Я выбираю развод (СИ)

Глава 25

Два дня в квартире Кати проходят в странном оцепенении, когда тело существует на автопилоте, а сознание блуждает где-то в параллельной реальности, отказываясь принимать произошедшее. Играю с Тимуром в кубики, кормлю, укладываю спать, меняю памперсы, выполняю привычные материнские ритуалы механически, без участия души. Подруга ходит на работу, возвращается поздно вечером, смотрит на меня с нескрываемым беспокойством, пытается разговорить, вытащить из болота апатии, но слова отскакивают от невидимой стены, которую выстроила вокруг себя для защиты.

Саша не звонит, не пишет, не появляется под окнами с требованиями вернуться, и это молчание пугает сильнее любых угроз, потому что неизвестность съедает изнутри медленно и методично. Что он делает? О чем думает? Готовит ли документы для суда или просто ждет, когда сама приползу обратно с повинной? Телефон лежит на столе темным молчаливым прямоугольником, и каждый раз, проходя мимо, ловлю себя на желании проверить экран, увидеть хоть какое-то сообщение, подтверждение того, что еще существую в его реальности.

Утром третьего дня просыпаюсь с ощущением, что внутри что-то изменилось, сдвинулось с мертвой точки, и апатия отступает, освобождая место для холодной ярости и четкого понимания следующих шагов. Лежу на раскладном диване в гостиной Кати, Тимур сопит рядом в своей переносной кроватке, за окном рассветное небо окрашивается в грязно-розовые оттенки, и план формируется сам собой, кристаллизуется в голове с пугающей отчетливостью.

Еду домой сегодня. Не завтра, как приказал Саша, а сейчас, утром, на день раньше установленного срока. Привожу Тимура к отцу, вручаю сына в руки мужу, который так уверенно заявлял о своих родительских правах, и ухожу. Пусть попробует справиться один, без жены, без привычной системы поддержки, на которую опирался все эти месяцы, пока строил карьеру и встречался с любовницей.

Встаю резко, отбрасывая одеяло, босые ступни касаются холодного паркета, и дрожь пробегает по телу, но не от холода, а от предвкушения того, как сейчас переверну ситуацию с ног на голову. Иду на кухню тихо, стараясь не разбудить Тимура и Катю, включаю чайник, достаю телефон из кармана халата. Нужно позвонить няне, узнать, готова ли Марина выйти сегодня на работу, потому что если Саша останется с сыном один, план сработает идеально.

Набираю номер няни дрожащими от волнения пальцами, жду ответа, считая длинные гудки, и сердце колотится учащенно в предвкушении разговора.

— Алло, Юлия Андреевна? — голос Марины звучит хрипло, болезненно, и уже по интонации понимаю, что удача на моей стороне. — Простите, что не звонила сама. Заболела, температура высокая, врач сказал острая вирусная инфекция.

Внутри вспыхивает торжество, но голосом стараюсь передать озабоченность и сочувствие, потому что Марина хорошая женщина, не заслуживает фальши.

— Марина, выздоравливайте, не переживайте, — говорю мягко, наматывая на палец шнурок от халата нервным жестом. — Когда примерно сможете вернуться к работе?

Пауза на том конце, слышу кашель, шорох тканей, женщина явно лежит в постели и чувствует себя отвратительно.

— Врач дал больничный на неделю минимум, — отвечает извиняющимся тоном. — Юлия Андреевна, я правда очень сожалею, понимаю, что оставляю вас в трудной ситуации. Александр Сергеевич звонил вчера, я предупредила его, он сказал, что разберется.

Саша звонил няне. Значит, уже столкнулся с проблемой, понял, что остается с сыном один на один, без привычной подстраховки. Интересно, как отреагировал? Разозлился? Растерялся? Или с обычной деловой хваткой начал искать замену?

— Не переживайте, Марина, — повторяю успокаивающе, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение предстоящей сцены. — Главное выздоравливайте. Здоровье нужно беречь, так что не торопитесь. Мы справимся.

Отключаюсь, опускаю телефон на стол, и улыбка растягивает губы помимо воли, первая настоящая улыбка за последние дни. Саша остался без няни, без жены, которая всегда подхватывала и решала бытовые вопросы, и сейчас я привезу ему сына раньше срока, поставлю перед фактом, что отцовство это не только права и гордые заявления о собственности, но и обязанности, ночные подъемы, бесконечные памперсы и истерики годовалого ребенка.

