Я, Хуан де Пареха

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой Мастер пишет мой портрет

В комнате, которую нам отвели под мастерскую, одно из окон выходило на север, и из него целый день лился ровный чистый свет. Мастер попросил меня одеться в самую что ни на есть будничную одежду, но дал один из своих кружевных воротников с острыми концами — чтобы он белел на чёрном фоне и оттенял тёмную кожу и волосы.

Поставив меня перед собой, Мастер велел глядеть прямо на него и набросить плащ так, чтобы он ниспадал с левого плеча. Это совсем не сложно. Дома, в Мадриде, мне иногда приходилось позировать для подмастерьев так долго и в таких неудобных положениях, что я падал от усталости уже к первому перерыву. Но сейчас я просто стоял, и это было легко. Зато с выражением лица пришлось помучиться. Мастер требовал, чтобы я смотрел на него как на незнакомца, на совсем чужого человека! Например, как на прохожего на улице. Он хотел видеть в моём взгляде одновременно и опаску, и сдержанность, и чувство собственного достоинства.

Мы работали упорно, подолгу, пока в мастерской хватало света. Вскоре я вполне приноровился к позе — Мастер лишь изредка движением руки просил меня развернуть голову чуть вправо или влево — и запомнил, что надо думать и чувствовать, чтобы на лице появилось нужное выражение.

Уже на второй день Мастер взялся за краски. После сеанса он, по обыкновению, закрывал холст: никто из его моделей не должен видеть свой портрет незаконченным. В конце четвертого дня Мастер подозвал меня к мольберту.

Я смотрел на холст, как в зеркало: сходство оказалось разительным, в этом Мастеру равных не было. Но дело не только в сходстве. Вся композиция выглядела удивительно гармонично, истинно испанский живописный стиль сочетался в ней с золотистым итальянским воздухом... он сиял вокруг головы, и даже кожа моя словно бы светилась. А ещё на портрете отражались мои мысли. Да-да! Мастеру удалось передать разом и то, что видит глаз, глядя на человека снаружи, и то, что происходит внутри. Как он это сделал, я не возьмусь объяснить, потому что это и есть истинное чудо.

— Мастер! Эта картина — лучшее из всего, что вы написали в жизни! И не потому, что это ваш Хуанико, а потому что это самое великое искусство! Я вижу себя и знаю, о чём я думаю.

Мастер отдал мне кисти.

— Я тоже доволен, — сказал он.

И всё.

Пока я готовил мыльный раствор и вымывал краску из кистей, шальная мысль, мелькнувшая у меня в голове несколько дней назад, постепенно обретала всё более ясные очертания.

Со слов Мастера я знал, что в Ватикане много интриг^{45}. Он не рассказывал о них подробно, но в Европе, да и в других частях света, вечно плетут интриги — об этом я слышал ещё в Мадриде. Люди-то везде одинаковы. Что до итальянцев, они всегда считали, будто художников, кроме них, в мире нет. Конечно, они недовольны, что понтифика будет писать какой-то испанец. Кстати, Мастер пока не получил от местной знати ни одного заказа. Я это отметил, и он наверняка тоже. Что ж, они одумаются! И очень скоро!

Как только мой портрет просох, я приступил к выполнению намеченного плана: раздобыл имена и адреса десятка римлян, которые покровительствовали художникам и скульпторам, и стал дожидаться, чтобы Мастер занялся своими делами и позволил мне выйти в город. И вот однажды утром я надёжно завернул портрет — а то не дай Бог запачкаю или испорчу по дороге! — и направился к дому герцога Понти. У парадного крыльца меня остановил ливрейный лакей и начал высокомерно выяснять, какое такое у меня дело. Я ответил, что хочу поговорить с самим герцогом по поручению дона Диего Родригеса де Сильва Веласкеса, художника, который выбран писать портрет Его Святейшества Папы Римского. Как я и ожидал, после такого представления двери передо мною открылись и меня незамедлительно провели к герцогу. Он полулежал в кресле, закрытый белой простыней по самый подбородок, и над ним колдовал парикмахер.

Я остановился на пороге.

Заметив меня, герцог крикнул:

— Эй, заходи! Какое поручение?

Но я выжидал. Лишь после того, как он подал цирюльнику знак удалиться, уселся повыше и обратил на меня сердитый взор, я произнёс:

— Ваша честь, я слышал, вы знаток живописи. Думаю, вам будет интересно взглянуть на этот портрет.

Быстро сняв покрывало, я поставил картину рядом с собой. Надо сказать, что оделся я в те же одежды, в которых позировал Мастеру, даже нацепил белый воротник.

Герцог ахнул.

— Клянусь Вакхом! — воскликнул он. — Вот это сходство!!!

— Эту работу Мастер Веласкес сделал на днях, для отдыха. Он — величайший портретист Европы.

