Ябеда

Глава 9. Моё безумие

У лжи нет возраста.

У боли — срока годности.

Что такое любовь? Доверие, вспышка, безумие, страсть? Спокойствие, уверенность, крылья за спиной? Ревность, страх, прощение?

Не знаю…

Как по мне, так это огромная заноза в сердце, болезненная, но необходимая, без которой жизнь кажется пресной и обыденной, но которая, однажды впившись в самую мякоть, в одночасье меняет весь твой мир, насыщая его такой широкой гаммой противоречивых чувств, что ты перестаёшь себе принадлежать. Говорят, любовь — это зависимость, дурная привычка, от которой не избавиться, наркотик, лишающий воли, стоит лишь однажды вдохнуть его едкий дух полной грудью.

А ещё это эмоции — те, что переполняют до краёв. Когда сердце кулаком об рёбра. Когда душа наизнанку. Когда вопреки всему ты продолжаешь тянуться к парню, что ненавидит тебя больше жизни, к матери, которой нет до тебя дела…

Жить без любви холодно и страшно, даже когда она не взаимная, даже когда безнадёжная. Только любовь робким сиянием прокладывает путь в непроглядной темноте жизни. А ещё… ещё она начисто стирает страхи, прогоняет обиды и растворяет боль.

Наверно, я люблю… Нет, правда! Иначе как объяснить моё безумие?

Я не сбегаю. В сотый раз оставляю без внимания просьбу Савицкого держаться от него подальше, а сама делаю шаг за шагом, проваливаясь в темноту. Подобно Гере вытягиваю вперёд руку и смело переплетаю наши пальцы. Ощущаю знакомую дрожь, сотрясающую тело разрядами в двести двадцать, но не могу разобрать, кто из нас двоих сейчас волнуется больше.

— За что ты меня ненавидишь? — Мой голос срывается в простуженный хрип.

— Зачем ты продолжаешь искать во мне свет? — неровный шёпот соскальзывает с губ Савицкого.

Мы задаём вопросы и сквозь темноту пожираем друг друга взглядом. Шумно дышим и не спешим с ответами. Свет луны нежно ласкает наши лица, играет, подталкивает к точке невозврата. А темнота… темнота прощает всё.

— Я ничего не помню. Мне было шесть! — Крепче цепляюсь за горячую ладонь Геры. Хочу быть ближе. Хочу, чтобы он услышал!

— У лжи нет возраста, Тая! — словами разрывает на части. — У боли — срока годности!

Я благодарна темноте: она усердно скрывает мои слёзы и убаюкивает гордость.

— Да что я такого сделала, Гера?! — Тянусь свободной рукой к отблескам лунного света на колючей щеке парня. Мне нужны ответы!

— Не ты. — Савицкий уворачивается от моего прикосновения и грубо выдёргивает руку. Хватается за голову и слепо смотрит в окно, а я — на его спину, сотрясающуюся от каждого вдоха — тяжёлого, невыносимого.

— Мы оба! — Он губами выпускает порцию пара на прохладное стекло и с грохотом бьёт кулаками по раме.

Я замираю, пытаясь осознать услышанное, но всё мимо: я ничего не понимаю!

— Себя ты тоже ненавидишь? — Переступаю через чёртов страх и снова лечу к обрыву, обхватывая Савицкого за плечи. Кончиками пальцев ощущаю сумасшедшее тепло его напряжённого тела. Своим беспорядочным дыханием упираюсь в мощную спину. И плевать на то, что Гере противны мои прикосновения! Я чувствую: они способны его спасти!

— Ещё больше, чем тебя! — признаётся Савицкий и с силой сжимает мои запястья.

Он не пытается причинить мне боль, нет! Он лишь ищет способ ослабить свою!

— Не прогоняй меня! — Еложу носом по пропитанной потом футболке. — Ненавидь! Презирай! Обвиняй! Только не гони!

— Зачем тебе это? — Савицкий мотает головой, но моих рук не выпускает.

— Я не знаю. — Отчаянно прижимаюсь к нему. — Но иначе уже не хочу! Без тебя не смогу.

— Сможешь! — хмыкает Гера и, наверно, улыбается. — Я просто изъян на повороте твоей судьбы, Тая. Ещё не поздно свернуть и разойтись по разным углам, понимаешь?

— Поздно, Гера! Слишком поздно! — безнадёжно улыбаюсь. Жаль, Савицкий не видит!

— Мы обречены, Тая!

Гера отпускает мои запястья, но даже не думает оборачиваться.

— Нет! — блею наивной овцой.

— Прокляты за свою слабость и ложь! — произносит Савицкий чуть резче.

— Нет! — в ответ повышаю голос.

