Ябеда

Глава 6. Мои 18…

Спаси меня, пока не поздно…

Пока я всё ещё верю во спасение.

Закрытая территория Жемчужного — как клетка: куда бы я ни бежала, повсюду заборы… Наверно, поэтому ноги снова сами несут меня к озеру.

Стоит брусчатке оборваться у песчаного берега, я скидываю одинокую балетку и ступаю к воде. Та холодная, почти ледяная, но после стычки с Герой — то, что нужно!

Правда, само озеро сегодня не вызывает у меня восхищения. И, вроде, вода, всё так же обласканная майским солнцем, по-прежнему искрится, ивы, склонившись к манящей глади, играют свежей листвой, а крики озёрных чаек, помноженные на гул ветра, эхом разносятся вдоль берега. С моего последнего визита ровным счётом ничего не изменилось — пожалуй, кроме меня самой…

Хмыкаю, глядя на пирс: его странная конструкция, с инженерной точки зрения наверняка собранная с непростительными огрехами, приводит меня в ужас. И чем я только думала, запросто прогуливаясь по нему в прошлый раз?! Неудивительно, что у Савицкого сорвало крышу: тут у кого угодно она поедет…

Отчаянно бью по воде замёрзшей пяткой, изгоняя из липких воспоминаний образ Геры. Я не хочу о нём думать, но мысли о Савицком сродни болоту затягивают без шансов на спасение. И если бы парень действительно был чокнутым… Но я же видела его другим: приветливым, спокойным, адекватным…

В голову снова заползают подозрения, что дело во мне… Это я ненормальная. Я настолько неприятна людям, что рядом со мной в них просыпаются самые гадкие качества…

Не знаю, сколько проходит времени — быть может, час или два… Но ясное небо внезапно затягивается грозовыми тучами — сизыми, низкими. А вокруг становится темно, словно вот-вот наступит ночь.

По коже пробегает колючий холодок, и я никак не пойму, от чего: то ли ветер в момент изменил направление, то ли нервы шалят, то ли чей-то взгляд буравит спину.

Затравленным зверьком озираюсь по сторонам, но берег озера всё так же пуст и одинок. Хочу отыскать брошенную балетку и не испытывать судьбу — вернуться домой, как вдруг небо разрывает яркая вспышка молнии, а после начинает лить дождь как из ведра.

Мой тонкий сарафан тут же вымокает до последней нитки и бесстыдно липнет к телу. Волосы путаются, сырыми дорожками обрамляя испуганное лицо. Я понимаю, что должна бежать не раздумывая, не оставляя непогоде шанса окончательно испоганить этот день. Но дождь настолько сильный, что я с трудом различаю направление, а потому бреду наугад. Прикрываю лицо руками и не вижу ничего дальше собственного носа — по крайней мере, до тех пор, пока не упираюсь этим самым носом в чью-то мощную, напряжённую и, главное, сухую грудь. Впрочем, и дождь как-то странно перестаёт бить в лицо, хотя и не думает стихать в округе.

— Вот так встреча, Та-ся! — произносит мужской голос, растягивая слова. Стараюсь унять дрожь, боязливо задираю голову, хотя и так знаю, кого увижу перед собой.

В сорочке цвета засохшей травы с расстёгнутыми верхними пуговицами и с раскрытым над головой зонтом на меня насмешливо смотрит Ар.

Первое желание — сделать шаг назад, широкий такой, просто огромный. И плевать на дождь и сверкающие молнии. Стоять рядом с Турчиным куда опаснее…Но даже дёрнуться не успеваю, как его ладонь обжигает мою спину.

— Не дури, Тася! — предостерегающе цедит он сквозь зубы и небрежно привлекает к себе моё тщедушное тельце. С кривой ухмылкой разглядывает мой трясущийся подбородок и, совершенно не стесняясь, спускается ниже. Блудливым взором собирает капельки дождя с моих обнажённых ключиц и хмыкает, когда тонкая бретелька сарафана бессовестно спадает с продрогшего плеча.

Ещё никогда я не чувствовала себя настолько грязной и беспомощной, как сейчас. От осознания, что этот урод может сделать со мной всё что угодно, от понимания, что никто не услышит, не увидит, не спасёт, мне становится дурно, и к горлу подкатывает тошнота.

— Чего тебе надо? — хриплю, как заядлый курильщик, да и дышу не лучше. Меня не покидает ощущение, что кто-то выкачал из мира весь воздух: сколько ни хватай ртом кислород, всё мало…

— Мне? — усмехается Турчин. — Это ты влетела в мой мир без спроса — заметь, не в первый раз.

— Тогда позволь мне уйти! — Я снова дёргаюсь в надежде убежать, но Ар лишь качает головой.

— Ника не простит, если я отпущу тебя под дождь.

Так и хочется закричать: а простит ли Ника его похотливые взгляды и неприличную близость наших тел? Но вовремя закрываю рот на замок.

— Как продвигаются поиски родимого пятна на теле местного психа? — Арик внезапно теряет ко мне всякий интерес и, засунув руку в карман брюк, переводит взгляд к озеру.

