Ябеда

Глава 8. Спасение

Сыграй мелодию любви на моих оголённых нервах.

Пока ещё темно. Пока я ничего не помню.

— Камилла, выплюнь бяку! — Киреев бесцеремонно выхватывает из рук Турчиной пирожок с рисом и ржёт на всю школьную столовую.

— Отвали! — вскрикивает Мила, моментально заливаясь краской.

— Сжалься над общими фотками с выпускного. — Парень брезгливо принюхивается к надкусанной выпечке, не обращая внимания на раскрасневшееся лицо Милы. — Твою пухлую тушку ни один фоторедактор не потянет.

Ему тут же начинают поддакивать остальные придурки нашего класса, озлобленные, мерзкие.

— Заглохни, Киреев! — вступаюсь за Милу. Знаю, что она в такие моменты не способна произнести ни слова.

— Чего тебе от меня надо? — Мила пытается казаться сильной, но я вижу, как её подбородок дрожит от подступающих к горлу слёз.

Не нужно большого таланта, чтобы обидеть человека, и Киреев в очередной раз это доказывает.

— Ой-ой-ой, наш Винни-Пух голос подаёт! — не унимается подонок, получая явное удовольствие от страданий девчонки. — Давай скажи ещё, что папочке пожалуешься!

— Да какому папочке, Андрюх? — гнусавит один из приближённых Киреева. — Ясно же, как божий день, что наша Милочка — гадкий лебедь семьи Турчиных. Посмотри на неё! Её ж ни на одно светское мероприятие отец с собой не берёт. Стесняется. Прячет от глаз нормальных людей.

— Напугать до смерти боится!

— Ага! — беснуются парни. — Ватрушка, ты уже спросила своих, в кого уродилась такая жирная и лохматая?

— Хватит! — Не в силах больше выдерживать издевательства над подругой, я срываюсь с места. — Лучше сами разузнайте, в кого вы такие тупые и чёрствые!

Киреев взмахивает раскрытой ладонью, приказывая своим верным псам заткнуться, а сам со скучающим видом смотрит на меня. На его смазливой роже расцветает безжалостная улыбка, стоит ему заметить бордовую паутинку из корост на моих коленях. Дурацкий дресс-код лицея запрещает девушкам носить брюки, а поистине летняя погода в конце мая вынудила отказаться от колготок.

— А ты, Лапина, не такая и дура! — язвительно щурится Киреев. — У самой ни кожи, ни рожи, так нашла себе в подружки ещё более уродливый экземпляр? Думаешь сыграть на контрасте? Тогда, конечно. — Придурок бросает недоеденный пирожок Миле под нос. — Продолжай, Тася, откармливать Пятачка!

В ушах шумит от человеческой жестокости и глухих всхлипов Турчиной. Я искренне недоумеваю, какой кайф люди находят в унижении более слабых. Суетливо озираюсь, надеясь найти что-нибудь потяжелее и со всей дури заехать по смазливой роже паренька, но как назло, ничего дельного под руку не попадается. Хотя…

— У меня для тебя, Киреев, отвратительная новость: ты неизлечим!

Делаю вид, что хочу уйти: хватаю с пола рюкзак и, водрузив его на стол, запихиваю внутрь свою котлету в тесте, а потом пытаюсь застегнуть молнию, точнее, бесцельно дёргаю бегунок, а сама достаю из бокового кармана маленький флакон с антистатиком, который уже второй месяц валяется там без дела по рекомендации мамы.

— Чего? — морщится парень и начинает ржать с новой силой.

— Идиотизм не лечится, ты не знал? — Жестом поторапливаю Турчину встать на ноги. — А тебе, мудак, с этим жить!

Мила испуганно поднимается и разумно отходит. Киреев же, напротив, скривившись, делает шаг ко мне: разрешить какой-то там девчонке оскорблять себя на виду у друзей для него непозволительная роскошь.

— Совсем страх потеряла, Лапина? — выплёвывает прямо в лицо.

— Страх? — Мило улыбаюсь и резко подношу флакон к мерзкой роже парня. — Дрожат от страха только тараканы при виде тапки.

Не задумываясь жму, распыляя вонючий аэрозоль прямо в глаза Кирееву, и пока тот воет не своим голосом, а его дружки пытаются сообразить, что случилось, хватаю Турчину под локоть и тащу её за собой со всех ног.

