Вторая попытка

Четырнадцатая глава

Эльза пьяно захохотала, облив себя коньяком. Она смеялась и не могла остановиться, в её смехе слышалось безумие. Я испуганно попятилась и уперлась спиной в стену. И прикидывала варианты — что делать, если эта пьяная и на голову больная женщина на меня бросится? Но она перестала смеяться так же резко, как и начала — будто споткнулась и замолчала. Посмотрела на бокал в своих руках. Несмотря на то, что она порядком вылила на свои брюки, обтягивающие идеальные попку и ножки, как вторая кожа, в нем ещё плескалось на дне. Выпила, зажмурилась. А когда открыла глаза, в них не было ни капли смеха — они до краев были полны безумным страхом.

— Женя, он нужен мне… у меня больше нет сил на браваду, я не знаю, как мне быть, куда мне идти… — она затихла, словно прислушиваясь сама к себе. — Мне бы машину времени. Нет у тебя? Жаааль, жаль…вернулась бы назад, лет двенадцати мне бы хватило. А там можно жить заново, рожать детей, мечтать, не совершать ошибок…

— Сделанного не воротишь, — пожала плечами я. Эльза вскинула на меня глаза. — Может, начав снова, ты пошла бы по тому же пути.

— А все хреновы деньги, гори оно синим пламенем. Я была слишком красива, а Адам слишком нищ… Женька, ты знаешь, что такое бедность?

— Я никогда не была богата.

— Это другое…Бедность — это когда жрать нечего. А жрать, знаешь, как хочется? Сначала жрать. Потом, когда ты начинаешь есть досыта, тебе хочется большего. Красиво одеваться, красиво жить. И тогда понимаешь, какое оружие вложила в тебя природа. И что красотой и отпадными сиськами и жопой можно неплохо воспользоваться. Вот только беда — красиво жить и не терять любимых у меня не получилось, нет… повезло тебе Жень, что ты страшненькая.

— Ну спасибо, — обиделась я. Схватила полотенце и стала вытирать разлитый на столе коньяк, демонстративно отставив бокал Эльзы в сторону.

— Да не дуйся ты. Ты другая. Вот и Адам так говорит — другая она. Не такая, как ты. А мне ведь тоже бывает обидно!

Она уронила голову на стол — я отстраненно успела порадоваться, что вытерла его, — и заплакала. Я вздохнула, видимо, на подходе следующая стадия. Знать бы ещё, сколько их впереди. Подошла к окну, выглядывая машину Эльзы, она была там. Слава богу, значит все же смогу от неё избавиться. Я достала и почистила мандаринку, выложила дольки на блюдечко и поставила на стол. Плечи Эльзы все так же содрогались от плача.

— Я не буду тебя жалеть, — громко сказала я. — Ты мне надоела.

— Я всем надоела, — ответила она, выпрямившись и вытерев слёзы. Даже заплаканной она была красива, недовольно отметила я. — Наливай што ли. Это что, мне мандарин?

— Ешь, в нем витамин С, — и подлила ей коньяка, который к слову уже грозил закончиться, а Эльза падать ещё и не думала.

Она задумчиво съела одну дольку, выпила весь бокал залпом. Затем закурила свою длинную сигарету, сделала три жадных затяжки и смяла окурок прямо в блюдце с мандарином. Я снова промолчала, я что угодно была готова стерпеть, лишь бы она уже убралась, а выталкивать её силой не вариант, совсем не вариант. Коньяка в бутылке было уже на дне, я вылила последнее. Эльза снова курила, и дым работал не хуже алкоголя — она пьянела на глазах. По кухне плыли сизые клубы, я приоткрыла форточку.

— Умирать-то как не хочется, — протянула Эльза, сминая очередной бычок. — Какой бы не была паршивой жизнь. Тем более в рай меня не пустят, факт. Хотя, что я там потеряла, если и Адам будет в аду?

— Допивай, — нетерпеливо попросила я, надеясь на чудо.

Она послушно подняла бокал, посмотрела на него медля.

— Следуй за своими мечтами, Женька, — я уже готова была рычать от нетерпения, она меня достала. Отхлебнула через силу, но всё-таки выпила давясь. И наконец упала на стол. Готова.

Я обулась и выбежала на улицу. Наклонилась, пытаясь заглянуть в салон чёрной машины, постучала в окошко. Стекло медленно поползло вниз.

