Я, Хуан де Пареха

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой я прощаюсь и грущу

Мы с Лолис обвенчались в той самой церкви, неподалёку от нашего дома, куда я — с лёгкой руки Бартоломе Мурильо — регулярно ходил исповедоваться и причащаться. На церемонии присутствовала Пакита, которая снова была на сносях, её муж и, конечно, мой дорогой Мастер. Хозяйка к этому времени снова ослабела и слегла, но она благословила нас перед тем, как мы отправились в церковь.

Мы с Лолис приблизились к алтарю рука об руку, и сердце моё чуть не выпрыгнуло из груди от счастья, когда я услышал, что отныне мы — муж и жена, и в горе и в радости, навсегда. Увы, радостей в тот год больше не случилось, наступила чёрная полоса. Я бы точно не справился с этими ужасными невзгодами один — без нежной спутницы, которую послал мне Господь. И я неустанно благодарил Его за это чудо.

Хозяйка подарила Лолис отрез синего шёлка, из которого вышло прелестное свадебное платье. Мастер купил для нас новые стулья и ковры — мы, конечно, продолжали жить в его доме, где нам выделили целую квартиру из двух комнат. Даже король прислал нам подарок: бархатный мешочек с тридцатью дукатами.

А потом наступили тяжёлые дни и страшные испытания. Несмотря на всё мастерство доктора Мендеса, Пакита умерла в родах, и ребёнок её тоже родился мёртвым. Так и похоронили их, рядышком: нашу шалунью Пакиту и её крошечное невинное дитя. Сначала мы даже не решались сказать хозяйке об этой утрате, и не без оснований, поскольку, когда она узнала правду, горе очень быстро свело её в могилу.

Под конец доктор Мендес давал хозяйке опий, поэтому последние дни они провела в полубреду-полусне, сотрясаясь от кашля, но уже не понимая и не мучаясь. Мы засыпали её гроб землёй спустя всего два месяца после смерти Пакиты и её младенца. Теперь они лежали бок обок.

Мастер не пролил ни слезинки, но стал совсем молчалив и замкнут. Он не разговаривал, не отвечал на вопросы и много дней кряду ничего не ел, разве что дольку апельсина или банан. Он осунулся, стал бледен, вял и ко всему безразличен. Не будь меня рядом, он вряд ли вспомнил бы, что надо одеться и умыться поутру. Он явно был не в себе. Во всяком случае, душа его точно улетела в неведомую страну, вслед за дорогими его сердцу людьми.

Его Величество повёл себя очень достойно, всячески доказывая Мастеру свою преданность и дружбу. Он приходил каждый день, большой, неуклюжий, садился рядом с ним, молчал вместе с ним... И это сочувствие не угнетало, а утешало.

На исходе зимы Мастер вновь взялся за угольные палочки и кисти. Думаю, особых поводов для этого не имелось, просто он так привык держать их в руке за долгую жизнь, что тянулся к ним машинально, несмотря на разбитое, горюющее сердце. Он работал днём и ночью, но из набросков и картин этого периода почти ничего не осталось: Мастер всё рвал и сжигал. Я до сих пор берегу как зеницу ока то немногое, что мне удалось сохранить.

Но вот однажды король, облачённый в синие праздничные одежды, вошёл в мастерскую в сопровождении пажей и герольдов. И Мастер внимательно выслушал объявление, подписанное Филиппом IV и зачитанное в его присутствии.

Оказалось, что дочь короля, инфанта Мария Тереза, скоро выходит замуж за французского короля Людовика XIV, причём сам он в Испанию для бракосочетания не приедет, а отправит в Мадрид своего полномочного представителя. Тем не менее свадьба должна пройти со всей пышностью, уместной для столь грандиозного события, а придворный художник, дон Диего Родригес де Сильва Веласкес будет отвечать за убранство и украшение павильона, в котором состоится церемония.

