Я выбираю развод (СИ)

Глава 20

Хватаюсь за стену, ища опору в твердой поверхности, потому что ноги подкашиваются, отказываются держать. Обои шершавые под ладонью, холодные, неприятные, но это единственное, что удерживает от падения.

— Тимура забираю, — повторяет медленно, отчеканивая каждое слово с ужасающей четкостью, не оставляя места для сомнений. — Хочешь жить отдельно, живи. Но сын остается со мной.

Говорит это ровным тоном, без эмоций, словно обсуждает деловую сделку, а не разрушение семьи, не отъем ребенка у матери. В животе поднимается тошнота, горячая волна накатывает к горлу, желудок сжимается болезненным спазмом.

Катя появляется в дверном проеме кухни, привлеченная звуком разговора, лицо подруги побледнело до мертвенности, губы сжаты в тонкую бескровную линию, руки сжимаются в кулаки по швам.

— Саша, ты не можешь просто забрать ребенка! — голос звучит возмущенно, с нотками паники, которую подруга пытается скрыть за показной уверенностью. — Это незаконно!

Муж даже не смотрит в сторону подруги, взгляд прикован ко мне, жесткий, непреклонный, не допускающий возражений, полный такой властной силы, что хочется сжаться, стать меньше, исчезнуть.

— Могу. И заберу, — произносит холодно, и каждое слово падает тяжелым камнем в колодец тишины. — Юля устроила публичный скандал вчера, сбежала с ребенком посреди ночи, ведет себя неадекватно. У меня есть все основания забрать сына в безопасное место.

Перечисляет мои проступки методично, спокойно, и в этом спокойствии столько угрозы, что мурашки бегут по коже. Понимаю, что он не блефует, что говорит серьезно, что действительно может забрать Тимура, и суд встанет на его сторону, потому что я действительно вела себя неадекватно по общепринятым меркам.

— Я его мать! — кричу, теряя остатки контроля, и голос срывается на истерическую ноту, отдается в ушах чужим, незнакомым. — Не отдам! Не позволю забрать!

Слова вырываются на пределе эмоций, громче, чем хотела, и где-то в глубине сознания понимаю, что только подтверждаю его слова о неадекватности, но остановиться не могу. Руки дрожат так сильно, что приходится сжать их в кулаки, чтобы скрыть предательскую дрожь. Сердце колотится бешено, отдается в висках, в горле, в кончиках пальцев.

— Ты его мать, которая кинула десерт мужу в лицо при свидетелях, — напоминает холодно, безжалостно, методично разрушая последние остатки уверенности. — Которая увезла годовалого ребенка к подруге посреди ночи без согласия отца. Которая находится в нестабильном эмоциональном состоянии.

Каждое слово бьет точнее ножа, вонзается в самое уязвимое место, выворачивает наизнанку, заставляет увидеть себя глазами стороннего наблюдателя. И картинка получается действительно неприглядная — истеричная жена, неспособная контролировать эмоции, совершающая импульсивные поступки.

— Суд встанет на мою сторону, — продолжает ровно, безэмоционально, словно зачитывает приговор. — У меня стабильный доход, собственный дом, безупречная репутация. У тебя истерика в ресторане и побег с ребенком. Как думаешь, кому доверят сына?

Слезы жгут глаза, застилают зрение горячей соленой пеленой, размывают контуры фигуры мужа в расплывчатое пятно. Моргаю яростно, прогоняя влагу, не желая показывать слабость, но слезы текут против воли, оставляют горячие дорожки на щеках. Не дам удовлетворения видеть, как плачу, как разваливаюсь на части.

— Ты не посмеешь, — шепчу, но голос звучит неуверенно даже для собственных ушей, дрожит, срывается на полуслове.

Понимаю, что это не аргумент, не угроза, не защита, а жалкая попытка уцепиться за последнюю соломинку надежды.

— Посмею, — поправляет твердо, и в голосе нет ни капли сомнения. — И сделаю, если продолжишь упрямиться.

Разворачивается к детской, делает шаг в сторону двери, широкие плечи заслоняют проем. Каждое движение размеренное, уверенное, полное непреклонной решимости довести начатое до конца.

— Подожди! — выкрикиваю отчаянно, бросаясь вперед, хватая за рукав дорогого пиджака дрожащими пальцами.

Ткань мнется под ладонью, гладкая, дорогая, пахнущая химчисткой и одеколоном. Хватаюсь за эту ткань, как за спасательный круг, отчаянно, панически, не желая отпускать.

Саша останавливается, замирает на месте, но не оборачивается сразу. Стоит неподвижно секунду, две, три, давая время собраться с мыслями, успокоиться. Потом медленно поворачивает голову, смотрит через плечо. Взгляд скользит вниз, к моей руке на рукаве, задерживается на побелевших от напряжения костяшках пальцев, потом поднимается выше, встречается с глазами.

— Что? — спрашивает тихо, очень тихо, но в этой тишине столько холодной власти.

В этом коротком вопросе звучит готовность выслушать, но не готовность уступить. Понимаю, что сейчас решается все, что следующие слова определят дальнейшее развитие событий, и нужно выбрать правильные, те, которые заставят его остановиться.

— Не забирай его, — прошу, и ненавижу звучание собственного голоса, жалкого, умоляющего, полного отчаяния. — Прошу. Оставь Тимура со мной. Хотя бы на несколько дней. Дай время подумать, решить.

Голос дрожит, срывается, и слезы текут сильнее, капают на дорогую ткань пиджака темными пятнами. Гордость требует замолчать, не унижаться, не просить, но материнский инстинкт сильнее, готов на любое унижение ради того, чтобы сохранить ребенка рядом.

Муж молчит долго, слишком долго, и каждая секунда растягивается в вечность, наполненную мучительным ожиданием. Разворачивается полностью, встает лицом ко мне, изучает внимательно, пристально, ищет что-то в выражении глаз, в линии губ, в дрожащих руках на рукаве.

— На несколько дней, — повторяет медленно, пробуя слова на вкус. — А потом что? Снова истерика? Снова побег? Снова публичные скандалы?

Вопросы сыплются один за другим, и в каждом звучит справедливое недоверие, обоснованное сомнение в моей способности вести себя адекватно.

— Нет, — качаю головой отрицательно, яростно, отчаянно. — Обещаю. Никаких скандалов. Просто... дай время разобраться в себе.

Прошу это, понимая, что прошу милости, что ставлю себя в зависимое положение, но выбора нет. Без Тимура рядом жизнь теряет смысл, превращается в пустую оболочку существования.