Меня впервые трясёт куда сильнее, чем Геру, но я упорно продолжаю верить в чудо. До треска скручиваю в кулаках влажную ткань его футболки и сама не понимаю, о чём прошу.

— Мы справимся! Вместе! Пожалуйста!

— Уходи! — безжалостно выдыхает Савицкий.

С первыми лучами солнца плетусь по сонному дому Мещерякова в свою каморку. За спиной оставляю приоткрытую дверь в комнату Геры и тысячу вопросов без ответа. Не вовремя проснувшаяся гордость больно колет тупой иголкой в самое сердце. Теперь я знаю наверняка: любовь — это ещё и испытание, и, похоже, оно мне не по зубам. Ступени тают под ногами, предутренняя тишина окончательно сводит меня с ума. Я силюсь понять себя, собрать мысли воедино и наконец вспомнить, что сделала не так в тот зимний вечер. А потом врываюсь к себе и истерично смеюсь, давясь безудержными слезами: мне было шесть, чёрт побери! Всего шесть!

Как и прежде, моя боль остаётся никем не замеченной, а жизнь с приходом нового дня мчится по накатанной. Пока Гера отсыпается после бессонной ночи, я наспех завтракаю шоколадными хлопьями с молоком и под выдуманным предлогом уезжаю в школу на такси. Правда, на половине пути сворачиваю к реабилитационному центру и до самого вечера нежусь в родных объятиях папы. Рядом с ним я позволяю себе ненадолго забыться. С упоением слушаю его рассказы о местных порядках и задорных медсёстрах, о соседе Юре, который вопреки прогнозам врачей сумел встать на ноги, и боюсь спугнуть своими невесёлыми новостями отцовский настрой, а потому молчу. Не сетую на мать, не упоминаю Турчина с его наездами и даже о том, что прямо сейчас прогуливаю школу, стараюсь лишний раз не напоминать. Вместо этого без остатка впитываю в себя медовый баритон отца, по которому скучала всё это время, ловлю улыбку на тонких губах и искрящийся желанием жить взгляд. Вместе с папой хожу на процедуры, и пока он самозабвенно пытается сделать первые самостоятельные шаги, пью сладкий чай с баранкой и невольно вспоминаю, какой простой и беззаботной была моя жизнь до той проклятой аварии.

Ближе к вечеру, когда даже самые терпеливые медсёстры начинают с укором коситься в мою сторону, я снова вызываю такси и под тихий джаз, сочащийся из потрёпанных динамиков авто, возвращаюсь домой.

Не успеваю переступить порог гостиной, как тут же наталкиваюсь на разъярённый взгляд матери.

— Тася! — Она поджимает аккуратно накрашенные губки и то и дело переступает острыми шпильками по полу. — Ты где была, дочка?

— У папы, — равнодушно пожимаю плечами и хочу пройти мимо: как ни крути, мама давно потеряла право мной командовать.

— Звонили из школы! — немного нервно бросает она мне в спину. — Я от тебя такого не ожидала! Мало того, что сегодня ты просто не пришла на занятия, так вчера изуродовала лицо одноклассника…

— Тебя обманули! — не оборачиваясь, притормаживаю возле лестницы. — Я просто заступилась за Милу.

— Просто?! Да мальчик мог остаться без глаз, и это накануне экзаменов! И вот как прикажешь объяснить твою выходку директору школы?!

— А ты бери пример с отца. — Мои губы невольно растягиваются в ухмылке. — Скажи, что заниматься моим воспитанием было некому! Мать бросила, отец работает в две смены…

— Да что ты себе позволяешь?!

— И почему в этом доме все так не любят правду, мама? — Я всё же бросаю беглый взгляд в сторону матери, а потом под её возмущённые охи и ахи иду к себе.

Этот день вымотал меня без остатка. Всё, на что хватает сил — это почистить зубы и, натянув на голое тело безразмерную футболку, плюхнутся на кровать. Я снова пытаюсь не думать о Савицком. Мысли о нём гоню прочь поганой метлой, но они — как тараканы: сколько ни трави, всегда возвращаются. А с наступлением темноты становятся и вовсе невыносимыми.

Несколько раз я срываюсь к двери. Заталкиваю уязвлённое самолюбие в урну и прямо так, в одной футболке и босая, хочу бежать к Савицкому. Найти иные слова, задать другие вопросы… Люди на то и люди, что всегда могут договориться, правда? Но потом вспоминаю, что без меня ему легче, и, максимум добежав до лестницы, силой затаскиваю себя обратно в кровать, бесчисленное множество раз повторяя, как молитву: я ему не нужна!