Фыркнув и поморщившись, герцог поднялся с кресла.

— Вынужден с тобой согласиться, парень, — недовольно сказал он. — Как тебя зовут?

— Хуан де Пареха.

— Вот что, Хуан. Возьми-ка этот холст и покажи одному моему другу. Или нет, погоди! — Герцог вдруг откинул голову и раскатисто рассмеялся. — Сначала я заключу с ним пари^{46}. На пятьдесят дукатов. А то у меня как раз кошелёк похудел. Приходи завтра в это же время. С портретом.

— Ваши пари меня нисколько не привлекают, — ответил я с достоинством. — Для меня главное, чтобы мой Мастер получил заказы и признание в Риме.

Герцог воззрился на меня с недоумением, а потом снова рассмеялся и пожал плечами.

— Ты наглец, но будь по-твоему. Заказы я обещаю. Ох уж эти заносчивые испанцы, мнят о себе невесть что... Хозяин, верно, ещё почище слуги. Ладно, я первый закажу дону Диего портрет. Приеду к нему сегодня после обеда и попрошу написать мою жену. Ну, теперь ты согласен? Придёшь сюда завтра утром?

— Приду.

Я добился своего! И отправился домой в самом радостном настроении.

В тот же день герцог Понти прибыл к нам разодетый в лиловые шелка и парчу с золотой отделкой и в туфлях с золотыми пряжками. Сдёрнув с головы широкополую бархатную шляпу с зелёными перьями, он взмахнул ею и низко поклонился Мастеру. Тот — стройный, суровый, бледный, весь в чёрном — тоже церемонно склонил голову перед гостем. Потом они стали пить вино. Мастер согласился написать портрет герцогини. Про мой визит герцог не сказал ни слова. Я тоже помалкивал.

Наутро я выполнил обещание. В доме герцога я застал толстого аристократа-итальянца. Он глядел вокруг стеклянными равнодушными глазами. Ещё он поминутно оттягивал пальцами верхнюю губу, а потом отпускал, и она неприятно чпокала о его зубы.

К креслу знатного гостя был прислонён его собственный портрет. Бросив на него беглый взгляд, я заметил, что выполнен он в этакой украшательской манере и светлых, даже белёсых тонах. Тут я окончательно сообразил, для чего я понадобился герцогу. Судя по всему, они уже заключили пари. Я стоял, готовясь развернуть свой портрет по сигналу хозяина. Место для демонстрации я выбрал сам, поскольку по опыту знал, как сделать, чтобы свет падал на холст наилучшим образом. И вот я откинул тряпицу. Переводя изумлённый взгляд с меня нарисованного на меня живого и обратно, гость похлопал глазами, похлюпал губой и бросил герцогу мешочек с монетами. Герцог Понти вынул оттуда дукат и бросил мне под ноги. Но я не наклонился, чтобы его подобрать. Ведь Мастер обеспечивал меня всем необходимым и давал денег на всякие надобности. Монета прокатилась по полу и, звякнув, упала.

— Ну же, Хуан, бери! Это подарок.

— Я с радостью приму этот дукат, — ответил я, — если получу его в руки, как настоящий подарок.

К чести герцога Понти, скажу, что он подошёл, подобрал монету и отдал её мне с поклоном.

Выходя из зала, я слышал, как толстый гость спрашивает у герцога адрес Мастера. Значит, он тоже решил сделать заказ!

Таким же образом я навестил ещё семь-восемь римских аристократов. Мастер в итоге получил заказов на год вперёд, и, самое главное, у него появились знатные покровители, которые — я знал — защитят его от нападок недоброжелателей и обеспечат испанскому художнику почтение в высших кругах итальянского общества. Так оно и вышло. Все эти римляне оказались людьми благородными и, поверив в Мастера, стали вести себя обходительно и щедро. Они не скупились на похвалы в его адрес, причём делали это в таких превосходных, даже льстивых тонах, что Мастер порой бывал этим немало раздражён. Он всегда требовал уважения к себе — как к человеку и как к художнику, — но обожествление считал лишним.

Вскоре, однако, всё это отошло на второй план, поскольку он начал писать портрет Папы. Разумеется, он аккуратнейшим образом выполнял и прочие свои обязательства, но только в те дни, когда Его Святейшество не мог позировать. Тревоги по поводу правой руки совершенно позабылись. Она служила Мастеру ещё лучше, чем прежде.

И вот он, наконец, принёс домой все наброски: ему предстояло окончательно решить, какова будет композиция большого портрета. Я же стал прилежно изучать то, что он наработал за это время — эскизы головы в разных ракурсах. Очевидно, Папа Римский был человеком сильным и властным, даже жестоким. Но я его не судил. Ведь чтобы управлять столькими людьми, чтобы разрешать столкновения стольких интересов и подавлять недовольство в стольких странах, может, и надо быть святым, но характер тут требуется отнюдь не ангельский.