Вот он, мой шанс на побег, но я снова его упускаю, точнее, хватаюсь за возможность утолить своё любопытство.

— Крылья бабочки на левой ягодице, — чеканю как солдат на плацу. — Рядом с огромным шрамом, — добавляю чуть осторожнее. — Откуда он? — спрашиваю тихо, но Арик всё слышит.

— А ты не такая уж и трусиха, Тася! — веселится подонок. — Кто рассказал? Или сама ворвалась в душ к Савицкому?

— Ответ за ответ, Ар! — прячу неуёмный страх за наигранной уверенностью.

— Шрам — результат его трусости.

— Спросила в лицо!

— Врёшь!

— Как и ты!

— Хочешь узнать, что произошло с Герой? — Турчин внезапно срывается с места и, позабыв обо мне, подходит к самой кромке воды.

— Да! — ору ему в спину, всем телом содрогаясь от хлёстких ударов дождя.

— Так узнай! — Он пожимает плечами, на миг обернувшись. — Считай, это твоё задание номер два.

— Так нечестно! — Мой жалобный вой утопает в раскате грома, но, кажется, успевает коснуться слуха Турчина.

— Нечестно?! — моментально вспыхивает он.

Его лицо кривится в гадливой усмешке, а взгляд наливается злобой. Резким движением Ар складывает зонт и возвращается ко мне. Он не замечает бури, не чувствует холода.

— Ты, Тася, вздумала учить меня честности? — брезгливо бросает, нависая надо мной грозовой тучей, и что-то мне подсказывает: раскат его грома я никогда не забуду.

— Начни с себя, маленькая лживая дрянь! — словами плюёт в лицо. — Даю тебе два дня!

Шум дождя сменяется нервным смехом Турчина. Смотрю, как его фигура медленно скрывается за непроглядной ливневой стеной, и утопаю в жалости к самой себе. Мне даже страшно представить глубину той пропасти, куда так рьяно раз за разом меня сталкивает Турчин…

К дому Мещеряковых я возвращаюсь в темноте, босая, насквозь промокшая и продрогшая. Дабы никого не повергнуть в шок своим внешним видом, как воровка, крадусь к запасному выходу, которым по обыкновению пользуется прислуга. По узким дорожкам миную вычурные клумбы и статуи, не к месту установленные скамейки и колючие кусты, но, когда выхожу на знакомую лужайку, где ещё утром отрабатывал приёмы Савицкий, замираю. Мокрые от дождя травинки мягкого газона щекочут пятки. Пронизывающий ветер вынуждает покрепче обхватить себя руками. Прислушиваюсь к тишине и с интересом смотрю в собственное окно, небольшое, тёмное, наглухо зашторенное. Здесь, снаружи, оно кажется таким близким и хорошо просматриваемым, что мне становится не по себе. Уверена, Гера с самого начала видел, как я подглядывала за ним. Конспиратор из меня вышел аховый!

Стыдливо кусаю губы и уже собираюсь продолжить путь, но внезапно в моём окне загорается свет, а за шторой вырисовывается мужской силуэт, статный, грозный. Сердце ухает в пятки, а дурацкое любопытство воздушным шариком раздувается до необъятных объёмов. Осторожно, вымеряя каждый шаг, подхожу ближе. Мне не терпится взглянуть на непрошеного гостя. Кто это — Мещеряков, Савицкий? В нашем доме иных мужчин нет. Но ни тому, ни другому нечего делать в моей спальне… наверно.

Но как бы близко я ни подбиралась к источнику света, рассмотреть визитёра не удаётся. И если поначалу мешает дурацкая штора, то стоит мне отыскать тонкую щель, как свет снова гаснет. Моё неуёмное желание докопаться до истины бьёт по нервам с адской силой, а потому, позабыв об осторожности, бегу в дом. На одном дыхании пролетаю тёмные коридоры и даже не зажмуриваюсь, проходя мимо бассейна. Но сколько бы я ни ускорялась, догнать незваного гостя так и не успеваю. Его следы растворяются в тишине служебного крыла дома, оставляя моё любопытство неутолённым.

Несколько раз пробежав по всем закоулкам и удостоверившись, что кроме меня здесь никого нет, я всё же захожу в комнату и сразу включаю свет. В моём маленьком царстве всё без изменений, и только серебристая балетка — та самая, которую я, как Золушка, обронила в спальне Геры, — аккуратно лежит у порога.

Сомнений не остаётся: это Савицкий нанёс мне ответный визит. Значит, успокоился, пришёл в себя! И сейчас (я судорожно смотрю на часы) наверняка ужинает вместе со всеми.

Не знаю, что на меня находит, но языки пламени пробуждают в душе желание идти напролом: перестать ждать чужой милости и сгибаться под весом людской неприязни, пойти против правил, нарушить запрет Мещерякова и заявиться на ужин.

Стягиваю с себя промокший кусок ткани и не раздумывая надеваю любимые бесформенные джинсы, спортивный топ и цыплячьего цвета футболку оверсайз. Вот она, я! Именно такая — непутёвая, немодная, некрасивая, совершенно не вписывающаяся в местную жизнь! Но сейчас понимаю: становиться другой не хочу, как и не хочу больше прятаться и исподтишка выуживать по крохам информацию. Зачем, когда можно задать любой вопрос в лоб?