Пытаюсь уснуть. Крепко обнимаю подушку и не позволяю себе открывать глаза. Мне необходим долбаный сон, ночное забытье, передышка, чёртова пустота! Но даже в кромешной тьме перед глазами стоит только образ Геры. Устав бороться с собой, подхожу к окну, настежь открываю створки и позволяю ночной прохладе заполнить собой всю комнату. Чувствую, как начинаю дрожать, как зябнут пальцы босых ног, и терпеливо жду, когда холод проникнет к сердцу, чтобы оно перестало болеть. Но даже майский ветер бессилен против монстра по имени Гера.

Я засыпаю ближе к полуночи, с открытым окном, сидя на полу возле стула и подтянув к груди голые коленки. Вместо снов — пустота, вместо отдыха — липкий озноб.

Мои следующие несколько дней в доме Мещерякова не пестрят многообразием: ранние завтраки, подготовка к экзаменам, бутерброд перед сном. Я всеми правдами и неправдами избегаю встречи с Савицким и отчаянно прячусь от Ара. Синяки под глазами объясняю сложными темами по алгебре, а сама совершенно разучилась спать. Мои ночи тёмные и все как одна пропитаны слезами и окутаны болью. Когда не думаю о Гере, терзаю себя попытками вспомнить хоть что-нибудь из прошлого. Но ни зацепки, ни рваного сна, ни крохи воспоминаний — ничего... Каждую ночь я стою возле раскрытого настежь окна и прошу ветер забрать с собой мысли о Гере, но каждое утро просыпаюсь на полу с его именем на губах.

Как там Савицкий сказал? Я его беда? Он ошибся! Всё с точностью до наоборот.

Я выучила наизусть расписание его жизни: тайно слежу за нечастыми тренировками, подслушиваю под лестницей его голос во время семейных ужинов, из окна гостевой спальни провожаю взглядом до парковки по утрам…

Мы с Савицким словно поменялись местами: пока я украдкой слежу за ним и тихо схожу с ума по ночам, Гера живёт обычной жизнью, будто и не было меня никогда…

Начало июня. Экзамены. Я сдаю их на автомате. Что-то пишу, решаю, ставлю галочки напротив правильных понятий (а может, и неправильных). Впрочем, какая разница? Мимо ушей пропускаю бесконечную трель нежного голоска Камиллы. Я ей завидую, очень. Она способна улыбаться и строить планы. Её не пугают мечты, а сердце наивно жаждет влюбиться. Моё же давно обескровлено, выжато, как лимон. Я не живу — существую! Меня всё меньше радует пение птиц за окном, всё чаще раздражает солнечный свет.

По привычке что-то делаю днём и до ужаса боюсь наступления темноты и этих мыслей о Савицком… Они, как паранойя, медленно лишают рассудка, под корень разрушая мою привычную жизнь.

И всё-таки серость бесконечных будней даёт о себе знать. Мне кажется, я стала более рассеянной и многое начала забывать. А иначе как объяснить, что уже третье утро подряд я просыпаюсь в своей кровати, заснув при этом на полу? Да и окно в мою комнату всё чаще бывает прикрыто. Вот и сегодня я проспала, разнежившись под тёплым одеялом. Пожалуй, к моим регалиям дурёхи, лгуньи и ябеды отныне можно смело записать ещё одну: лунатик… Нет, поначалу я думала, что это мама уложила меня в кровать и прикрыла окно, но вчера я закрыла дверь на ключ и даже подпёрла её стулом, а значит, никого постороннего в моей комнате быть не могло. Наверно…

Я задумчиво смотрю на окно. Первый этаж. Чем не дверь? Да только тут же отбрасываю глупую догадку куда подальше: мама и окно — вещи несовместимые.

Если бы не последний экзамен через полтора часа, я бы и носа из комнаты не высунула, а так мне приходится с пеной у рта бегать то в душевую, то обратно в комнату. В этой спешке я оступаюсь: позабыв об осторожности, влетаю в столовую в разгар завтрака. За столом все: и мама, и отчим, и Ника. Но главное, с чашкой кофе в руках за столом сидит Гера.

Я слышу, как бренчит фарфор в его ладонях, как мама вздыхает, заметив кофейные разводы на белоснежной скатерти. Испуганно пячусь назад, невнятно прошу прощения и судорожно пробегаюсь взглядом от отчима к Гере и обратно. Я жду, что сейчас начнётся настоящий Армагеддон, но ничего не происходит. Савицкий, опустив голову, поспешно уходит, даже не взглянув на меня. Ника цокает язычком и сбегает следом, сославшись на неотложные дела. Мама суетливо трёт скатерть салфеткой, не понимая, что только размазывает кофейное пятно, а Вадим вопреки моим ожиданиям предлагает составить ему компанию за завтраком.

— Ты неважно выглядишь, Тася! — Он придвигает ко мне блюдо с круассанами и ласково просит маму сделать для меня чай.