Чайник закипает с громким свистом, и я заливаю кипятком пакетик чая, наблюдая, как вода окрашивается в темный янтарный цвет. Пью горячий напиток маленькими глотками, обжигая язык, и боль приятная, отрезвляющая, возвращающая в реальность. Нужно собрать вещи, разбудить Тимура, одеть, покормить, упаковать все необходимое в сумку и ехать домой до того, как Саша уйдет на работу.

Возвращаюсь в гостиную, начинаю тихо складывать детские вещи в большую спортивную сумку, которую Марина подготовила в первую ночь. Памперсы, сменная одежда, игрушки, бутылочки, смесь, все необходимое для комфортного существования годовалого ребенка. Тимур просыпается от шороха, открывает глазки, смотрит на меня сонно, и на личике появляется улыбка, беззубая, доверчивая, разрывающая сердце на части.

— Доброе утро, солнышко, — шепчу, наклоняясь к кроватке, целуя мягкую щечку. — Поедем сегодня домой.

Тимур лепечет что-то непонятное, требуя взять на руки, и я поднимаю теплое сонное тельце, прижимаю к груди. Несу на кухню, усаживаю в стульчик для кормления, готовлю кашу, и руки работают автоматически, выполняя привычные действия, пока голова занята планированием предстоящей встречи с мужем.

Катя выходит из спальни в халате, растрепанная после сна, трет глаза, смотрит на меня удивленно, замечая активность в столь ранний час.

— Юль, ты чего встала так рано? — спрашивает сонным голосом, направляясь к кофеварке. — Тимур разбудил?

Качаю головой отрицательно, продолжая кормить сына кашей, вытирая салфеткой испачканный ротик.

— Еду домой сегодня, — сообщаю спокойно, как будто говорю о погоде.

Катя замирает на полпути к кофеварке, оборачивается резко, смотрит широко раскрытыми от удивления глазами.

— Домой? — переспрашивает медленно. — Юль, ты серьезно? Но Саша говорил завтра.

Встаю из-за стола, несу грязную тарелку к раковине, включаю воду, и шум льющейся струи заполняет кухню.

— Именно поэтому еду сегодня, — объясняю, не оборачиваясь. — Няня заболела, Саша остался один. Привезу ему сына на день раньше, пусть попробует справиться без моей помощи.

Подруга молчит долго, переваривая информацию, потом подходит ближе, встает рядом у раковины.

— Ты хочешь уехать и оставить Тимура с ним? — уточняет осторожно. — Одного, без тебя?

Оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с Катей, и вижу в глазах подруги беспокойство, непонимание, может быть даже осуждение.

— Саша сам говорил, что я могу жить отдельно, но сын остается с ним, — напоминаю твердо, вытирая руки о полотенце резкими движениями. — Вот я и проверю, насколько серьезны его заявления. Справится ли гордый отец один с годовалым ребенком без няни и без жены.

Катя качает головой медленно, и на лице читается сомнение в правильности плана.

— Юль, я понимаю, чего ты хочешь добиться, — начинает осторожно, подбирая слова. — Но ты уверена, что это сработает? Саша может просто нанять другую няню за день. У него деньги и связи.

Пожимаю плечами, принимая возможность провала как данность, но решение уже принято, и отступать не собираюсь.

— Может, — соглашаюсь спокойно. — Но попытаться стоит. Хочу, чтобы он почувствовал, каково это, быть родителем двадцать четыре часа в сутки без перерывов и выходных. Понял, что Тимур это не собственность, которую можно передать няне или жене, а живой ребенок, требующий постоянного внимания.

Возвращаюсь в гостиную, продолжаю собирать вещи, складываю последние игрушки в сумку, застегиваю молнию. Тимур доедает кашу, размазывая остатки по столу пухлыми ручками, и картина получается такая обыденная, домашняя, что сердце сжимается от осознания, что сейчас разрушу эту хрупкую идиллию окончательно.

Одеваю сына в теплый комбинезон, натягиваю шапочку на мягкие волосики, обуваю ботиночки, и малыш смеется, дергает ножками, превращая процесс одевания в игру. Сама натягиваю джинсы и свитер, которые привезла из дома в первую ночь, завязываю волосы в хвост, смотрю на отражение в зеркале прихожей.

— Юль, ты уверена? — спрашивает Катя последний раз, стоя рядом с открытой дверью. — Может, подождешь, как договаривались?