Когда король со свитой удалились, Мастер тут же принялся рисовать. Я сразу понял, что новое задание востребует все его таланты, коих множество, и все его силы, коих осталось совсем немного. Ему придётся советоваться с архитекторами, строителями, портными, с поставщиками вин и поварами. Свадьба — всегда большое событие, а уж при испанском дворе и подавно, тем более что Людовик XIV — самый могущественный монарх в Европе. И пусть сам он не будет присутствовать на церемонии, сюда наверняка нагрянет множество французских вельмож, которые потом, в Париже, доложат о свадьбе во всех подробностях. Я испугался, что бремя ответственности может оказаться непомерным для подкошенного горем Мастера. Ведь он всегда относился к поручениям короля со всей серьезностью и выполнял их неукоснительно, чтобы король мог им гордиться. Однако произошло чудо: Мастер воспрянул духом. Замыслы по убранству павильона завладели им всецело, времени на скорбь и уныние просто не оставалось. Не прошло и месяца, как Мастер снова стал самим собой.

Мы обследовали место, которое король облюбовал для свадебного павильона: красивый, но заболоченный остров посреди реки Бидасоа. С наступлением сумерек на зелёные луга опускался густой нездоровый туман, а по утрам оттуда вылетали полчища комаров, которые позже словно растворялись под жаркими лучами солнца.

Никто не сомневался, что остров живописен и павильон будет прекрасен, а здешние миазмы^{48} никому не принесут никакого вреда, поскольку церемония будет длиться всего один день. Но мы-то провели там много дней: размечали территорию, подсчитывали необходимые материалы, возводили и украшали павильон... А место оказалось крайне пагубным для здоровья.

Меня всё это очень тревожило, но — вопреки моим тревогам — ни Мастер, ни я не захворали, хотя среди рабочих многие заболели, а то и умерли от малярии за время строительства. Впрочем, никто не придавал этому особого значения, поскольку летом в наших краях часто свирепствуют лихорадки.

Я всегда старался по возможности освободить Мастера от утомительного надзора за ходом работ, чтобы он проводил побольше времени в мастерской, придумывая будущее убранство павильона. Но окончание строительства близилось, и он всё чаще появлялся на стройке: проверял, как выполняются его указания.

Готовый павильон выглядел торжественно, в лучших испанских традициях, воплощая в себе величие, блеск и мощь королевского дома. Замысел Мастера состоял в следующем: огромный прямоугольный двор выложили светлым камнем, перемежающимся с брусом тёмного дерева, а сверху постелили зелёные ковры разных оттенков: от нежной весенней дымки до густой насыщенной листвы. Там и сям ввысь устремлялись арки, но без всякого свода. Поскольку дождя не предвиделось, Мастер велел соединить их лишь лёгкими решётками и пустил по решёткам вьюны, которые вскоре дали побеги и зацвели благоуханными мелкими белыми соцветиями. Я стоял под ними, глядел вверх сквозь узор из цветов и листьев и дышал ни с чем не сравнимой прохладой и чистотой...

В павильоне возвели алтарь. Весь бело-золотой — за исключением деревянного распятия. Все полотна для алтаря Мастер написал собственноручно: и двух высоких ангелов в белых одеждах, и Иосифа, и Сантьяго, как в наших краях называют Святого Иакова, а сверху поместил удивительной красоты Мадонну. Все эти картины он выполнил в несвойственной для себя манере: задний план не темнел, а сиял серебряным светом.

По всему пути свадебной процессии Мастер разместил изображения высоких белых ваз с цветами, чередуя их точно с такими же, но настоящими вазами, которые дополнительно отражались в зеркалах. Всё это напоминало огромную цветочную беседку, но живых цветов на самом деле было не так уж много, и их аромат не дурманил, не кружил голову. Мастер не хотел, чтобы инфанта или кто-то из её придворных дам потерял сознание во время свадьбы, поэтому всё продумал очень тщательно.

Всех участников церемонии, кроме инфанты Марии Терезы и короля Филиппа IV, Мастер облачил в зелёные одежды различных оттенков. Инфанта, естественно, была в белом, с венком из белых цветов на золотистых волосах, окутанных длинной прозрачной белой вуалью. А Его Величество — в серебристом костюме со светло-зелёными вставками и вышивкой.

Ничего более прекрасного, чем эта свадьба, я в жизни не видел. Более того, я уверен, что приехавшим из Франции вельможам тоже не доводилось присутствовать на церемонии столь безупречной, утончённой и, одновременно, грандиозной — под стать невинной юной невесте и великим надеждам, которые возлагала страна на этот брак.