— Экзамены… — Нерешительно сажусь напротив Вадима и не знаю, куда спрятать свои дрожащие ладони.

— Нельзя же столько учиться! — хмыкает отчим. — Ты совсем не ешь, да и дома почти не бываешь. Что-то случилось?

Мотаю головой, непроизвольно кусая губы, а потом выдыхаю тихо и несмело:

— Гера…

— Тася! — откашливается Мещеряков. — Ну что ты в самом деле! Георгий и сам впервые вышел к завтраку, да и к ужину спускается, только если ты уже поела. Твои опасения излишни.

— Я же тебе говорила, дочь! — рьяно втискивается в беседу мама, но тут же машет на меня рукой. — Хотя разве ты кого слушаешь?

— Лиза! — вспыхивает отчим, но его запал мгновенно гаснет: злиться на маму он не умеет, и это даже радует. — Может, имеет смысл детям составить график?

— У меня остался последний экзамен, — бормочу, отламывая кусочек от хрустящей булки. — Потом я уеду.

Слышу, как сбоку от меня шумно дышит мать. Она нервно комкает салфетки, пропитанные «американо», и начинает ходить вдоль стола туда-сюда. Но при этом молчит. Не заступается. Не перечит. Интересно, если бы на моём месте сидела Ника, мама тоже смолчала бы?

— А что, Сергея выписывают? — Играя бровями, Мещеряков косится в сторону супруги.

— Нет пока, — отвечаю за маму. — Но это дело времени, — улыбаюсь, вспоминая достижения отца. Он у меня боец, не то что я.

— Тогда о каком переезде может идти речь? — недоуменно щурится отчим.

— Вы же сами… просили… ради Геры…

Господи, даже такой, казалось бы, давно решённый вопрос снова и снова возвращает меня мыслями к Савицкому.

— Просил, — соглашается отчим. — Но и ты меня пойми: я тогда испугался.

— Поэтому солгали?

Мама едва не падает на ровном месте, успев в последнее мгновение ухватиться за спинку моего стула.

— Солгал? Я? Кому? — вполне искренне недоумевает Мещеряков. — Или ты о переезде?

Конечно, нет! Съехать отсюда — моя давняя мечта. Но озвучить отчиму свои истинные мотивы не хватает духу. Поэтому кладу в рот кусочек круассана и отвожу взгляд.

— Лиза не даст соврать: Гера, вроде, справляется. — Вадим трижды плюёт через левое плечо и гулко стучит кулаком по столу.

— Не могу не согласиться. — Мама в сотый раз перекидывает волосы с одного плеча на другое. — Думаю, графика будет достаточно, Тася. Спокойно подашь документы в вуз, а там либо Сергея выпишут, либо мы поможем тебе найти жильё неподалёку от места учёбы.

— Ладно. — Понимаю, что на споры у меня нет времени, да и сил не осталось. А потому, откусив ещё немного, будто случайно вспоминаю об экзамене по химии и оставляю стариков наедине.

Выбежав во двор, выискиваю взглядом Ивана Григорьевича, на время сдачи экзаменов наглухо прикомандированного ко мне отчимом. Заметив шофера возле серебристого седана, машу рукой и, натянув дежурную улыбку, спешу к старику.

— Доброе утро! — щебечу, расстёгивая верхнюю пуговку на блузке (в погоне за красотой я совсем позабыла, насколько жарким может быть июнь).

— Доброе утро, Тасенька! — кивает водитель. — Ты сегодня припозднилась.

— Ага, проспала. — Стягиваю с плеча рюкзак и уже хочу сесть на переднее сиденье, как старик моментально меняется в лице.

— Тася! — Он взволнованно машет щуплой ладонью. — Сядь сегодня на заднее, ладно?

— Без проблем! — улыбаюсь в ответ и не глядя заскакиваю в салон.

— Иван Григорьевич, миленький, а давайте сегодня с ветерком поедем, а то я опаздываю! — Пока водитель занимает место у руля, пристёгиваю ремень безопасности.

— Ты? — Глупое сердце пропускает удар за ударом, когда на переднем пассажирском сиденье замечаю Савицкого.

— Прости, Тасенька, не успел предупредить! — заводит двигатель Иван Григорьевич. — У Георгия автомобиль на техобслуживании. Мы сейчас сперва тебя закинем в школу, а потом…

Что будет потом, я не слышу. Задыхаясь от въедливого аромата пачули, не могу перестать смотреть на Савицкого. Мне кажется, мы не виделись целую вечность.

— Гера… — Какой, к чёрту, экзамен?! Я забываю обо всём. — Я могу на такси. Только скажи…

Савицкий молчит, но теперь я понимаю, что делает он это не по доброй воле: быть рядом со мной — то ещё испытание для него.