— Тася, ты совсем с ума сошла?! — запыхавшись, причитает Мила. — Это же преступление! В лучшем случае — отчисление! Понимаешь?

— Осталось учиться три дня, — пожимаю плечами, а саму всю колотит от зашкаливающего адреналина в крови. — Тоже мне, проблема!

— Проблемы начнутся, когда до директора дойдёт!

— Пусть родителей моих в школу вызывает! — нервно смеюсь. — Может, мама наконец вспомнит о моём существовании.

— И всё же, — волнуется Мила, — так нельзя!

На всех парах мы врываемся в уборную для девочек напротив учительской — это единственное место в школе со шпингалетом на двери, куда парням вход строго воспрещён.

— А терпеть вечные нападки этого урода можно? — Врубаю на полную мощность холодную воду и, смочив ладони, прикладываю их к горящим щекам.

— Что мне остаётся? — Мила взволнованно ходит от окна к умывальнику и обратно.

— Как минимум рассказать об издевательствах Киреева и его своры отцу или нашей классной!

— Я не ябеда, Тася! — с укором бросает подруга, а я замираю: глупое слово из детства острым лезвием проходится по натянутым нервам.

— Что за пунктик у вас с Аром на ябедах? Детский сад, честное слово!

Мила порывается ответить, но тут же, прикусив язык, отворачивается от меня.

— Ты дура, Турчина! — бросаю в сердцах, а сама подхожу к подруге и крепко обнимаю её за плечи. — Никто не заставляет тебя ябедничать, если это настолько претит твоему воспитанию, Мил, но нет ничего постыдного в том, чтобы попросить о помощи.

— И это говорит мне человек, покорно выполняющий идиотские требования Арика, вместо того, чтобы попросить денег у отчима? — Мила наигранно вырывается из моих объятий.

— Дело не в деньгах, — качаю головой, мыслями уносясь далеко от школьных будней. — Я уже и сама хочу докопаться до истины.

— И как? Успешно? — Турчина наконец выдыхает и понемногу приходит в себя.

Мы запираем дверь на засов и садимся на подоконник. Я смотрю, как за окном бегают пятиклассники, наслаждаясь майским теплом. А Мила не сводит с меня глаз.

— Нет, — пожимаю плечами. — Пусто!

Уже целую неделю моя жизнь стоит на паузе: Турчин не отравляет её своим присутствием, а Гера даже не думает возвращаться домой. Мои попытки ещё раз поговорить с Вадимом упираются в его вечную занятость, а мама всё больше вживается в уже знакомую мне равнодушную роль вынужденной соседки. За эти семь дней я ни на сантиметр не приблизилась к цели, и, если честно, всё это безумно меня раздражает.

— Я говорила с отцом. — Мила взволнованно теребит лямку рюкзака. — Много раз. Но у него на всё один ответ: учись самостоятельно решать свои проблемы. Мама советует не обращать внимания на Киреева. А Ар… Он последние недели сам не свой… Постоянно где-то пропадает. А стоит мне с ним заговорить…

Мила поджимает губы и опускает взгляд.

— В общем, не важно… Сколько себя помню, Арика всегда бесило, если я начинала жаловаться. Ты правильно сказала: пунктик.

— Турчин несколько раз называл меня ябедой. — Воспоминания об этом отчего-то вихрем проносятся перед глазами.

— Знаю, — неосознанно роняет Мила и встревоженно прикрывает рот. — Прости! Я не хотела тебе говорить!

— О чем?

— Ару не по вкусу, что мы дружим.

— Тоже мне, новость! — раздражённо хмыкаю. — А вообще, можешь передать своему братцу, что мне не по вкусу он сам!

И, вроде, мне должно быть всё равно, но отчего-то обида липкой патокой сковывает мысли. Не желая и дальше говорить о Турчине, резко спрыгиваю с подоконника.

— Пошли уже, а то скоро насквозь пропитаемся туалетным духом!

— Ладно, — соглашается Мила и, прислушиваясь к каждому шороху, крадётся к выходу.

— Ар называет тебя ябедой и лгуньей, — бормочет она между делом.

Понимаю, что таким образом Камилла борется с собственными страхами и отвлекает себя от мыслей о Кирееве, но ее слова задевают меня за живое.

