Я тебя получу

Глава 31

— Это не правда… — я не вижу, но чувствую, как кровь отливает от лица. — Все было не так!

— Нет, все было именно так! «Гражданин Волков Н.В, в 2:35 ночи возвращался с рабочей смены и на пересечении проспекта Патриотов и Багратионова заметил, как какой-то мужчина принуждает женщину к половому акту. Об этом свидетельствовали…» Так, думаю, это не для нежных женских ушей, — перелистывает страницу, — … Во-от: «Волков бросился женщине на помощь, попытался нанести нападавшему Кнутову П.С несколько ударов по голове, но был сбит с ног ударом кулаком в челюсть. Затем Кнутов нанес Волкову несколько ударов берцами по почкам, и пока тот приходил в себя, извлек из кармана нож…», — открывает глаза от уголовного дела. — Дальше зачитывать?

— Не нужно, я поняла, — голос больше напоминает шуршание пергамента, чем речь живого человека.

— Кнутов избил парня до полусмерти, только за то, что человек проявил сознательность! — кладет папку на стол. — Бедолага каким-то чудом не остался калекой.

— Почему же его тогда не посадили, если чуть не убил? Вкупе с попыткой изнасилования срок явно получился бы посолиднее.

— Потому что девчонка не стала писать заявление. Не знаю, может, Кнутов или кто-то из его банды умудрились ее как-то запугать, может, подкупили. Сама знаешь, как это все происходит, не без белых пятен. К сожалению, упечь ублюдка за решетку не вышло — статья не потянула. Но это дело времени, Маша, он обязательно сядет. Попомни мое слово.

— Ты лично позаботишься, да? — горько усмехаюсь.

— Он сам о себе позаботится. Выродок с детских лет целенаправленно шьет себе срок, нарывается. Он обчищал карманы, принимал и сбывал запрещенные препараты, угонял машины и калечил людей. Пока — пока! — делает акцент, — ему везет: то недостаточно улик, то что-то еще. Но сколько веревочке не виться… — опускается рядом на корточки и накрывает мою дрожащую руку своей большой надежной отцовской ладонью. — Надо оно тебе все это, Мань? Сама подумай. Он едва не изнасиловал девушку! Посмотри на нее. Глянь. Девчонка же еще! — кивает на раскрытую папку, и я перевожу мутный взгляд следом: на фотографии действительно изображена совсем молодая девушка, может, чуть старше меня. Даже чем-то на меня похожая.

Губы кривятся и слезы против воли льются единым потоком. Отец поднимается и прижимает мою голову к своей груди. Покачивает, как успокаивал в детстве.

— Тш-ш. Тихо, ну, ты чего? Ничего же еще не произошло такого ужасного! Да, оступилась, молодая, бывает. Но все еще можно исправить. Вы с ним… у вас что-то было?

— Папа! — возмущаюсь, вытирая ребром ладони сырость под носом. — Тебя это все вот совершенно не касается!

— Ты же не беременна?

— Прекрати!

— Так да или нет?

— Да не беременна я! — громко всхлипываю.

Слышу нескрываемый вздох облегчения.

— Все будет нормально, Мань, вот увидишь, — гладит по голове. — Ты прости, что я тебя ударил. Просто когда узнал… Нервы ни к черту. Будут у тебя свои дети — поймешь. Я же тебе только добра желаю, живу только ради тебя. Этот Кнутов… Это ведь я отца его засадил, очевидно же, что он на тебе элементарно отыгрывается, чтобы мне отомстить. Грозился ведь когда-то, что превратит мою жизнь в ад. Вот, почти осуществил.

Чувствую, как снова бледнею. Я еще не успела отойти от правды об изнасиловании и тут это! Я даже не думала о нем в этом ключе. Совсем не думала!

Но если предположить эту версию, то многое стало бы сразу понятным. Появлялся везде так «вовремя». Проходу ведь не давал! Давил на болевые точки, намеренно в себя влюбляя.

Но… это же Пашка. Безбашенный Кнут! Он так целовал меня… по-настоящему. Не целуют так, когда хотят навредить. А наши ночи… Нет, не мог он так со мной поступить!

А подсознание настойчиво шепчет: мог! Ты же его так мало знаешь. Настоящий он там, в этой папке, а то, что он тебе рассказывал… всего лишь слова.

— Он, наверное, тебе совсем другое наплел, — словно читает мои мысли отец. — Наверное, и про брата слезливую сказку сочинил, и про родителей. И себя, конечно, выгородить не забыл. Наверняка говорил, что это он от насилия девушку спасал. Тот еще актер. Даже некоторые наши бывалые велись на его честные глаза. Татьяна Андреевна, дознаватель наша, блинчики с пирожками ему в СИЗО таскала — жалко парня. Такие, как он, крысята, по природе своей умеют изворачиваться, жизнь научила юлить. Такой бы талант да в мирное русло.

Все. Не могу это больше слушать.

— Я пойду, пап, — говорю таким слабым голосом, словно только-только перенесла тяжелую болезнь. Пошатываясь, встаю, сбивая углы плетусь в свою комнату и пластом падаю на неразобранную кровать.

Сегодня я была такой окрыленной… Меня терзали сотни вопросов, сомнений, но я все равно была счастлива рядом с ним. Счастлива! Каждый долбаный день рядом с ним был похож на фейерверк. А что мне делать теперь? Как жить с этой новой правдой?

Насильник. Жестокий на расправу ублюдок. Лжец. Наркоман.

Убийца?

Почему я поверила всему, что он мне говорил? Я сомневалась, да, но скорее для «галочки». На самом деле я ему верила! Полностью. Каждому его слову! А все это наверняка было продуманным до мелочей планом мести моему отцу.

Я — как орудие расправы? Изощренный способ, ничего не скажешь. Хитрый. И неимоверно циничный — спать с той, которая неприятна, ради того, чтобы насолить человеку, который посадил твоего убийцу-отца.

Интересно, каков был его план? Выпотрошить меня морально и потом кинуть? Оставить беременной? Подсадить на наркоту, чтобы я сторчалась и сдохла?

А может, он хотел меня подставить по-крупному, чтобы я тоже села?

Или вовсе хотел убить?

Что творилось в его отбитой башке?! Этого я не узнаю. Я и в своей-то что творится не разберусь.

С сумке жужжит телефон, я знаю, что это он. Но я не буду читать его сообщение. Утром я проснусь и снесу к чертям собачьим его номер из телефонной книги. И наплевать, что я знаю его наизусть.

Больше я никогда ему не позвоню. Никогда не сяду в его машину. Больше никогда не почувствую тепло его рук и не услышу совершенно дурацких шуток.

Никогда.

Какое страшное слово. Безнадежное.

Никогда.

Уродливый стебелек щиплет и жжет, напоминает о себе. Поднимаю руку и смотрю на залепленное пленкой запястье.

Вот и все, что у меня осталось после тебя, Кнут.

Вот и все.