— Ну какое ещё такси, Таюшка! — Иван Григорьевич выруливает с парковки. — Обижаешь, девочка!

— Я не со зла… — Всё сильнее вдавливаюсь в мягкое кресло, стараясь превратиться в невидимку.

За окнами автомобиля мелькают улочки Жемчужного. Яркий свет жаркого солнца нестерпимо припекает, и даже навороченный климат-контроль внутри салона не справляется с духотой. Впрочем, лето на дворе ни при чём! Мой главный источник жара сидит в полуметре от меня. Я вижу, как Савицкий волнуется, как вздуваются жилы на его напряжённой шее, но хоть убей, не верю, что у него не было возможности добраться до автосалона иным способом.

— Эксперимент удался?

До меня наконец доходит замысел Савицкого.

— Да, — басит мой любимый псих, и я чувствую, как его отпускает. Главное условие — не видеть меня — выполнено.

Не свожу глаз с тёмных волос на затылке парня. За то время, что я пряталась от Савицкого, они отросли и сейчас забавно закручиваются на кончиках.

— Как твои дела, Гера?

— Отлично, — слишком быстро отвечает Савицкий. — А твои?

— Лучше всех.

— Ты не умеешь лгать, Тая!

— Иногда приходится.

Мы снова молчим. Я бесцельно смотрю в окно, за которым мелькает ставший привычным пейзаж, а Савицкий — строго перед собой.

— Прости за завтрак. — Вцепляюсь пальцами в натянутый ремень безопасности.

Савицкий хмыкает и крепче сжимает ручку над дверцей. Напряжение между нами можно резать ножом, но моя потребность слышать голос Геры куда сильнее.

— Ника говорила, ты учишься на юридическом?

— Да.

— Последний курс?

— Нет, ещё год впереди. Я же на заочном.

— А потом?

— Потом?

— Чем потом ты планируешь заниматься?

— Всё тем же. — Гера немного расслабляет плечи. — Продолжу работать с Вадимом. Когда-нибудь разбогатею, заработаю на отдельный дом и наконец съеду. Потом влюблюсь, женюсь, детьми обзаведусь…

— Иван Григорьевич! — пискляво вскрикиваю, лишь бы только не подпускать слова Савицкого близко к сердцу. — Я пенал дома забыла. Остановите где-нибудь у канцтоваров, я авторучку куплю.

— Держи, а то точно опоздаешь на экзамен. — Спустя мгновение Савицкий протягивает мне свою. — Ну! — потряхивает ею в ожидании моей реакции. — Можешь не возвращать!

— Спасибо, — отвечаю, дрожащими пальцами принимая помощь.

— Полагаю, мы в расчёте? — усмехается Савицкий.

— Ты о чём?

— Вадим всё рассказал о той ночи у бассейна. — Гера поворачивает голову к окну, открывая моему взору шикарный вид на его профиль. — Спасибо, что не бросила.

— Угу, — киваю в ответ, не зная, что принято говорить в таких случаях. — Мне ничего иного не оставалось.

— У тебя был шикарный шанс избавиться от меня раз и навсегда.

— Я тебя не понимаю.

— Всё ты понимаешь, Тая! — грубо отвечает Савицкий и, стремительно выпрямившись, снова смотрит перед собой. — Я бы такой не упустил…

— Свалил бы меня в воду, чтобы утонула? — И почему в салоне так мало воздуха?

— Просто прошёл бы мимо. Падать в бездну ты научилась и без меня.

Слова Геры бьют в самое слабое место — в мое влюбленное сердце. Оно скукоживается и моментально сбивается с ритма, а глупые мысли становятся настолько острыми, что прорезают себе путь на свободу.

— Я тебе не верю! — Получается чересчур громко и до боли безнадёжно.

Савицкий хмыкает почти беззвучно и что-то шепчет себе под нос: то ли «правильно делаешь», то ли «плохо меня знаешь» — не разберу.

И слава Богу, что мы почти на месте. Из последних сил сдерживая слезы, прошу Ивана Григорьевича высадить меня чуть раньше: рядом с Савицким я задыхаюсь! Стоит только авто остановиться на обочине, как я стремглав выскакиваю из салона и несусь прочь. В ушах по-прежнему гремит фраза Савицкого «я просто прошел бы мимо», а перед глазами — мутная пелена слез. Наверно, поэтому не замечаю, как налетаю на идущего впереди парня, едва не сбивая того с ног.

— Как же ты мне осточертела, Лапина! — рыком вонючей гиены отравляет сознание Киреев.

Я точно родилась в пятницу тринадцатого! Ну почему мне так не везет?!

— Прости! — Я не готова к новым стычкам с этим уродом и пытаюсь пройти мимо.