Приступив к работе над большим холстом, Мастер стал брать меня с собой в Ватикан, поскольку привык, чтобы я растирал и подносил ему краски, менял и мыл кисти и выполнял всякое его приказание. Я внимательно следил за тем, как воплощается его замысел, но уже с самого начала понял, что этот портрет станет величайшим из всех произведений дона Диего Веласкеса. Ведь Мастер всегда следовал за правдой жизни, поэтому, изображая нашего короля Филиппа IV, он мог лишь точнейшим образом отразить сдержанность, печаль и благородство монарха, в то время как лицо Папы Иннокентия X было куда богаче и в глазах его ежеминутно мелькали тысячи разных мыслей.

По мере того как на полотне проявлялись черты понтифика, я начал тревожиться за исход дела, поскольку Мастер явно писал хитрого, несговорчивого, властолюбивого человека. Не рискованно ли это? Сомнения мучили меня не на шутку. Но вскоре я получил ответ от самого Мастера.

Однажды мы шли домой из Ватикана после сеанса с Папой, и Мастер пребывал в благостном расположении духа — даже тихонько насвистывал себе под нос. И я подступился к нему с вопросом:

— Мастер, а Его Святейшество не рассердится, когда увидит, каким вы его изобразили?

— Рассердится на правду? Рассердится, что получился не красавцем и даже не очень добрым? Ты об этом, Хуанико?

-Да.

— Он увидит себя. А к себе он привык, его не поразит лицо, которое каждый день отражается в зеркале. Более того, думаю, ему даже польстит, что я изобразил его настоящим мужчиной, сильным и жёстким. Он не терпит слабаков и не захотел бы заметить на собственном портрете следы слабости. Кстати, Хуанико, люди в основном любят собственные лица, им не важно, находят их привлекательными окружающие или нет. Даже я порой не чужд самолюбования.

Портрет Папы имел воистину грандиозный успех. И Мастер незамедлительно получил заказ от изысканного щёголя, кардинала Памфили, который доводился племянником Папе Римскому. Вообще наступила горячая пора: от заказчиков не было отбоя до самого нашего отъезда из Рима.

Близилось Рождество, когда Мастер решительно перестал браться за новую работу, доделал всё, за что взялся ранее, и стал собираться в дорогу.

На этот раз путешествие тоже оказалось не особенно приятным, но вполне сносным. В шторм мы ни разу не попали, а на суше не сильно замёрзли. Как же славно вернуться домой, увидеть родные лица! Хозяйка встречала нас на пороге, а рядом с ней стояли Пакита с маленькой дочкой и дон Батиста дель Масо. Среди радостных возгласов и счастливых слёз не позабыли и обо мне: я всякую минуту чувствовал, что по мне тоже скучали, что мне тоже рады. Мы наконец вернулись, и я знал, что вскоре жизнь войдёт в свою колею.

Через неделю мы с Мастером уже шагали по знакомым улицам в мастерскую во дворце, чтобы подготовить картины к приходу короля. У нас уже давно повелось, что он приходит, когда вздумается, разворачивает любой из прислонённых к стенам холстов, садится перед ним и подолгу рассматривает. Мастер при этом не отрывался от работы, не кланялся, не замирал, ожидая повелений Его Величества, а продолжал заниматься своими делами — так пожелал сам король.

Затем Мастер отправился в тронный зал: во всех подробностях рассказать королю о поездке в Италию и продемонстрировать приобретённые там произведения искусства. А вечером в честь Мастера состоялся грандиозный пир.

Я был счастлив вернуться домой, к знакомой повседневной жизни. Однако и в ней за это время появилось нечто новое: пока мы странствовали по Италии, хозяйка купила себе рабыню, темнокожую, как и я. Звали её Лолис. Теперь Лолис готовила еду, пополняла запасы провизии и ухаживала за доньей Хуаной Мирандой, которая больше не могла вести хозяйство: её постоянно мучили кашель и слабость, а по ночам донимал жар. Лолис управлялась со всеми делами тихо и незаметно. Она никогда не заговаривала со мной первой. Но я обедал и ужинал с ней на кухне и там, за столом, стал задавать ей вопросы и понемногу узнал кое-что о её прошлой жизни. Она отвечала низким бархатным голосом, негромким, но сильным и совершенно завораживающим. Природа не наделила её, в отличие от Мири, хрупкостью и утончённой красотой — наоборот, она была полновата и широковата в кости. Но поступь её была величава, держалась она с большим достоинством, и — несмотря на молчаливость — в ней чувствовалась гордость, внутренняя сила и строптивый характер. Она умела его обуздать, но я не раз видел, как она обрушивает свою ярость на какой-нибудь неживой предмет: глаза её в этот миг сверкали янтарным огнём, а смуглая кожа заметно бледнела.