Затягиваю шнурки на кедах и вылетаю из комнаты. На ходу подсушиваю волосы и специально не прячу за ними шрам. Если кому неприятно на него смотреть, пусть отворачивается сам!

На всех парах врываюсь в столовую… и понимаю, что снова проиграла: за столом только мама и отчим, и оба с возмущением сверлят меня взглядом.

— Добрый вечер! — Чёртова смелость опять даёт дёру.

— В этом я уже не уверена, — поджимает губки мама. — Что за вид, Тася?

Повожу плечами, притворяясь, что меня нисколько не задевает реакция матери.

— А что не так? — Набрав в лёгкие побольше кислорода, подхожу к столу. Пускай Савицкого здесь нет и мои вопросы заведомо останутся без ответа, но не убегать же теперь, поджав хвост. — Сейчас все так ходят, мам!

— Где ходят? — Родительница раздувает ноздри.

— Не надо, Лиза! — вступает в разговор Вадим. Отложив в сторону приборы, он обхватывает мясистой ладонью изящную мамину, а потом обманчиво мягко смотрит на меня. — Ты решила составить нам компанию, Тася?

— Да… — Под пристальным взглядом отчима я немного робею. — Если можно…

— Разумеется. — На одутловатом лице Мещерякова расцветает улыбка. — Присаживайся, Таисия. Лизонька, попроси Наташу накрыть для дочери.

На мгновение мама не меньше моего зависает, недоуменно выискивая на лице мужа признаки нездоровья, но всё же покорно выполняет просьбу и, промокнув губы салфеткой, встаёт и отправляется на поиски кухарки.

— Я могла и сама положить себе поесть… — Неловко ёрзаю на стуле, но вмиг слетевшая с губ Мещерякова улыбка вынуждает меня замолчать.

— Так, значит, просьба матери для тебя пустой звук? — дождавшись, когда мы останемся наедине, начинает он. Его показная учтивость моментально сменяется привычным безразличием.

— Мне было страшно сидеть в комнате одной! — Выпучив глаза, наблюдаю, как Вадим гоняет по тарелке маслину.

— И что тебя напугало?

— Точнее, кто, — продолжаю разыгрывать испуг. Если уж мне суждено быть изгнанной взашей, то хоть не напрасно. — Я всего на минуту выбежала во двор, а в мою комнату ворвались.

— Даже так? — Отчим приподнимает брови, а я смотрю на его грузную фигуру и отчётливо понимаю: это точно был не он. — Думается мне, тебе просто стало скучно, Тася. Да и кому бы понадобилось врываться к тебе?

— Савицкому.

— Не выдумывай! Гера уехал в город к друзьям.

— У него есть друзья? — Мой наигранный страх сменяется неподдельным удивлением.

— Что в этом такого? — хмурится Мещеряков.

— Он же псих…

Чёрт! Ну вот опять ляпнула, не подумав!

— С чего ты взяла? — Вадим забывает об ужине и даже не слышит маминых шагов. Его дотошный взгляд всецело прикован ко мне, как будто для него имеет значение, что я отвечу…

— Разве это секрет? — Сцепляю в замок руки под столом. — Гера всегда был странным, молчаливым, отрешённым. Да и какой здоровый человек будет жить на чердаке, правда? Или выкидывать из окна мебель? Или дрожать от малейшего прикосновения?

— Довольно! — шипит отчим. — Интересно, когда ты успела, Тася, получить профильное образование, чтобы вот так ставить диагнозы людям?

— Милый… — Мама чувствует неладное и подходит к мужу со спины. Ласково проводит ладонью по его напряжённым плечам, пытаясь успокоить. — Тася в силу юного возраста не смыслит, что говорит. Не бери в голову!

— А что я такого сказала? — Меня задевает, что мать снова на стороне отчима. — Ваш ненаглядный Гера сегодня разбил мне лоб и едва руку не сломал. Что я должна о нём думать?

— Тебя, кажется, просили не высовывать носа из своей комнаты! — злится Вадим, пропуская мимо ушей мои жалобы, а потом резко встаёт из-за стола. — Лиза! — обращается к матери. — Когда там твоей дочери восемнадцать? На днях? Надеюсь, она понимает, что более никто не удерживает её насильно в нашем доме!

Его слова подобны пощёчине. Я силюсь понять, чем хуже Ники. Почему ту он удочерил, а меня ненавидит всеми фибрами души? Но больше всего добивает реакция мамы. Она снова занимает сторону мужа.

— Дорогой, ты прав! — Цокая каблучками, мать спешит за своим толстяком и даже не обернётся. — Тасе уже завтра восемнадцать, и она может…

Съехать? Исчезнуть? Перестать действовать на нервы? Я не слышу, чем заканчивается разговор старших, да, если честно, и не особо жажду узнать. Осознание собственной ненужности кирпичом ложится на сердце, и непрошеные слёзы катятся по щекам. Как же я и сама хочу уехать отсюда куда угодно, лишь бы больше никогда никого из этого дома не видеть!