— «Прости»?! — кривится Киреев и со всей дури хватает меня своей лапищей за шелковую ткань блузки, бессовестно сминая её возле моего горла. — Ты мне еще за аэрозоль не ответила, сука!

— Отпусти! — брыкаюсь беспомощным цыпленком в руках озверевшего одноклассника.

— Ага! — брызжет слюной Киреев. — Только сначала ты извинишься передо мной как следует, дрянь! Поняла? На колени вставай, Лапина! И проси так, чтобы я услышал!

Озверевший мерзавец с силой тянет меня к земле. Щеки горят огнем от нестерпимой порции унижения. Верхняя пуговица моей многострадальной блузки с треском летит на асфальт. Я пытаюсь устоять, целюсь коленом в мужское достоинство подонка, но сегодня Киреев оказывается сильнее…

Кожу ног привычно жжёт от грубого приземления на тротуар, в горле застревает ком невыплаканных слез. Я смотрю снизу вверх на самодовольную рожу Киреева и понимаю, что никогда не извинюсь перед ним. Не оставляю попыток встать, но парень бьет наотмашь словами по живому:

— Лапина! — ржет Киреев. — Какая же ты жалкая! — презрительными нотками сильнее затягивает удавку на шее. — И парень твой такой же мудак! Интересно, что еще мне с тобой нужно сделать, чтобы он перестал пялиться и вышел набить мне морду?

От одной только мысли, что за моим унижением наблюдает Савицкий, меня начинает подташнивать. Обострившаяся до предела жалость к самой себе, душит похлеще нападок Киреева. Слезы, которые так долго я старалась сдержать, бурными ручьями стекают по щекам, размазывая макияж, на радость обезумевшему однокласснику.

— Он не мой парень. — Это все, что могу сказать во спасение собственной чести. Савицкий не обманул: он действительно с легкостью «прошел мимо»! А я, дура, бесконечно верила в него!

— Не мой! — повторяю скорее для себя, а потом обманчиво обмякаю в руках Киреева. — Ладно! Ты победил!

— То-то же! — радуется он и наконец выпускает тонкую ткань блузки из грубого захвата, правда, продолжает удерживать меня за плечи, чтобы не сбежала. — Я жду, Лапина! Давай только на берегу договоримся: просишь прощения нежно и ласково, громко и от всего сердца! Поняла?

— Да, — усыпляю доверие придурка.

Смахиваю слезы, собираю с лица налипшие волосы и, слегка наклонившись вперед, поправляю короткую юбку, а потом что есть мочи вгрызаюсь зубами в ногу Киреева. И пока тот стонет от внезапной боли, бегу!

Двести метров до школы тают, как первый снег. Лохматая и зареванная, я прямиком несусь в туалет напротив учительской, наспех смываю потекшую тушь и любые воспоминания о случившемся и ровно за минуту до своего последнего экзамена, захожу в кабинет. Меня всё еще трясёт от встречи с Киреевым и безразличия Геры. Думать о химии удается с трудом. Авторучка то и дело выскальзывает из дрожащих пальцев и валится на пол, а проклятые слезы оставляют разводы на бланках ЕГЭ. И все же я первой сдаю работу и с гордо поднятым носом навсегда прощаюсь с ненавистной сердцу гимназией.

Правда, выбежав на улицу, машины Ивана Григорьевича на школьной парковке не нахожу, зато компанию прихвостней Киреева замечаю сразу. По телу моментально проносится нервная дрожь, но та немного стихает, когда понимаю, что главаря этой шайки среди парней нет. Подставляю лицо летним лучам солнца, отчаянно притворяясь, что не замечаю ребят, и, намертво вцепившись в лямку рюкзака, жду, когда за мной приедут.

— Ну чё, Вован, дозвонился? — доносится обеспокоенный голос Лехи Сидорова.

— Не-а, — в ответ мотает головой очкарик из параллельного класса. — Киреев как сквозь землю провалился.

— Да стопудово случилось что! — пожимает плечами Игнат Савельев. — Без весомой причины пропускать экзамен он бы не стал.

Перекидываю рюкзак на другое плечо и отхожу от парней подальше. Только не хватало, чтобы они пронюхали о покусанной голени своего вожака! Тогда мне точно несдобровать!

На мое счастье, уже в следующее мгновение на парковку заезжает автомобиль Мещерякова. Не дожидаясь, когда Иван Григорьевич найдет свободное местечко, бегу навстречу и с шумным вздохом облегчения заскакиваю в салон.

— Всё хорошо, Тася? — с тревогой в голосе интересуется водитель.

— Да! Поехали! — Судорожно пристегиваюсь, не сводя глаз с компании Киреева.

