Я выбираю развод (СИ)

Глава 27

Месяц прошел.

Тридцать один день, семьсот сорок четыре часа, сорок четыре тысячи шестьсот сорок минут без Юли в доме, и каждая минута отсчитывается тяжелым грузом, оседающим на плечах, давящим на грудь так, что дышать становится труднее с каждым днем.

Сижу в гостиной на диване, Тимур сопит рядом, уткнувшись носом в плюшевого зайца, которого обнимает пухлыми ручками, и смотрю на спящего сына долго, изучая каждую черточку маленького лица, пытаясь найти в них отражение матери, которой нет рядом уже целый месяц.

Справляюсь. Прекрасно справляюсь с воспитанием годовалого ребенка без жены, и это чертова правда, потому что агентство прислало новую няню Светлану Петровну через три дня после того, как Юля привезла Тимура и исчезла, оставив короткое сообщение о том, что будет жить отдельно, обдумывая дальнейшие шаги.

Светлана Петровна профессиональная, опытная женщина лет пятидесяти пяти, которая работала с детьми двадцать лет, имеет рекомендации, медицинскую книжку, педагогическое образование, и Тимур привык к ней быстро, перестал плакать по ночам, требуя маму, научился засыпать под колыбельные, которые няня поет низким спокойным голосом.

Работа идет отлично, проекты закрываются вовремя, партнеры довольны, прибыль растет, и никто из коллег не замечает изменений в личной жизни, потому что держу лицо, контролирую эмоции, веду переговоры с обычной жесткостью и уверенностью.

Дом чистый, холодильник полный, счета оплачены, график соблюдается, и со стороны кажется, что жизнь течет нормально, размеренно, без сбоев.

Но это ложь.

Чертова ложь, которую повторяю себе каждое утро, глядя в зеркало на лицо с темными кругами под глазами от бессонных ночей, когда лежу в пустой кровати, протягивая руку на половину, где раньше спала Юля, и нащупываю только холодную простыню.

Устаю. Адски устаю, потому что совмещать работу по двенадцать часов и заботу о годовалом ребенке оказывается физически выматывающим, даже с помощью няни, которая уходит в восемь вечера, оставляя меня один на один с Тимуром до утра.

Сын просыпается по ночам, плачет, требует внимания, и поднимаюсь к нему каждый раз, качаю на руках, пою колыбельные фальшивым голосом, потому что никогда не умел петь, но Тимур успокаивается, прижимается щекой к плечу, засыпает снова, и эти ночные подъемы выматывают так, что утром встаю разбитым, словно не спал вовсе.

Кормлю сына завтраком, и каша получается то слишком жидкой, то слишком густой, не так идеально, как готовила Юля, знавшая точные пропорции воды и крупы, температуру, консистенцию, которая нравится Тимуру.

Приезжал к Кате три дня спустя после того утра, когда Юля привезла Тимура и ушла, и стоял под окнами квартиры подруги, набирая номер, требуя встречи, разговора, объяснений.

Катя вышла на лестничную площадку, закрыла дверь за собой, встала между мной и квартирой защитным барьером, и лицо подруги Юли выражало такую холодную враждебность, что отступил инстинктивно.

— Юли здесь нет, — сообщила коротко, скрещивая руки на груди. — Уехала. Куда, не скажу. Когда вернется, не знаю. Хочет побыть одна, обдумать ситуацию без твоего давления.

Слова ударили больнее пощечины, и стоял молча, переваривая информацию, пытаясь понять, куда могла уехать жена без денег, без работы, без поддержки.

— Передай, что хочу поговорить, — попросил, сдерживая ярость от беспомощности. — Нужно обсудить ситуацию, решить вопросы с Тимуром, с деньгами, с дальнейшими шагами.

Катя усмехнулась холодно, и в усмешке читалось презрение.

— Передам, — пообещала сухо. — Но решать, разговаривать с тобой или нет, будет сама. Не ты диктуешь условия теперь, Саша. Запомни это.

