. И не потому, что так получилось, что залетела, а потому что — люблю. Осознание этого факта навалилось вместе с отчаянием. Почему до меня все доходит так поздно?

— Эй, малыш, — позвала я. И потом уже громче: — Ну, дай маме знать, что с тобой все хорошо. Мама волнуется…

Я впервые сознательно назвала себя мамой. Тишина в доме, тишина во мне, даже желудок сдался и обречённо замолчал. Только сердце бешено тук-тук, тук-тук…так громко, что оглушает, и удивительно, ну как никто не услышит этого громогласного стука, не придёт, не спасёт? Я ждала шевелений ребёнка долго, так долго, что уснула. А когда проснулась, все было также. Новое пятно крови на постели, протекла, несмотря на прокладку, а малыш молчит, не шевелится совсем…

Глаза застилали слёзы. Ну почему же все так паршиво, почему не может быть так, как у обычных, нормальных людей? Я у меня есть две простыни, обе помеченные моей кровью. Я смогу сделать веревку.

Каждую из простыней я распорола надвое, и связала так крепко, насколько позволили мои ослабшие руки. Шевелить пальцами мне было сложно, в ушах тонко звенело — я пила одну лишь воду уже третий день. А когда веревка была готова, отчаяние накатило с ещё большей силой. Только сейчас я поняла, что её некуда привязать. Кровать была слишком далеко от окна, и она была дурацкой — деревянный параллелепипед, без ножек или витых спинок. Лаконичное дерево, удобный матрас. Батареи как таковой тоже не было — пластины отопления были утоплены в стену, я сломала все ногти, пытаясь добраться до трубы, которая там, в глубине, наверняка была. Лёгкий комод или столик не годятся. До ванной слишком далеко, мне не связать такой веревки, материалов не хватит… А потом вспоминала, что там, за садом еще и высокий забор…В общем бельё я испортила зря. Зато в нелепых хлопотах прошёл почти весь день, порой я даже забывала о том, насколько голодна. Пыталась вспомнить, а шевелился ли ребёнок в течение дня — и не могла.

Схватки — если это были они, периодически происходили. Я замирала и пыталась расслабиться. Они проходили, но не сразу, истрепав все нервы. Сейчас я лежала и глядела в потолок. Руки гладили живот, стараясь добиться от него отклика, причём я делала это неосознанно, уже по привычке. Рано, говорила я. Совсем рано, никуда не годится. Сиди внутри, до самого сентября, ну куда нам спешить?

— Сынок? — позвала я. Безрезультатно.

За окном мне почудилось движение. Я повернула голову — рыжий кот сидит на подоконнике. Тот самый, изображение которого у меня уже есть.

— Привет, — поздоровалась я.

Кот вальяжно потянулся всем своим холеным телом. Затем спрыгнул с подоконника в комнату, огляделся. Судя по всему, он нисколько не боялся, наверное, это его дом. Да и где ему ещё жить, такому толстому, не в лесу же. А кот тем временем запрыгнул на постель, потыкался лицом в мои руки, лежащие на животе. Мол, сколько можно себя-то гладить, если я пришёл? Я засмеялась, отняла одну руку, приглашая. Кот, тяжёлый, тёплый, лег прямо на мой живот, я поерзала, устраиваясь поудобнее, и погладила рыжего наглеца. Тот замурлыкал от удовольствия и тихонько выпустил когти в ткань футболки, скрывающей живот, чуть царапая кожу.

— Вот наглый, — восхитилась я.

Я была рада хоть такой компании. Накатило умиротворение. На мне лежал тёплый кот, он мял мой живот лапками и с упоением мурчал, на меня светило солнце, заглядывающее в окно, яркое, весеннее. И на секунду я забыла о том, насколько все паршиво. Улыбнулась. И тут из глубин моего живота навстречу лапкам кота раздалось лёгкое движение. Я замерла, не веря себе самой. Но движение повторилось, на этот раз уже увереннее. Даже кот его почувствовал и навострил уши. Я снова засмеялась, но теперь уже от счастья. Ребёнок во мне жив. А как выбраться из этой передряги я ещё придумаю.

Мои пальцы перебирали длинную мягкую шерсть кота. Наткнулись на ошейник. Да, кот явно был домашним.

— Спасешь меня ещё раз?

Кот зевнул. На кусочке бумаги ненавистным серым карандашом я написала записку. Не стала даже перечитывать, ибо содержание было очень похоже на бред душевно больной. И когда кот ушёл, он унес мою записку, свёрнутую трубочкой и прикрепленную к ошейнику с собой.

Наступила ночь. Я уже сбилась со счёту какая. Сегодня я спала без света. Точнее не спала, а просто лежала и смотрела в серый в темноте потолок. Ребёнок слегка шевелился, это радовало. Но промеж моих бедер было сыро. Я знала, что это кровь. Знала и боялась встать, а вдруг спровоцирую ещё большее кровотечение? И боялась увидеть её, такую алую, яркую. Словно, если я не буду обращать внимания на проблему, она рассосется сама собой. А темнота успешно помогала мне лгать самой себе. Я думала о рыжем коте. Вернулся ли он к своему хозяину? Заметил ли тот мой бред, излитый на бумагу? Поверил ли в него?

Где-то далеко в глубинах тёмного пустого дома что-то гулко грохнуло. Шум растворился, словно его и не было, и на мгновение я испугалась, а вдруг и правда галлюцинации на почве стресса и истощения? Но звук повторился, еле слышный, далекий, но такой желанный, говорящий о том, что я в этом склепе не одна.