— Они тебя обижают? — продолжает допрос Иван Григорьевич. — Прости, что лезу не в свое дело, просто утром заметил…

— Вот утром и нужно было меня спасать! Сейчас поздно пить боржоми! — Впервые старик начинает меня раздражать, а его лицемерная забота кажется смешной: он, как и Гера, был свидетелем моего падения, однако даже не подумал заступиться!

— Домой! — вызывающе командую и, чтобы спрятать неловкий взгляд, начинаю с наигранным интересом листать новостную ленту социальной сети.

— Ну наконец-то ты стала одеваться, как человек! — вскрикивает мама, скрупулёзным взглядом елозя по льняному сарафану, который я специально надела для ужина. И пусть Вадим предупредил, что Савицкий к столу не спустится, мне очень хотелось хотя бы заочно утереть Гере нос. Поэтому и влезла в этот откровенный наряд и даже завила слегка кончики волос для более утонченного образа.

— Тебе идет! — одобрительно кивает отчим, просиживая дыру на своем излюбленном месте на диване в гостиной и потягивая перед едой янтарную жидкость из широкого бокала.

— Ты как знала, сестренка, что у нас сегодня гости! — доносится со стороны лестницы насквозь пропитанный сарказмом голос Ники. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: из своей комнаты сестра спустилась не одна.

— Вадим, вы же обещали семейный ужин! — С губ срывается скрип отчаяния.

— Ну так Арик почти член семьи! — усмехается Мещеряков и поднимает свое грузное тело с насиженного места. — Если все в сборе, пойдемте ужинать!

Мне нестерпимо хочется развернуться на пятках и спрятаться от Турчина в своей каморке. День и без того не изобиловал приятностями, а компания Ара только сильнее загонит его в минус. Но вопреки здравому смыслу я покорно ступаю в столовую следом за отчимом. Обнаженная спина горит адским пламенем от въедливого взгляда Турчина, но страх показаться слабой подгоняет идти вперед.

— Как прошел твой экзамен, Тася? — между делом интересуется мама. Ни за что не поверю, что ей действительно интересно, но в какой-то момент просто включаюсь в соревнование за звание лучшего лицемера.

— Великолепно! — мило улыбаюсь, краем глаза замечая нездоровое внимание к себе со стороны Турчина.

— Так ты поэтому решила вылезти из своего укрытия на люди? — язвит сестра, видимо, вставшая сегодня не с той ноги.

— Если бы я знала, что притащишь с собой Ара, то лучше бы поела в своей комнате, как Гера! — бросаю в ответ.

— Савицкий дома? — Нахмурив брови, Турчин напряженно пробегается взглядом от Вадима к маме и обратно.

— Нет-нет! Не волнуйся, Арик! — спешит с ответом Вадим. — Гера позвонил и предупредил, что задержится.

— Где? — Неуемное любопытство выдает меня с головой.

— Наверное, правильнее спросить, с кем? — стреляет своими надменными изумрудами Турчин, а, заметив мое замешательство, добавляет: — Наш неуравновешенный мальчик влюбился. Ты, верно, все пропустила, Тася?

Слова Арика застревают в горле вместе с кусочком брынзы из салата.

— Давайте не будем обсуждать Георгия за его спиной! — вставляет свои «пять копеек» мама. — Тем более, это только наши домыслы.

— Ну да! — смеется Турчин, продолжая наблюдать за моей реакцией. — А с той длинноногой блондинкой он просто стихи Лермонтова обсуждает по ночам!

— Ар! — шикает, краснея, Ника, а мне и вовсе хочется провалиться сквозь землю.

— Простите! — Вадим внезапно срывается с места. — Важный звонок!

Мещеряков хватает со стола смартфон и, насколько это возможно для такого крупного мужчины, спешит уединиться, чтобы принять вызов.

— Тася, ты уже выбрала, в какой вуз будешь подавать документы? — ловко меняет тему разговора мама, и мне приходится что-то отвечать, но, если быть до конца откровенной, думать об учебе удается с трудом.

— Ещё не решила. — Усердно разгребаю вилкой салат, пока ревность так же настойчиво разъедает моё сердце.

— Тася, разве можно так беспечно относиться к своему будущему? — заводит старую пластинку мама. — Бери пример с сестры! Она еще в девятом классе определилась, кем хочет стать и где учиться. Правда, Ника?

В поисках поддержки мать переводит взгляд на более успешную дочь, но та настолько увлечена воркованием с Турчиным, что ничего не замечает.

— Ясно, — бурчу себе под нос и уже хочу под шумок сбежать, как внезапно Ар отстраняется от Ники.

— Кстати, Тася, ты когда планируешь уже отработать долг? Я, если честно, заколебался ждать.

— Долг? — переспрашивает мама, едва не роняя из рук вилку.