В расстроенных чувствах возвращаюсь в комнату. Обняв подушку, делюсь с ней своими переживаниями, а потом засыпаю. Дурацкий день! Дурацкая жизнь!

Я вскакиваю посреди ночи от резкого грохота. Так гремит во время грозы, но звёзды за окном ярким сиянием намекают, что непогода здесь ни при чём. Уже хочу снова заснуть, как звук повторяется и, кажется, становится только громче. По телу будоражащими волнами расходится страх. От понимания, что в этом крыле дома я совершенно одна, и вовсе спирает дыхание. Вскочив с кровати, запираю комнату на ключ и, прислонившись к двери ухом, с опаской прислушиваюсь к шуму, который, как назло, даже не думает стихать, правда, всё отчётливее напоминает стук — отчаянный, безнадёжный, словно прямо сейчас кто-то ищет спасения, ломясь во все подряд закрытые двери. Жуткие картинки в голове сменяются неотвратимой потребностью прийти на помощь. Вопреки здравому смыслу отпираю дверь и шагаю в неизвестность. По тёмному коридору иду на звук. Чтобы не упасть, держусь за стену. Наверно, будь я поумнее, позвала бы на помощь. Жаль, дельные мысли приходят в голову слишком поздно.

Я почти не дышу, когда странный звук приводит меня к бассейну. Ненавистная глубина, дежурный свет с тусклым оттенком синего, запах сырости и безнадёги — хватает привычных вещей, чтобы всё внутри скукожилось от страха. Но стоит найти возле двери Савицкого, и ноги начинают подкашиваться.

Согнувшись в три погибели, Гера сидит на белоснежном кафеле и из последних сил дубасит кулаком по пластиковому контейнеру для сырых полотенец. Недолго думая, нахожу выключатель и врубаю свет на полную. Хочу возмутиться безобразным поведением Геры, но мысли трансформируются в истошный визг, когда я замечаю на полу тонкие ручейки крови.

Мой крик на мгновение приводит Савицкого в чувство. Гера, раскачиваясь из стороны в сторону, приподнимает голову и пытается сконцентрировать внимание на моей персоне. Я же шарахаюсь от парня, как от чумы: его лицо всё в ссадинах и синяках, а кровь из носа хлещет как из ведра.

— Боже! — борюсь с подступающей к горлу тошнотой и всё же возвращаюсь к Савицкому. — Что случилось? Кто тебя так?

Гера сглатывает и затуманенным взглядом смотрит перед собой, продолжая бессвязно мычать.

Не знаю, как он в таком состоянии добрался дома, но чувствую: ещё немного, и Гера отключится — от боли или от потери крови, не важно! Сейчас я единственная, кто может ему помочь.

Судорожно смотрю по сторонам, но, как назло, не нахожу ни одного полотенца, ни чистого, ни использованного. Что уж говорить об аптечке? Быть может, она где-то и есть, но я ума не приложу, где её искать. А между тем лужа крови под ногами Савицкого становится всё больше.

Не раздумывая стягиваю с себя футболку и, смочив её в холодной воде, прикладываю к носу Геры. Он стонет, но не отталкивает мою руку.

Наблюдаю, как нежно-жёлтая ткань пропитывается его кровью, и, порядком осмелев, касаюсь дрожащей рукой коротких волос Савицкого. Каким бы сильным ни был мой страх перед ним, сейчас мне хочется пожалеть Геру, хоть как-то облегчить его страдания.

Я жду, что Гера снова оттолкнёт меня, боюсь, что от моих прикосновений ему станет только хуже, и морально готовлюсь быть отброшенной на глянцевый кафель. И ладно, если не в воду. Но Гера прикрывает глаза и терпеливо принимает мою помощь.

— Тебе нужно в больницу, Савицкий. — От вида чужой крови меня начинает не на шутку мутить, а чёртова растерянность лишает способности мыслить здраво.

— Нет. — Гера мотает головой и, вытянув ноги, упирается лбом в моё плечо. Прерывисто дышит и явно собирается с силами, чтобы что-то сказать. Но если честно, лучше бы Савицкий молчал.

— Мне осточертели больницы! — хрипит он, а потом хватается за меня, как за соломинку, и пытается встать. — Ника, помоги добраться до комнаты, — просит, не открывая глаз.

Всё внутри сжимается от осознания, что Савицкий позволил мне помочь ему только потому, что не узнал меня и принял за Нику.

— Я не… — Хочу высказать придурку, что он обознался, но вовремя замолкаю. Плевать! Пусть думает, всё, что хочет. Сейчас не это главное!

Мне стоит немалых усилий поставить Геру на ноги, ещё больших — сделать с ним в обнимку хотя бы шаг. Запираю рот на замок, чтобы избавить Савицкого от лишних подозрений на свой счёт, и со скоростью дохлой черепахи плетусь к выходу. Да что там — я практически тащу на себе Геру, не понимая, как можно быть настолько тяжёлым и глупым! Не умеешь драться — не дерись!