— А Арик не удосужился объяснить, почему? — повышаю голос, напрочь позабыв о нависшей над нами угрозе.

— Не кричи, пожалуйста! — шикает Мила, а потом добавляет: — Нет, ты же знаешь Ара: он никогда ничего не объясняет. И вообще говорит, что не моё дело. Но знаешь, Тася, даю голову на отсечение: это не просто слова. Там что-то глубже.

— Отлично! — Настежь распахиваю дверь и смело вылетаю в коридор. Предположение Милы сродни удару ножом в спину.

— Облить человека дерьмом с ног до головы и ни черта не объяснить — это так в духе твоего братца! — ядовито шиплю и, не дожидаясь Турчиной, спешу по пустому коридору к лестнице.

Звонок прозвенел минут десять назад, а значит, ещё не поздно заявиться на урок алгебры.

— Не начинай, Тась! — шелестит в спину так называемая подруга. — Ар никогда и никого не обвиняет просто так!

Резко торможу и разворачиваюсь. Упругие кудряшки рыжих волос Камиллы от внезапности моего манёвра с размаху упираются мне в нос, но я не замечаю.

— Ты себя слышишь, Мил? — Внутри всё кипит огненной лавой. — Ты сейчас фактически согласилась с Аром! Кто я там, по-вашему? Лгунья? Ябеда? А ничего, что до этой весны мы с твоим придурочным братом даже ни разу не пересекались? Зато этот урод решил, что вправе навешивать на меня ярлыки, запугивать и вообще лезть в мою жизнь! Не много ли он на себя берёт, Мила? И ты вместе с ним?

— Тась, успокойся! — Камилла протягивает ладонь, чтобы коснуться моего плеча, только я вовремя уворачиваюсь.

— За что, Мил? Объясни!

— Не знаю! Это надо у Арика спрашивать!

— Я по пальцам могу пересчитать дни, когда пересекалась с твоим братцем! И поверь, Мил, я не сделала ему ничего плохого! Чёрт побери, я даже не помнила о нём!

— Так, может, стоит попытаться вспомнить? — виновато бормочет Камилла, а я шарахаюсь от неё, как от огня.

— Нет, — мотаю головой, ощущая странную пустоту на душе. — Я лучше снова забуду. И его. И тебя, Мила!

Разворачиваюсь на пятках и со всех ног бегу прочь. Наплевав на оставшиеся уроки, еду в Жемчужное. Как ребёнок, радуюсь, что в доме кроме прислуги нет ни души. Предупреждаю кухарку, чтобы к ужину меня не искали, а сама с рюкзаком наперевес поднимаюсь в комнату Савицкого, без спроса врываясь в его мир. Полной грудью вдыхаю опасный, насквозь пропитанный им воздух, а потом с разбега плюхаюсь на кровать и носом утыкаюсь в подушку Геры. За это время, что мы не виделись, без спроса валяться на чужом одеяле стало моей традицией.

Отдышавшись переворачиваюсь на спину и по кругу считаю светильники на подвесном потолке. Это успокаивает. Помогает забыться.

Старательно стираю ластиком из памяти слова Камиллы, но такое чувство, что она вывела их на моём лбу несмываемым маркером. Я тщательно прокручиваю в голове каждый прожитый в этом доме миг, но как ни стараюсь, причин для лютой ненависти Турчина не нахожу. Да, я порой вела себя с ним немного грубо и не всегда приветливо, в лоб говорила, что думаю, и не скрывала своей неприязни. И я бы проглотила, назови он меня хамкой или нищебродкой, уродиной или занудой, но какого лешего парень выбрал для меня роль ябеды и лгуньи?!

За окном начинает темнеть. Безжизненная тишина покоев Савицкого навевает желание закрыть глаза и вздремнуть. Я не противлюсь и даже радуюсь, когда воспалённое сознание уносится в мир грёз.

Хотя…

Я снова окунаюсь в прошлое. Дом Мещерякова. Новогодняя ёлка под потолок. Чей-то смех. Топот детских ног по глянцу мраморного пола. Там, вдалеке, мама держит бокал с шампанским и увлечённо болтает с каким-то мужчиной. Сегодня она до безумия красива. Яркое платье цвета переспелой сливы струится до самого пола. Мамины волосы забраны в элегантную причёску, а на губах сияет улыбка. Рядом с мамой с важным видом стоит Вадим. Он придерживает маму за талию и с восхищением ловит каждое её слово. Теперь понимаю: он до беспамятства влюблён.