— Раньше я принадлежала герцогине Мансера, — рассказала мне Лолис. — Она очень болела, и я ухаживала за ней до самой последней минуты... Эта дама дружила с твоей хозяйкой. Когда герцог начал готовить дом к появлению второй жены, он решил, что я слишком молода и... скажем так, норовиста... Он побоялся, что мы с новой хозяйкой не поладим и что моё присутствие будет напоминать ей о покойной герцогине. Напыщенный старый индюк. — Она незлобиво засмеялась. — За одно ему спасибо: он порекомендовал меня донье Хуане, и она меня купила. Теперь буду ухаживать за ней, покуда не умрёт, а потом...

— Что? — воскликнул я встревоженно. — Неужели хозяйка и вправду так больна?

Лолис взглянула на меня сочувственно, а потом пожала плечами.

— Сама она ещё об этом не знает, но смерть уже отметила её своей печатью.

— Господи... — выдохнул я, чувствуя, как жгут глаза подступившие слезы. — Как же Мастер выдержит такую потерю? Что он будет делать без неё?

— То же, что и все остальные, — презрительно ответила Лолис. — Быстренько женится снова.

— Мастер совсем не такой, — возразил я.

Она встала и посмотрела на меня довольно мрачно.

— Ты, как я вижу, любишь этих белых людей, — сказала она. — А я не люблю.

— Они очень добры ко мне.

Лолис побледнела и хотела было что-то добавить — пылко и горячо. Но осеклась.

— Ты хороший, — произнесла она тихонько. — Я не хочу, чтобы ты ожесточился, как я. Чтобы скрывал свои чувства, таился, выжидал. Будь таким, какой есть. Будь счастлив.

— Похоже, ты много знаешь о болезнях и смерти, верно? — спросил я, всё ещё думая об участи хозяйки.

— Да, я знаю немало. Мама меня кое-чему научила. Она меня даже будущее научила предсказывать! Давай сюда руку! — Она вдруг повеселела. Потом я узнал, что ей вообще свойственны резкие перепады настроения.

Она положила свою руку на стол ладонью вверх. Ладонь была широкая, очень чистая и мягкая, с длинными пальцами. Я с трепетом протянул свою — большую, со следами въевшейся краски, но тут же отдёрнул.

— Не хочешь, не давай, — с деланной обидой протянула она, хотя на самом деле ничуть не рассердилась. — Я твоё будущее без всякой руки вижу!

Но на следующий день попросила:

— Дай мне всё-таки посмотреть твою ладонь, Хуан.

Я повиновался.

Наморщив лоб, она долго изучала линии моей жизни, а потом удивлённо произнесла:

— Странно... После чьей-то смерти ты даруешь ему титул... И тебе самому после смерти тоже воздадут много почестей...

— Столько смертей! — Я содрогнулся. — Не по душе мне твои пророчества.

Она озадаченно посмотрел на меня и повторила:

— Очень странно... при жизни ты будешь в тени, будешь жить тихо и скромно, но потом, после смерти, твоё будущее сияет золотым светом.

Впоследствии Лолис рассказывала мне, что будущее часто является ей в виде раскрашенного занавеса или раскатывается перед ней, точно свиток.

Однажды, когда Мастер отправился на аудиенцию к королю, а я в одиночестве натягивал холсты на рамы, Лолис пришла в мастерскую.

— Я снова видела занавес! — воскликнула она радостно.

— А на нём что? Или за ним?

— Будущее!

— Что-то хорошее? Ты такая счастливая.

Она засмеялась, а потом задержала на мне взгляд: веселый, чуть игривый и... ещё какой-то... не знаю какой.

— Да. Хорошее, — отозвалась она.

В последующие дни она заметно повеселела и реже показывала свой норов. А ещё она стала куда добрее с хозяйкой, которая таяла на глазах. По-моему, Лолис всё-таки к ней привязалась.

Так ко мне пришла любовь. И расцвела в моём сердце пышным цветом. Лолис не была мягкой и нежной, как моя мама, или хрупкой и нездешней, как Мири... Она была... многогранной, непростой, разнообразной — даже глаза подкрашивала каждый день иначе и волосы закалывала по-разному. Меня интересовало в ней всё, и я с замиранием сердца ловил звук её шагов, слушал её чудный грудной смех. А как ликовал я, если она, проходя мимо, до меня дотрагивалась!

В Италии, когда я вылечил руку Мастера, он пообещал выполнить любое моё пожелание. Я, конечно, понимал, что исцелил его не я, а Господь Бог, но тем не менее решил, что пришло время кое о чём попросить. Я попрошу Мастера отдать Лолис мне в жены.

Но сначала надо выполнить обещание, которое я сам дал Пресвятой Деве Марии.