Савицкий с трудом переставляет ноги и бесстыдно елозит руками по моей обнажённой спине, даже не догадываясь, какую бурю доселе незнакомых эмоций бередит в моём неопытном сердце. Его шероховатые пальцы, все в ссадинах и кровоподтёках, обжигают кожу. Жаркое дыхание мурашками разбегается от ключиц и ниже, и сколько бы я ни повторяла себе, что это Гера, просто Гера, местный псих, ненавидящий меня всеми фибрами своей души, понимаю, что пропадаю — здесь и сейчас, втягивая носом запах его терпкой туалетной воды, прислушиваясь к каждому шороху, изнывая от запретной близости, к слову, совсем не располагающей к романтическим переживаниям.

Я пропадаю — бесповоротно, безвозвратно, отчаянно, вопреки здравому смыслу и своим страхам.

Я боюсь урагана, бушующего внутри меня, но ещё больше не хочу, чтобы тот стихал.

Я говорила, что сумасшествие заразно? Вот она, самая настоящая эпидемия, которая бьёт прямо в сердце, не оставляя ни единого шанса на спасение!

— Боже, Тася! — Голос отчима раздаётся внезапно и ушатом ледяной воды приводит меня в чувство.

Вадим в клетчатой пижаме стоит возле лестницы в гостиной и с непередаваемой тревогой смотрит на нас с Савицким. В его глазах плещется ужас вперемешку с непониманием. Он не сразу соображает, кого жалеть: мы с Герой оба в крови, оба без сил, а я, ко всему прочему, ещё и почти голая (миниатюрный топ, едва прикрывающий грудь, не в счёт).

Мещеряков хватается за голову и, раздувая ноздри, делает шаг навстречу, потом ещё и ещё, пока не замечает в моей руке футболку — ту самую, которую видел на мне за ужином и которую сейчас я всё ещё прижимаю к разбитому носу Савицкого… Отчим всё понимает без слов, в два счета сокращает расстояние между ним и нами и перехватывает Геру в свои руки.

— Я нашла его возле бассейна…

— Прости, — бормочет Вадим и помогает парню преодолеть несколько ступеней. — Это моя вина́!

— О чём вы? — спрашиваю, даже не думая сбегать, и плетусь следом.

— Не сейчас, Тася! Иди к себе! — пыхтит Мещеряков, поднимая Савицкого по лестнице.

— Я не могу. Ему нужен врач. Там столько крови!

— Я разберусь! Всё! Спасибо! Ты свободна! — рычит на меня Вадим, и я замираю.

Отчим прав: это всё не моё дело! Мне нужно привести себя в порядок, одеться, в конце концов, и главное — перестать думать о Гере. Ни к чему хорошему это не приведёт. Некоторым тайнам прошлого лучше никогда не воскресать, а секреты Савицкого как раз из той категории.

Резко разворачиваюсь и бегу к себе. Под нос бубню, что поступаю верно! Клянусь завтра же съехать из дома отчима и забыть весь этот кошмар, как страшный сон. Но потом замечаю в углу своей комнаты серебристую балетку и зачем-то возвращаюсь.

Коридор, гостиная, лестница… Снова коридор и та самая дверь, которую ещё утром дала зарок никогда не открывать и за которой прямо сейчас стонет от боли Савицкий.

Помню, отец всегда учил меня быть честной — в первую очередь, с самой собой. Но у меня не получается.

Я дёргаю дурацкую ручку двери и задаю себе только один вопрос: зачем я это делаю? Но честного ответа нет. Точнее, я боюсь его, как огня, как безумного взгляда Савицкого или больной фантазии Турчина. Тешу себя иллюзиями, что там, за запертой на замок дверью, я найду разгадку. Но кого я обманываю? Мне даже не открывают…

Бардак в мыслях и чувствах. На пальцах рук — засохшая кровь. Мне снова холодно, и вновь по телу разбегается дрожь.

Обхватив себя руками, сползаю по стенке на пол, упираюсь лбом в колени и как заведенная считаю до ста, а потом обратно. Прислушиваюсь к шорохам за дверью. Не знаю, чего жду. Наверно, кивка Мещерякова, что с Герой всё нормально.

Смешно! Я волнуюсь за местного психа, который меня на дух не переносит! Наверно, я и сама не в себе! Грех отрицать. Но я отчего-то чувствую ответственность за каждую его ссадину.

Правда, ночь диктует свои правила. Сизой пеленой сон накрывает моё сознание —внезапно, не спросив на то разрешения. Меня уносит куда-то далеко — наверно, в прошлое. Сколько мне здесь? Пять? Шесть?

Я снова вижу этот дом, огромную ёлку, сверкающую огнями по центру гостиной, и маму, молодую и безумно счастливую. Позабыв снять валенки, я отпускаю руку отца и бросаюсь в её объятия, не сводя глаз с родного лица. Чувствую, как мама меня любит, вижу, как скучала, и верю ей, как себе. Позабытое чувство, но такое трепетное и хрупкое, что боюсь упустить его из памяти и снова потерять.