После церемонии мы с Мастером возвратились в Мадрид, где он — по долгу службы, разумеется, — присутствовал на всех балах, приёмах и пирах, которые давали во дворце и в городе в честь свадьбы. Однако когда, уже перед отъездом инфанты во Францию, король объявил большую охоту, Мастер уклонился от участия, сославшись на усталость и головную боль.

Поначалу меня это нисколько не встревожило, поскольку Мастер не любил ни охотиться, ни ездить верхом и избегал этих увеселений под любым предлогом. Что до головных болей, они преследовали его всю жизнь, и я знал, чем и как ему помочь. Вернувшись в наш городской дом, он удалился в спальню и лёг, а я зашторил окна и то и дело менял у него на лбу холодные мокрые полотенца. День выдался очень душный и влажный, и я не сразу понял, что у Мастера жар. Тяжело дыша, он расстегнул светлую батистовую рубашку. Испугавшись, я чуть приоткрыл окно и увидел, что он лежит красный, почти багровый, а не бледный, как обычно при мигрени. Глаза его блестели странным фарфоровым блеском. Лоб полыхал жаром.

Мы с Лолис выхаживали Мастера вместе, сложив воедино все наши знания и опыт. И, разумеется, пригласили доктора Мендеса, который велел укрывать Мастера потеплее, чтобы он непрерывно потел.

Лолис готовила горячие бульоны, мы отпаивали его бульонами и чаем с мёдом. Мастер всё это исправно пил, но лихорадка не отступала. Она усиливалась на закате и трепала его каждый вечер и ночь вновь и вновь. К утру он покрывался испариной, жар спадал, и тогда я мог обтереть его мягкой губкой, переодеть, сменить простыни, и Мастер погружался в беспокойную дрёму. Но к концу дня он просыпался и просто лежал, слабый и испуганный, ожидая, что вскоре его мучения начнутся сызнова. Я помнил, как точно такой же, беспомощный и несчастный, он лежал в каюте, когда морская болезнь одолевала его по пути в Италию.

Мы лечили его, мы молились, доктор Мендес приносил всё новые снадобья, но, несмотря на все наши усилия, Мастера лихорадило три недели, и он превратился в совершенный скелет. Он всегда отличался деликатным сложением и ел как птичка, поэтому особых сил для борьбы с недугом в его теле не накопилось. Король навещал его каждый день — просто сидел рядом, молча, а в светлых, водянистых глазах его густилась печаль.

Однажды Мастер, по обыкновению, проснулся под вечер и ждал жара, а жар не пришёл. Наступила ночь... наступило утро... Мастер мирно спал, лоб его был прохладен... Мы с Лолис обнялись, смеясь и плача. Лихорадка отступила! Мастер скоро поправится!

Конечно же, выздоровление шло медленно. Мало-помалу Мастер начал есть и набираться сил, съедая каждый день на кусочек больше. Затем мы позволили ему садиться, откинувшись на подушки. И, наконец, доктор Мендес разрешил ему встать и пройти несколько шагов.

Как сейчас помню: вторник, солнечный и ясный. Утренний свет проник в окна и лёг на полированные полы клетчатым узором. Я держал зеркало, а Мастер брился, сидя на кровати в длинном, до пят, восточном халате и мягких кожаных тапочках. Впервые за много недель он спустил ноги на пол.

Менины, или Семья Филиппа IV

Автопортрет

Хуан, боюсь, мне придётся на тебя опереться. Иначе не встану. Я ещё слишком слаб.

Он почти повис на мне — лёгкий как пёрышко. Мы медленно двинулись по коридору в мастерскую. Увидев свои палитры, кисти, картины, Мастер вздохнул. Работа — его счастье, его жизнь. Он сел немного отдохнуть. Потом снова поднялся, и мы направились к его излюбленному мольберту, где Мастера ждал чистый, натянутый на раму холст.

На полпути он отпустил мою руку и пошёл сам. Но — не дошёл. Вдруг зашатавшись, он, точно слепой, попытался нашарить опору и упал. Лицом вниз. Я подбежал в ту же секунду, проклиная себя за то, что отпустил его одного. Подбежал и понял, что всё кончено, я уже ничем не смогу ему помочь. Мастер умер. Горе и болезни ослабили его сердце, и оно, затрепетав, остановилось от первого же усилия.