Развернулась, вошла обратно в квартиру, закрыла дверь, и стоял на лестничной площадке еще несколько минут, глядя на закрытую дверь, за которой нет жены, и осознание этого приносило странное ощущение пустоты, холода, растекающегося по венам.

Вернулся домой, и дом встретил тишиной, нарушаемой только детским лепетом Тимура, которого держала на руках Светлана Петровна, показывая картинки в книжке.

Прошел месяц, и каждый день повторяется с монотонной одинаковостью: подъем в шесть утра, зарядка, душ, завтрак, отвезти Тимура в сад, работа до семи вечера, забрать сына, ужин, игры, укладывание, ночные подъемы, и снова круг замыкается.

Справляюсь отлично, и это правда, потому что научился менять памперсы быстро, готовить кашу правильной консистенции, укладывать спать без долгих укачиваний, читать сказки выразительным голосом, играть в машинки и кубики с энтузиазмом, который не чувствую, но изображаю ради сына.

Но по ночам, когда Тимур засыпает, и дом погружается в тишину, сижу в гостиной на диване с бокалом виски, который не пью, просто держу в руке, глядя на янтарную жидкость, и мысли возвращаются к Юле снова и снова, крутятся в голове навязчивым роем.

Скучаю.

Чертовски скучаю по жене, и признание этого дается с трудом, потому что всю жизнь учили контролировать эмоции, не показывать слабость, быть сильным, властным, непреклонным.

Отец воспитывал жестко, говорил, что мужчина не должен распускать нюни, что эмоции признак слабости, что нужно контролировать ситуацию всегда, не давать женщинам садиться на шею.

Мать была холодной, отстраненной женщиной, которая выполняла обязанности жены и матери формально, без любви, без тепла, и отношения родителей служили примером того, как не должен выглядеть брак, но другой модели не видел, не знал, как строить отношения иначе.

Юля была другой. Совсем другой, когда познакомились десять лет назад на деловом ужине, где она работала помощником бухгалтера в компании партнера, и улыбка ее была теплой, искренней, располагающей к разговору.

Влюбился быстро, стремительно, и чувство это оказалось новым, пугающим, непривычным, потому что раньше не терял контроль над эмоциями, всегда держал дистанцию в отношениях с женщинами.

Но Юля проникла под защитную броню легко, естественно, и полгода ухаживаний пролетели незаметно, наполненные романтикой, которую раньше считал глупостью.

Предложил руку и сердце через год после знакомства, и свадьба была красивой, правильной, с множеством гостей, дорогим рестораном, идеальной организацией.

Первые годы брака казались счастливыми, и Юля была внимательной, заботливой женой, которая готовила любимые блюда, поддерживала в трудные моменты, интересовалась делами, создавала уют в доме.

Но постепенно, незаметно отношения превратились в рутину, где каждый выполнял свои обязанности механически: зарабатывал деньги, обеспечивал семью, решал бытовые вопросы, а Юля вела хозяйство, готовила, убирала, и разговоры стали короче, прикосновения реже, интимная жизнь пресной, лишенной страсти.

Беременность Юли вызвала радость, смешанную с тревогой, потому что понимал, что ребенок изменит жизнь кардинально, и не был готов к этим изменениям морально.

Роды прошли тяжело, Юля мучилась восемнадцать часов, и стоял рядом, держал за руку, повторял ободряющие слова, но внутри чувствовал беспомощность, неспособность облегчить боль.

Тимур родился здоровым, и счастье от рождения сына смешивалось с пониманием того, что теперь жизнь больше не принадлежит только нам двоим, что появился третий, требующий постоянного внимания, заботы, времени.

Юля погрузилась в материнство полностью, растворилась в заботе о ребенке, и жена исчезла, осталась только мать, которая просыпалась к сыну по ночам, кормила, меняла памперсы, играла, развивала, и на мужа не оставалось ни времени, ни сил.