— Тася приехала! — Голос Ники, по-детски писклявый, наполнен радостью. Сестра дёргает меня за рукав пуховика, переключая внимание на себя, и широко улыбается, так искренне, так по-настоящему. Она прыгает, сверкая камушками на новых туфельках, и пока всё ещё любит меня как сестру.

— Тася! Тася! Скорее раздевайся. Дядя Вадим столько подарков нам приготовил — с ума сойти можно!

— Ника! — осаждает болтушку мать. — Иди, поздоровайся с отцом!

И пока сестра нехотя бредёт к папе, мама помогает мне снять куртку, разматывает шарф и стягивает с меня вязаную шапку.

— Ох, вот это чёлка! — смеётся она, убирая с моего лба непослушные пряди русых волос. — Похоже, твой папа не в курсе, что существуют парикмахерские. Ну ничего, милая! У нас впереди целые каникулы.

Меня будит скрип двери и лёгкое дуновение ветра, пропитанное мерзким запахом антисептика.

— Тася… — то ли устало, то ли обречённо вздыхает Вадим и садится рядом.

— Как он? — спрашиваю, едва разлепив веки. Особо не рассчитываю на ответ и готовлюсь к тому, что отчим снова спустит на меня собак. Но Мещеряков меня удивляет. Упершись затылком в стену, он прикрывает глаза и спокойно отвечает:

— Жить будет! Раны я обработал, обезболивающее и успокоительное дал. Думаю, проспит до утра.

— Я испугалась.

— Понимаю. — Вадим кивает и даже улыбается — пусть немного грустно, но я зависаю, рассматривая его улыбку. Есть в ней что-то, напоминающее Савицкого.

— И всё же, Тася… — Мещеряков открывает глаза слишком резко и ловит меня с поличным. — Не стоило здесь сидеть. Холодно, да и время не детское.

И, вроде, Вадим снова меня прогоняет, но на сей раз его слова не ранят — напротив, в них слышится забота.

— Когда я была маленькой, я очень любила к вам приезжать, — зачем-то вспоминаю обрывки сна. — Когда всё изменилось?

— Попробуй спросить себя об этом, — пожимает плечами отчим.

— Я пробовала. Но, к сожалению, я мало что помню из детства.

— Тебе в какой-то степени повезло, Тася, — хмыкает Вадим.

— О чём вы?

— Я бы многое отдал, чтобы память Георгия была настолько же избирательной, как и твоя.

— Что с ним случилось? — Я снова хватаюсь за шаткую возможность всё узнать, пусть и не верю, что Вадим скажет мне хотя бы слово. — От хорошей жизни люди так не меняются, правда?

Мещеряков поворачивается ко мне всего на мгновение. Внимательно изучает. Морщит нос при виде крови своего подопечного на моём теле, а потом снова упирается головой в стенку и молчит.

— Мама сказала, что у Геры было непростое детство, — так и не дождавшись ответа, начинаю подталкивать Вадима к разговору. — Турчин мне все уши прожужжал, что Савицкий — опасный псих. Мила его боится, Ника старается о нём не говорить, да и вы с мамой носитесь с ним, как с хрустальной вазой. Это ненормально! Даже если Гера здоров, как вы утверждаете, такое отношение окружающих рано или поздно сведёт с ума кого угодно.

— Георгий не псих, верно! Но разве я говорил, что он здоров?

— Парень не особо похож на немощного больного.

— У него посттравматическое расстройство, — спешит с ответом Вадим, опасаясь, видимо, что я снова ляпну в адрес Савицкого что-нибудь неприятное. — Отсюда вспышки агрессии, тяга заглушить боль прошлого ссадинами в реальном времени, панические атаки, кошмары по ночам. Знаешь, Тася, за эти годы мы прошли с десяток психологов и психиатров, но ни один так и не смог помочь. Гера живёт обычной жизнью, но только до тех пор, пока воспоминания не стучатся в его душу.

— Воспоминания о чём? — Я так волнуюсь, что незаметно для себя самой начинаю покусывать костяшку указательного пальца.

— Ты не отстанешь, верно? — Мещеряков сводит брови, пока я отчаянно мотаю головой: мне необходимо знать!

— Тася, ты никогда не задумывалась, почему парень живёт здесь? — Отчим начинает издалека.

— Гера — ваш внебрачный сын? — озвучиваю самую очевидную версию.

— Нет! — Пожалуй, я впервые слышу, как смеётся Мещеряков. — У меня нет детей. Своих нет. Но вы втроём сумели их заменить.

— Вдвоём, — на автомате поправляю отчима.

— Прости, Тася? — Вадим непонимающе смотрит на меня, словно последнюю фразу я произнесла на китайском.

— Вы имели в виду Нику и Геру, верно? Их двое.

— Нет, Тася! — вспыхивает отчим. — Я и тебя люблю, как родную.

— Но…— Теперь мне следовало бы засмеяться, не будь на душе так погано. — Я любовь представляла себе иначе.

— Моя холодность к тебе — лишь попытка уберечь.

— Уберечь? От кого? От Савицкого?

— Тебе смешно? Впрочем, я и сам вижу, что это бесполезно.