Я сидел на полу, держа его на руках, как ребёнка, и вспоминал все прожитые вместе годы. И отчего-то не мог заплакать, хотя обычно плакал по куда менее значительным поводам. Но сейчас моего Мастера, моего Учителя обнимали чёрные крылья ангела смерти... И мне казалось, что мы вместе канем в небытие...

Лолис взяла на себя все печальные хлопоты, а я лишь топтался рядом, беспомощный и бесполезный. Она вызвала доктора Мендеса, чтобы он официально констатировал смерть, и прислуживала королю, который остался возле гроба и всю ночь проплакал. А я всё стоял в изголовье — окаменев, с сухими глазами.

Потом мы его похоронили, очень тихо, не помпезно. Он лёг в землю рядом с хозяйкой и Пакитой. Они ушли так недавно... и ждали его так недолго... Завещания Мастер не писал, но король, его истинный душеприказчик, знал последнюю волю Мастера и выполнил всё в точности. Я получил одежду Мастера, его мольберт и изрядную сумму денег. Всё убранство и мебель Мастер оставил мужу Пахиты, а дом, где мы прожили столько счастливых лет, достался дочери Пакиты — дон Диего очень любил маленькую внучку и успел написать несколько её портретов.

Когда я немного оправился и осознал, что впереди ещё долгая жизнь, что надо работать, содержать себя и жену и служить Господу, мы с Лолис начали обсуждать будущее.

— Пожалуй, я бы хотел вернуться в Севилью, — сказал я. — Мадрид для меня теперь слишком печальное место.

— Я тоже хочу перебраться поюжнее, ближе к Африке, — отозвалась Лолис.

Мы начали собирать вещи и напоследок обходить знакомых.

Я попросил Его Величество о прощальной встрече. Он принял меня в траурном облачении и обошёлся со мной как с самым близким человеком, с членом семьи, которая понесла великую утрату. Ещё до похорон король забрал себе на память палитру и кисти Мастера, сказав, что хочет всегда иметь их при себе. Сейчас я даже вздрогнул, увидев, что они лежат на подлокотнике его кресла.

— Хуан де Пареха, — обратился ко мне король. — Дон Диего, твой покойный хозяин, однажды признался, что горько сожалеет, что не давал тебе свободы так долго. Он очень устыдился, когда осознал, как давно ты заслужил свободу и как мало он понимал твои чаяния.

— Да, я действительно мечтал быть свободным, но никогда не хотел покинуть Мастера. Свобода была нужна мне только затем, чтобы заниматься живописью. И я никогда не обижался на Мастера.

— Конечно. Но я знаю, что он чувствовал. Потому что чувствую сейчас то же самое. Я тоже не сознавал, что всё надо делать вовремя. Сколько раз у меня мелькала мысль, что надо пожаловать дону Диего орден Сантьяго, но — так и не собрался. Теперь я виню себя, что не успел при жизни одарить его по заслугам. Но мы с тобой восполним этот пробел. Мы нарисуем на его груди красный крест — орден Сантьяго.

— Ваше Величество, как это возможно?

— Насколько я знаю, дон Диего оставил только один автопортрет[39], — ответил король. — На картине «Менины», где в зеркалах и наяву изображены и королева, и наши дети, и я сам. Мы пройдём сейчас к этой картине. Возьми кисти и палитру.

И вот мы стоим перед великим полотном Мастера. Себя он изобразил в углу — за мольбертом, с палитрой и кистью в руке. Сейчас он смотрел прямо на нас, задумчиво и мягко.

— Помоги мне, — попросил король.

Я обмакнул кончик кисти в киноварь и передал кисть Его Величеству. А потом мы приблизились к холсту и вместе нарисовали на груди Мастера красный крест, орден Сантьяго: моя тёмная, смуглая рука вела белую руку короля.

Это чистая правда.

И я был рад, что смог оказать Мастеру эту последнюю услугу.

Не помню, как промелькнули последние дни в Мадриде. Помню лишь, что мы с Лолис ходили прощаться с разными людьми и навестили Хуана Батисту и маленькую внучку Мастера, которая так напоминала мне Пакиту в том же возрасте. Потом в последний раз прошли по улице Херонимас, пересекли Пласа Майор... И я в последний раз оглянулся на дом, который за долгие годы стал мне родным.

— Моё место всегда было тут, рядом с Мастером, — пробормотал я.

— Теперь ты мой муж, — сказала Лолис, взяв меня за руку. — И твоё место рядом со мной.