Злился на это, чувствовал себя брошенным, ненужным в собственном доме, и вместо того, чтобы поговорить откровенно, обсудить чувства, попросить помощи, замкнулся, начал проводить больше времени на работе, задерживаться допоздна, искать причины не возвращаться домой.

Вика появилась в жизни четыре месяца назад, молодая сотрудница компании партнера, которая флиртовала открыто, намекала на интерес, и внимание ее было приятным, щекочущим самолюбие, заполняющим пустоту, образовавшуюся дома.

Поддался. Чертовски поддался соблазну, потому что Вика предлагала то, чего не получал от жены: восхищение, внимание, страсть, и казалось, что вот оно, решение проблемы, способ компенсировать недостаток близости в браке.

Началось с флирта на деловых встречах, переросло в личные ужины, где обсуждали не только проекты, но и жизнь, отношения, желания, и Вика слушала внимательно, сочувствовала, соблазняла умело, профессионально, словно знала все слабые места.

Переспал с ней. Дважды, и оба раза чувствовал отвращение к себе сразу после, потому что понимал, что предал Юлю, нарушил клятву верности, данную десять лет назад, и никакие оправдания о недостатке внимания дома не снимали вины. Я прекратил эти отношения. Но, поздно.

Сейчас, месяц спустя, сижу в пустом доме, и правда давит тяжелым грузом на грудь, не дает дышать полной грудью, напоминает о себе каждую секунду.

Виноват. Полностью, абсолютно, без всяких оправданий виноват в том, что произошло, и осознание этого пришло не сразу, а постепенно, по крупицам, через дни и ночи без Юли.

Первые три дня убеждал себя, что жена вернется, что это временная истерика, которая пройдет, как только остынет, поймет, что действовала импульсивно, необдуманно.

Следующую неделю злился, считал, что Юля манипулирует, давит на жалость, пытается наказать за мнимую вину, и упрямство не позволяло признать правоту жены.

Но потом, когда привык к новому графику, к ежедневной заботе о Тимуре без помощи Юли, когда прочувствовал на собственной шкуре, насколько выматывающим бывает материнство, начал понимать.

Юля не растворилась в заботе о ребенке по собственному желанию. Растворилась, потому что не было выбора, потому что муж самоустранился, предоставив жене полную ответственность за воспитание сына, прикрываясь работой, усталостью, важными делами.

Приходил домой поздно, когда Тимур уже спал, и Юля тоже лежала в кровати, измученная бесконечным днем кормлений, игр, уборки, готовки. Не спрашивал, как прошел день, не предлагал помощь, не давал жене возможности отдохнуть, заняться собой, почувствовать себя не только матерью, но и женщиной.

Интимная жизнь стала пресной не потому, что Юля изменилась физически после родов, набрала вес, потеряла привлекательность, как убеждал себя, оправдывая измену.

Стала пресной, потому что сам перестал прилагать усилия, перестал ухаживать, дарить внимание, создавать романтику, которая была в начале отношений.

Ждал, что жена будет инициировать близость, возбуждать, соблазнять, при этом не давая ничего взамен: ни комплиментов, ни нежности, ни помощи по дому, ни элементарного интереса к ее чувствам и потребностям.

Эгоист. Законченный эгоист, который считал, что обеспечивать семью финансово достаточно для выполнения мужских обязанностей, и жена должна быть благодарна за крышу над головой, еду в холодильнике, оплаченные счета.

Но Юле нужно было не это. Нужна была поддержка, понимание, участие в воспитании сына, возможность оставаться не только матерью, но и женой, личностью со своими желаниями и потребностями.

И вместо того, чтобы дать это, пошел искать внимание на стороне, нашел молодую девушку, которая не требовала эмоциональной близости, только физическую, и обманывал себя, что это решит проблему.