— Я не понимаю?

— Давай я попытаюсь объяснить, а ты, Тася, подумаешь над тем, чтобы съехать, как сдашь экзамены, ладно?

— Бартер, значит? Я не против. Жить здесь — не такое большое удовольствие, если честно.

Вадим всё понимает. Молча кивает. О чём-то думает. А потом приоткрывает завесу тайны Савицкого.

— Гера — мой племянник, — начинает он неспешно (впрочем, нам некуда торопиться). — Его мать — моя младшая сестра… Марина. Георгий родился, когда та сама была ещё совсем девчонкой. Дурёха умудрилась залететь от какого-то безымянного придурка, любовь с которым длилась не более получаса в туалете элитного клуба. Маринка хотела сделать аборт, да и родители не возражали. Они и сейчас воспринимают Геру в штыки, а тогда… Впрочем, не важно.

— Вы отговорили Марину от аборта?

— Я? — Мещеряков опять смеётся, словно я сморозила глупость. — Моё мнение для сестры никогда не имело значения. Она считала меня занудой, тупым жирдяем и всё в таком духе. Другое дело Сашка Савицкий — мой друг детства и тот человек, с которым я начинал строить свою нынешнюю империю. Он был идеальным во всём: красивый, как бог, весёлый, эрудированный, честный… Список его достоинств можно продолжать бесконечно. У Сани был только один недостаток: он лет с четырнадцати был влюблён в мою непутёвую сестру. Именно Савицкий тогда сумел отговорить Маринку от аборта. Понимал, что сделай она его, и детей у дуры может никогда не быть. А он так хотел, чтобы их было много!

— Я так понимаю, ваш друг усыновил Геру и женился на Марине?

— Да, всё верно. И первые года три они даже жили душа в душу, пока Марине снова не стало скучно. Ей надоело быть матерью, наскучило жить с одним и тем же мужчиной. Когда Гере исполнилось года два, она просто собрала вещи и вернулась домой.

— Вместе с сыном?

— Нет. Геру она оставила Сашке, а тот… Понимаешь, он за два года успел полюбить парня, как родного. Дал ему свою фамилию, да и вообще души не чаял в малыше. Гера рос в любви и достатке, но чем старше он становился, тем чаще начинал задавать вопросы.

— О маме? Как знакомо!

— Да, — скрипит Вадим и будто случайно касается моего плеча. — Забавно, но моё прошлое — это кладезь данных для работы психиатра… По крайней мере, только психическим отклонением я могу назвать свою любовь к твоей матери. Они были с Мариной как две капли воды — обе безбашенные, безответственные. Две эгоистки, до одури красивые, но зацикленные на себе. И, знаешь, я это понял, когда на пороге своего дома обнаружил Нику. Смешно, но до того момента я даже не подозревал, что у Лизы есть дети.

Слышать подобное о собственной матери, мягко говоря, больно. Наверно, поэтому непроизвольно шмыгаю носом, а Вадим замолкает.

— Прости, — произносит спустя вечность. — Ты сама искала правду.

— Всё нормально, — бурчу через силу. — Мне не привыкать. Что было дальше?

— А дальше мне пришла в голову, как тогда казалось, идеальная мысль. Я поставил перед собой цель возродить материнские чувства в обеих, для чего начал забирать к себе вас с Герой на всё лето и на Рождество. И, знаешь, твоя мать оказалась не безнадёжной. Когда тебе исполнилось пять, она даже пыталась забрать тебя к нам навсегда, как и Нику, но тут уже против выступил Сергей, твой отец.

— А Марина? Она приняла Геру?

— Нет. У моей сестры ген материнства оказался недоразвитым, сгнившим под корень.

— Что случилось потом? Почему отношение мамы ко мне так сильно изменилось? Всё дело в моём отце?

— Нет, Тася, нет. Твоя мама всегда тебя любила, да и сейчас любит не меньше.

— Тогда что?

— Гере в то Рождество было одиннадцать. Он, по традиции, приехал в конце декабря вместе с Сашей к нам в гости. У нас в тот год было шумно. — Воспоминания вызывают у Мещерякова добродушную улыбку. — Ты приехала, Турчин нам Арика с Милой оставил, а сам с женой свалил на Мальдивы — короче, детский сад в пределах одного дома. И если вы с Камиллой были тогда ещё совсем маленькими, то за Ариком и Герой нужен был глаз да глаз.

— Так, значит, это правда? Турчин и Савицкий были друзьями?

— Были, Тася, были. Как раз до того самого Рождества.

Улыбка моментально исчезает с лица отчима, а желание рассказывать дальше испаряется на глазах. Кусаю губы, не решаясь поторопить Вадима с продолжением: чувствую, что оно навряд ли придётся мне по душе.

— В тот день всё пошло наперекосяк с самого утра. — Вижу, как непросто даётся Мещерякову каждое слово. — Сначала Марина психанула и уехала в город, потом мальчишки подрались из-за какой-то ерунды, а Сашка в наказание отменил обещанную им вылазку на игру по хоккею. Я всё время вспоминаю события того дня… Если бы они уехали тогда на этот матч, ничего бы не случилось.