— Ну да! —Турчин небрежно разваливается на стуле, как у себя дома. — Эта егоза, когда с дерева свалилась, в хлам разнесла мою «ласточку». Я все понимаю — случайность… Но все же за ошибки нужно платить.

— Арик! — Недовольно поджав губки, Ника дергает Турчина за рукав футболки-поло. — Не начинай!

— Тася! — Лицо матери от волнения моментально покрывается алыми пятнами. Ну конечно, опять я ее подставила! — Почему ты ничего мне не сказала? Да что же ты за созвездие хлопот такое?!

— Лиза, ну что вы!

Арик участливо пытается успокоить будущую тещу, хотя меня не проведешь: я так и вижу ликование в душе подонка! Такое ощущение, что причинять мне боль — особый сорт кайфа для Турчина.

— Тася обещала отработать мои хлопоты, — С кривой ухмылкой на губах он заживо сдирает с меня кожу одним только своим взглядом. — Я с радостью пошел ей на уступку, но ваша дочь, судя по всему, позабыла о своем обещании.

— Таисия, стыд-то какой! — разочарованно выдыхает мама. Впрочем, ее стон сливается с возмущенными причитаниями Ники, которая усердно пытается заткнуть своего жениха, но все впустую.

И чего этот недоумок добивается? Денег? Моего позора? Мести? Не знаю, но почти не чувствую земли под ногами: все плывет перед глазами, а бешеное биение сердца наглухо перекрывает поток здравых рассуждений. Меня снова окутывает страх, а еще нестерпимое желание воткнуть вилку в пятую точку Турчина!

— Тася! — исходит на сироп мама. — Что ты обещала сделать?

— Ничего! — Голос отвратительно скрипит.

— Ничего особенного, — подхватывает мою фразу Турчин, продолжая играть на моих воспалённых нервах — Всего лишь навести порядок в моем гараже!

— И только?

— У меня были экзамены!

Смело заглядываю в нахальные глаза Турчина. Не удивлюсь, если вся эта ситуация забавляет его, но мне совсем не до смеха.

— Ар, милый, ну, правда, не надо! — Ника тоже чувствует неладное, но в этой войне занимает сторону Турчина. — Я уверена, Тася завтра же сделает все, что обещала!

— Прямо с утра! — поддерживает мама. — Тася завтракать не сядет, пока не отработает свой долг! Не переживай, Арик, я проконтролирую.

Самодовольная ухмылка Турчина становится последней каплей. Я сыта по горло этим ужином, этой семьей, этим днем! Еще немного, и я свихнусь окончательно!

— Ясно! Ясно! — Срываюсь из-за стола, как бешеная, и, позабыв о правилах приличия, бегу к себе. Черт с ним, с ужином, когда вся жизнь летит в тартарары!

Забавно, но я почти привыкаю к слезам. Они крупными горошинами скатываются по щекам и разбиваются о ламинат в моей комнате. Я снова сижу на полу. Окно открыто, но, как и прежде ночная прохлада почти не спасает от боли, благо, что не дает задохнуться от переполняющих меня эмоций. Господи! Внутри меня кипит прокисший бульон из ревности и любви, ненависти и презрения, любопытства и дикого стремления поскорее забыть обо всем, и главное — о Савицком! Но мысли о нем продолжают множиться в моей голове с невообразимой скоростью.

Недаром говорят, что первая любовь самая яркая и незабываемая. Жаль, никто не предупреждает на берегу, что ослепляет она болью, а в память врастает острыми корнями жгучей ревности.

Мой сон пустой, липкий, нудный, с бесконечными пробуждениями и слезами. Когда просыпаюсь в очередной раз, в нос ударяет знакомый аромат терпкого пачули, а пальцев на руках касается что-то теплое и нежное. Сквозь приоткрытые веки толком ничего не могу разобрать в темноте. Чьи-то руки, прерывистое дыхание и миллион проклятий по мою душу.

— Гера, — шепчу, до конца не доверяя своей интуиции.

— Спи, — тихо отвечает Савицкий и, аккуратно подхватив мое озябшее тельце на руки, перекладывает меня на кровать.

— Не уходи, — цепляюсь за ладонь Геры, когда он пытается укрыть меня одеялом.

— Не уйду, — обещает Савицкий и ложится рядом. — Я буду с тобой до утра.

— А твоя девушка? Она не будет ревновать? — мурлычу, не желая слышать ничего в ответ. Правда это или моя воспаленная фантазия, не важно. В это мгновение мне так тепло и уютно, что я готова на все, лишь бы продлить этот миг.

— Спи, Тая! — шепчет в мою макушку Савицкий, и я всецело отдаюсь моменту, позволяя себе хотя бы во сне попробовать счастье на вкус.