Встаю с дивана резко, иду к бару, наливаю бокал, делаю большой глоток, и он обжигает горло, стекает в желудок горячей волной, но не приносит облегчения, которого ищу.

Подхожу к окну, смотрю на темную улицу, освещенную редкими фонарями, и вижу в стекле собственное отражение: мужчина средних лет с усталым лицом, темными кругами под глазами, небритой щетиной на щеках, и отражение это кажется чужим, незнакомым.

Когда превратился в человека, который предает жену, лжет, манипулирует, запугивает угрозами отобрать ребенка?

Вспоминаю тот разговор в квартире Кати, когда угрожал Юле судом, лишением родительских прав, ограничением встреч с Тимуром, и стыд заливает горячей волной, жжет изнутри.

Блефовал. Конечно блефовал, потому что прекрасно понимал, что ни один суд не встанет на сторону отца-изменника против матери, которая год воспитывала ребенка практически в одиночку.

Но запугивание сработало, Юля испугалась, засомневалась, и торжество от этого было недолгим, потому что жена ушла не со слезами и мольбами о прощении, как ожидалось, а с холодной решимостью, привезла Тимура и исчезла, оставив наедине с последствиями собственных действий.

Месяц без Юли научил большему, чем десять лет брака: научил ценить то, что имел, понимать, насколько трудна материнская работа, осознавать собственную вину в разрушении семьи.

Скучаю не только по жене как таковой, скучаю по женщине, которая делала дом домом, а не просто местом для сна между работой.

Юля готовила завтраки, от которых пахло по всему дому, встречала вечером с вопросами о прошедшем дне, гладила рубашки так, что не было ни одной складки, раскладывала вещи по местам, создавая порядок и уют.

Сейчас дом чистый, потому что нанял клининговую службу, которая приходит дважды в неделю, но это механическая чистота, без души, без тепла, которое создавала Юля.

Завтраки готовит няня или покупаю готовые в кафе по дороге на работу, и еда эта безвкусная, пресная, не идет ни в какое сравнение с домашней стряпней жены.

Рубашки глажу сам или отдаю в химчистку, и результат приемлемый, но каждый раз, надевая выглаженную рубашку, вспоминаю, как Юля делала это с любовью, аккуратно проходя утюгом по каждому сантиметру ткани.

Вечера проводятся в тишине, нарушаемой только детским лепетом Тимура, и не хватает голоса Юли, рассказывающего о прошедшем дне, смеха над какой-то бытовой мелочью, даже ворчания на разбросанные вещи.

Не хватает ее присутствия в кровати ночью, теплого тела рядом, запаха любимого крема, которым она мазала руки перед сном, тихого дыхания, убаюкивающего лучше любого снотворного.

Пытался заполнить пустоту работой, проектами, встречами, но работа не согревает холодными ночами, не обнимает, не говорит, что все будет хорошо, не создает ощущение дома.

Тимур спрашивает про маму каждый день, показывает на фотографии Юли, которые стоят в рамках по всему дому, лепечет что-то на своем языке, и в глазах сына читается непонимание, почему мамы нет рядом, когда она нужна.

Объяснить годовалому ребенку, что папа идиот, разрушивший семью собственным эгоизмом и изменой, невозможно, и каждый раз, когда Тимур спрашивает про Юлю, сердце сжимается виной, стыдом, болью.

Хочу вернуть жену. Отчаянно, всеми фибрами души хочу, чтобы Юля вернулась, дала второй шанс, позволила исправить ошибки, построить отношения заново, правильно, как должно было быть с самого начала.

Но понимаю, что право требовать это потерял в тот момент, когда переспал с Викой, предал доверие, разрушил основу брака.

Юля не обязана прощать, не обязана возвращаться, не обязана давать второй шанс мужу-изменнику, который месяц назад запугивал судом и угрожал отобрать ребенка.

Заслужил то, что получил: пустой дом, холодную постель, одиночество, которое съедает изнутри медленно, но верно.