Вадим снова замолкает, а у меня по коже расходится нервный зуд — так не терпится понять, что же произошло.

— Знаешь… — Отчим гулко выдыхает и начинает монотонно биться головой о стену. — Одиннадцать — это такой возраст бестолковый! Кажется, что уже большой, всё понимаешь, но по факту дальше собственного носа ни черта не видишь.

— Вадим, прошу, не томите!

— В тот вечер поднялась сильная метель. По уму, в такую погоду налить бы чайку покрепче да, укутавшись в плед, смотреть советские комедии. Но тебе взбрело в голову покататься на коньках. Ты всё грезила стать олимпийской чемпионкой по фигурному катанию. Я даже специально для тебя заливал каток на мелководье, помнишь?

— Помню. Потом перестали.

— Да, перестал, — кряхтит Вадим и собирается с силами, чтобы продолжить. — Пацанам в тот вечер тоже не сиделось на месте. Оставшись без хоккея, они согласились за тобой присмотреть, а заодно и снеговика слепить. Знаешь, извечный спор: у кого лучше, у кого больше… А Сашка скрепя сердце пошёл с вами. Он отвлёкся всего на несколько минут, когда Марина вернулась в посёлок под ручку с новым ухажёром, но и этих минут хватило, чтобы в наш дом пришла беда.

Ещё мгновение, и я наконец пойму свою роль в этой истории. Мне становится не на шутку страшно, а шрам на щеке начинает гореть огнём, хотя раньше никогда меня не беспокоил. Растираю его, чтоб усмирить жжение, а Вадим кивает:

— Всё верно. — Он тёплой рукой касается моих влажных от волнения пальцев и останавливает непроизвольные движения. — Он у тебя с тех самых пор — как напоминание о том вечере. Но не бери в голову, ты просто упала, когда решила присоединиться к мальчишкам, без спроса отправившимся на пирс. Его в то время всегда чистили к Крещению. Но не в этом дело. Вспомнив про упущенный матч, пацаны снова разодрались — прямо там, на пирсе. И так получилось, что Арик не рассчитал своих сил и столкнул Геру на лёд.

— Лёд выдержал? — испуганно округляю глаза, заведомо предчувствуя ответ.

— Нет. Треснул. Сразу.

— Господи! И как Савицкий выжил? Его Ар спас?

— Не смеши меня, Тася! Что может сделать одиннадцатилетний пацан против целой стихии?

— Тогда как?

— Падая, Гера налетел на штырь. Кусок арматуры, к которому летом обычно крепили лодки. Он до кости разодрал ногу, но это уберегло его от смерти. Зацепившись, он сумел не уйти полностью под лёд. А на ваши с Аром крики успел прибежать Сашка.

— Получается, всё обошлось? — выдыхаю с облегчением. Мало того, что я узнала о прошлом Савицкого, так ещё и вторую часть сделки с Турчиным успела выполнить в срок.

Но, глядя на то, как Мещеряков весь сжался, начинаю понимать, что это ещё не конец истории.

— Не совсем. — Вадим стискивает зубы, словно боль от воспоминаний бьёт его под дых. — Ты и Арик отделались лёгким испугом. Вон, ты даже не помнишь ничего. Гера, потеряв много крови и получив обморожения, несколько недель на грани жизни и смерти провёл в реанимации. А Сашка… Сашка, спасая сына, сам выбраться не смог… Он ушёл под лёд на глазах у Геры.

Чувствую, как к горлу подступают едкие слёзы, и даже представлять не хочу, каково это — видеть, как единственный родной человек умирает на твоих глазах.

— Гера поэтому не выносит меня и Ара? Верно?

— Вы напоминаете ему о том дне. Первое время он вообще не мог выходить на улицу, видеть воду, озеро, пирс. Но со временем остались только вы с Аром и глубина — три главных триггера моего мальчика. Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя съехать?

— Да. Но у меня есть ещё вопросы.

— Спрашивай!

— Почему Гера живёт здесь? Где его мать?

— Марина сейчас в Австралии. У неё новый муж и трое детей. А Гера со своими проблемами ей не нужен.

— А за что Турчин нас ненавидит? Ведь, по сути, это он во всём виноват?

— Быть может, ему тоже больно об этом вспоминать? — поводит плечами Вадим и потихоньку встаёт на ноги, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. — Поверь, Арику пришлось несладко. Он в своё время прошёл не меньше психиатров и медицинских комиссий, чем Гера.

— Боролся с чувством вины? — спрашиваю, глядя на отчима снизу вверх. Мне нисколько не жаль Ара — напротив, внутри зарождается что-то тёмное, гнетущее, так сильно напоминающее ненависть. Мало того, что Турчин, пусть и не специально, но загубил жизнь Геры, так он ещё и надо мной измывается как хочет!

— Скорее, не хотел эту вину признавать, — бросает напоследок Вадим и уходит. Правда, через пару шагов резко тормозит, бегло смотрит на часы, а потом на меня. — С днём рождения, Тася! И, пожалуйста, иди спать!