— Готова к транспортировке, можете забирать.

Мы с Вадимом молча поднялись наверх. Он легко, словно пушинку поднял Эльзу на руки. Та открыла глаза и бездумно посмотрела в потолок.

— Кто-то из нас умрёт, — задумчиво произнесла, почти прошептала она. — И очень надеюсь, что не я…Женька, скажи Адаму, чтобы он спас меня, он же меня любит, я знаю, не может не любить, я столько лет была его жизнью. Хотя нет, скажи, пусть убегает, прячется, пусть сдохну я, я же никому не нужна…

Слова её сбились в неразборчивое бормотание, последние слова она уже говорила, закрыв глаза.

— Пока, — сказала я вслед Вадиму и заперла за ним дверь.

И чего меня так мучило одиночество? После часа в компании Эльзы оно просто прекрасно, хочется наслаждаться каждой его минутой. Однако, устранив беспорядок на кухне и вкусив сполна тишины, я заметалась. Веры Эльзе было ни на грош, наверняка Адаму ничего не грозит, но… я же видела его преследователей, они мне не приснились. Следовательно, угроза есть. Но мальчик он большой, пусть думает о себе сам. Но, несмотря на все доводы, перестать о нем думать я не могла.

На следующее утро я пошла на почту за своей книгой. Меня приглашали в издательство, но ехать не было никакого желания, и я сослалась на проблемы со здоровьем. Беременность — это в некотором роде тоже проблема… Мне прислали свежеотпечатанный, может, даже самый первый экземпляр моей книги. Хоть я убеждала себя, что нисколько не волнуюсь, даже пальцы дрожали, когда я, спрятавшись в своей квартирке, разворачивала бандероль. О, книга была прекрасна! Гладкие страницы, которых не касалась ещё рука человека, неповторимый запах свежей типографской краски, гладкий глянец бумаги…А мои картинки, мой Бобо выглядел на них таким ярким, таким живым! Я не удержалась и прочитала всю книгу заново, хотя и так помнила её наизусть, до последней запятой. Затем ещё полюбовалась иллюстрациями, порой проводя по ним пальцем, словно лаская. Это было восхитительно!

Этой эйфории мне хватило до вечера. А потом мной вновь завладела маета и беспокойство. Зима, будто опомнившись, решила оторваться в последние свои дни. С утра шёл снег, крупный, красивый, такой, что хотелось за кисть и рисовать. А после полудня поднялся ветер. Сначала робкий, неспешный, он подхватывал снег и мел его по земле. Затем вошёл во вкус и начал буянить. Завывал, толкал прохожих в спины, срывал плохо закрепленные вывески. Я подходила к окну и тревожно вглядывалась в происходящее. Соседнего дома к вечеру не было видно за пеленой ветра и снега, а перед нашим подъездом намело высокий сугроб, все припаркованные во дворе машины тоже замело с головой. Людей тоже словно ветром сдуло, никого. Меня потряхивало от волнения, я сама не могла найти объяснения своему поведению. Я то присаживалась на край кресла, то поднималась и кружила по маленькой комнате, натыкаясь на острые углы мебели. Было тихо, только ветер шумел, да грохотал лист обшивки на крыше подъезда. Время тоже тянулось так медленно, как назло. Столько волнений, столько тревог, столько мыслей, а только подкрадывается ночь.

Апофеозом моих страхов стало отключение света. Он вдруг моргнул и погас. Я осталась в почти кромешной темноте, лишь окна слабо серели. Страх захлестнул меня с головой, животный, дикий. Пусть я и была одна, но в моей прихожей последние дни всегда горел свет, в любое время суток. И я всегда могла выглянуть на улицу — город светится огнями. Сейчас не было ничего, словно я одна осталась во всем мире. Я попыталась найти свечи на кухне, но безуспешно. Свернулась калачиком на диване и уже готова была подвывать от страха. Или бежать наверх, к Сашке, чтобы не быть одной. Здравый смысл удерживал на месте — я боялась, что Саша решит, что это отличный повод перенести наши отношения в другую плоскость.

Я не заметила, как уснула. А когда проснулась, царила такая темнота, что я поморгала, не в силах понять, открыты ли мои глаза. Вскоре глаза привыкли, и темнота стала казаться мягкой, серой. Едва различая контуры мебели, чуть не упав, я дошла до включателя, щелкнула светом — ничего. Попила воды, которая уже успела чуть согреться в не работающем холодильнике, я выглянула в окно.

Ветер не утих, вовсе нет. Но он немного умерил пыл и уже не казался апокалиптическим. Дул занудно, на одной ноте, лишь порой захлебываясь своими порывами. Все было в снегу, намело сугробы, которые сгладили очертания, спрятали под собой все, что могло нарушить снежную гармонию. По тому, что ещё днём было дорогой, а теперь стало ровным полотном снега, шла одинокая цепочка следов. Свежих, ещё не заметенных. К моему подъезду. Я задохнулась от внезапной мысли, сделала шаг в прихожую… остановилась, сомневаясь в своей разумности. Прислушалась, но ничего кроме отдаленного завывания ветра и размеренного хода секундной стрелки в часах не услышала.

— Я сошла с ума, Эльза меня заразила, — прошептала я. Но мой дрожащий робкий голос меня не отрезвил.

Споткнувшись о тумбу, которую я ежедневно толкала туда-сюда, ушибив локоть, я добралась до входной двери. Встала, коснувшись её и остановившись в нерешительности. Затем, не давая себе более сомневаться и раздумывать, отперла замки и открыла дверь. Если в квартире было просто темно — в подъезде царила кромешная тьма. Я стояла на пороге своей квартиры и смотрела в темноту. Внезапно я почувствовала дуновение воздуха, закрыла глаза и почувствовала, как по спине бегут мурашки.

— Адам? — спросила я, не открывая глаз. Казалось, я так больше чувствую и могу уловить его дыхание.

Ногам стало холодно, я переступила и поежилась. Потекли томительные секунды. Я стояла, закрыв глаза, в распахнутых дверях квартиры и даже не чувствовала себя нелепо — темнота, она все скроет. Прикосновение — такое лёгкое, словно дуновение, к моей коже. Мурашки спохватились и побежали второй волной. Рука, касавшаяся меня, заскользила выше, от запястья, вверх, по ямке у локтя, по предплечью, леконько дотронулись до щеки в простой, короткой ласке.

— Тебя не должно быть здесь.

— Но я же тут.

— Я обещала, обещала, что никогда..

— Темно, — по его голосу, мне показалось, что он улыбается. — Никто не увидит. А я никому не расскажу.

На моих губах было его дыхание — так близко, невероятно близко. Я всхлипнула, сдаваясь, буквально толкнула себя вперёд, к нему. Даже не обратила внимания, что ударилась о него, главное — его губы под моими, я могу хвататься за него, срывать с него одежду, касаться кожи. Он был небрит, меня царапала щетина, но даже от этого я получала удовольствие.

— Детка, темно, конечно, но, может, войдем в квартиру?

Он легонько подхватил меня под попу, поднимая, я обхватила его руками, ногами повиснув, как обезьянка. Адам шагнул в квартиру, не замечая моего веса. Щелкнул, закрываясь, замок — вот теперь можно дать себе воли. Темнота, одна темнота, а на мне его руки, во мне он, что может быть прекраснее, удивительнее? А потом, когда все закончилось, когда не осталось ничего, кроме истомы в теле, лёгкой ломоты, приятной, не досаждающей, я лежала, держа его руку, и понимала, что опять не права. Что я слабая, ничтожество. Что этот мужчина мне настолько нужен, что я с лёгкостью переступила и через себя, и через свои без того нетвёрдые принципы. И что, если я не скажу стоп, все начнётся заново, это замкнутый круг. И я буду бегать, и обжигаться, и спотыкаться, и плакать, и грызть ногти, и ждать, снова и снова ждать.

— Уходи, — попросила я и почувствовала, как напряглась его рука в моей.

— Ты так этого хочешь?

— Просто это мне необходимо. Я не хочу…иметь с вами…тобой, ничего общего, — кроме ребенка, растущего в моей утробе, мысленно добавила я. — Если даже ты, даже ты Адам…тебе нельзя верить, зачем вообще все это?

— Это все глупая, ненужная сентиментальность.

— Ты трахал Эльзу, пока я спала в соседней комнате! — закричала я, разом теряя мнимое спокойствие. Села в постели, прижала к голой груди подушку, будто кто-то мог меня видеть в этой темноте.

— Без паники, я одеваюсь.

И правда, скрипнул диван, зашелестела одежда, подбираемая с пола. Я дрожала в ознобе без его рук, тепла. Ах, если бы все было по-другому!

— Эльза сказала, что кто-то из вас умрёт. Это все очередная её блажь? — решилась спросить я.

— Наверное, она умрёт, — я догадалась, что он пожимает плечами. — Но кто будет виноват в этом, кроме неё самой?

— Она сказала, ты можешь её спасти.

— Тебе так это важно? Она все ещё может изменить свою жизнь. Может, но не хочет. Укусила кусок не по размеру и пытается его проглотить. Я ей в этом не помощник. Закрой за мной.

— Ты изменился.

— Когда ты меня подобрала…как Черныша, я в некотором роде им и являлся. Но теперь я снова обретаю себя. Хотя мне этого очень не хочется.

Я пошла за ним, терзаясь самыми противоречивыми желаниями. С одной стороны ведь только позволить и он мой. Пусть на одну ночь. Зато уснуть, слушая его дыхание и проснуться, чувствуя его тепло. И тут же вспоминала его промеж бедер Эльзы, и вскипала, бурлила внутри чёрная ненависть. А потом сразу же вспоминала слова Эльзы, что он может умереть… проще было не думать вообще.

— Ты береги себя, — сказала уже в дверях, цепляясь за косяк, чтобы не вцепиться в него. — Уезжай. Сколько можно играть в кошки-мышки с Эльзой.

Он промолчал. В прихожей было так тихо и темно, что на мгновение я испугалась — а вдруг его уже нет, просто исчез? А я стою, говорю сама с собой…

— Ты…ты ещё придёшь? — не удержавшись, спросила я.

— Приглашаешь? — усмехнулся он.

И я услышала его удаляющиеся шаги.

— Тебя правда зовут Адам? — крикнула вслед.

— Да, ты угадала.

Постояла минуту, закрыла за ним дверь, пошла к окну. Прежние его следы уже замело, теперь он оставлял цепочку новых, но ведущих прочь от меня.

Бельё пахло им, я прижала к себе подушку и провалилась в сон без сновидений. А утром, когда проснулась, лампочки в люстре приветливо горели, словно и не было тёмной прошлой ночи. С полочки в ванной на меня смотрел тест с до сих пор различимыми четкими полосками. Вот и есть, зачем жить. Может, научиться вязать пинетки?

Днём мне позвонили в дверь. Я опасливо посмотрела в глазок — не Эльза ли? Её общества я переела. Но на меня смотрел совершенно незнакомый щуплый паренек.

— Кто?

— Служба доставки.

Я открыла. В руках у паренька был огромный букет нежно розовых пионов. Крупные цветы истончали тонкий аромат, пахли зелёным солнечным июнем, первой клубникой, счастьем.

— Спасибо…

— Распишитесь.

Я приняла букет, расписалась, с трудом удерживая его одной рукой. Подняв голову увидела Сашу, он спускался по лестнице и, увидев меня, приостановился. Взмахнул рукой, приветствуя, и грустно, проницательно улыбнулся. Я улыбнулась в ответ и закрыла дверь. В конверте записка. Всего два слова. «Никогда не поздно». Не поздно что? Любить? Прощать? Рожать в конце концов? Ненавидеть? Я отложила записку в сторону. Не буду думать. Буду наслаждаться заглянувшим на огонёк летом.

В ближайшие дни меня ждало несколько открытий. Первое — у меня растёт грудь. Конечно, она могла бы вырасти и пораньше, лет эдак на десять, но если словами Адама, то никогда не поздно. Я улыбнулась, раскладывая новое нижнее бельё. Теперь я примеривала эту фразу ко всему. Второе — я научилась быть одна и получать от этого удовольствие. Не ожидая, не прислушиваясь, наслаждаясь тишиной и своим обществом. А самое главное открытие меня ещё только ждало. Я как-то не задумывалась, кто в моём животе, какого пола, для меня главным было выносить и родить, не заглядывая в будущее. А теперь талончик УЗИ просто жег карман. Скоро, совсем скоро. Я вертелась перед зеркалом, смотрела на все ещё плоский живот и думала со страхом, боже, а вдруг их там двое?