А обо мне словно все забыли. Глупая Мила легла спать, так и не дождавшись боя курантов. Ника, раскинувшись на диване, уткнулась носом в мобильный и с кем-то переписывается, а в перерывах между набором текста смотрит старый фильм по телевизору. Я несколько раз порываюсь составить ей компанию, но глазеть на целующиеся парочки на экране до невозможного противно и скучно. Да и сама Ника не горит желанием возиться с младшей сестрой. Поэтому я без дела слоняюсь вокруг ёлки, стаскивая с колючих веток шоколадные конфеты, и впервые за этот долгий день хочу обратно к папе. Наверно, поэтому, когда мимо меня на бешеной скорости пробегают мальчишки, я прошусь к ним в компанию, но получаю отказ.

— Мы с девчонками не играем! — сурово отрезает тот, что повыше. У него тёмные волосы и слишком самоуверенный взгляд. Я без труда узнаю́ в пареньке Савицкого. Правда, в отличие от себя настоящего Гера ещё умеет улыбаться! И улыбка его красивая, прямо как у принца из любимой сказки.

— Мелкая, уйди с дороги! — голосит второй. Я не вижу его лица, но, кажется, догадываюсь, кто это…

— Ну, пожалуйста! — бегаю за мальчишками и достаю их своим нытьём. — Я хочу с вами. Что вам жалко-то?

— Ещё одно слово, козявка, и мы запрём тебя в тёмном чулане, чтоб перестала верещать! Не мешай!! — Савицкий небрежно отпихивает меня в сторону, и я падаю. Чувствую, как от слёз начинает щипать глаза, а обида мешает как следует вдохнуть.

— А-а-а! — реву на всю гостиную, чтобы мама обратила на меня внимание, но она слишком занята.

— Хорош ныть, Тася! — Над моей головой возвышается Турчин. Его светлые волосы аккуратно подстрижены, а ярко-зелёные глаза насмешливо скользят по моему заплаканному лицу.

— Гера же не специально! — Арик улыбается и протягивает мне руку, но я надуваю губы и отворачиваюсь.

— Турчин, долго тебя ещё ждать?! — поторапливает друга Гера. — Чего ты с ней возишься?!

— Не плачь, мелкая! — напоследок подмигивает мне Арик и бежит к Савицкому. — Меняемся, Герыч! Твоя очередь водить!

— Продуешь же, Турчин!

— Я?! Тебе?! Сейчас проверим!

Мальчишки снова начинают носиться возле ёлки, не замечая ничего вокруг. Наблюдаю за ними исподлобья и схожу с ума от пожирающей всё внутри меня обиды. Глупая идея рождается в голове внезапно: когда ребята, на все сто увлечённые своей игрой, в очередной раз несутся мимо, я резко выставляю вперёд ногу, подставляя подножку. И если Турчин вовремя перепрыгивает через препятствие, то Гера не замечает ловушки и падает — больно, с грохотом, растянувшись под ёлкой персидским ковром.

И пока Савицкий пытается встать, к нему со всех сторон сбегаются присутствующие: мама, Вадим, тот незнакомый мужчина… И даже Ника, отложив мобильный, взволнованно спешит на помощь. Гера медленно встаёт, держится за разбитый нос, а потом смотрит на меня — долго, выжидающе.

— Что случилось? — щебечет мама.

— Да сколько вам повторять, что дурь до добра не доводит! — басит Вадим.

— Фу, у тебя кровь идёт! — морщится Ника.

— Где болит, Гера? — Снова мама.

Но Савицкий не отвечает. Уверена, он даже не слушает. Продолжает смотреть на меня и чего-то ждёт. Наверное, чтобы я извинилась…

Только мне становится не на шутку страшно: признайся я при всех в содеянном, точно до конца каникул останусь изгоем в этом доме. А потому вру…

— Я всё видела! — подаю голос, переключая внимание старших на себя. — Это Арик толкнул Геру! Нарочно! Толкнул и убежал!

Мне до безумия интересно, что будет дальше. Как отреагирует на мою ложь Турчин? Расскажет ли правду Гера? Кому поверит мама? Но яркая картинка из прошлого медленно погружается в темноту, сменяясь невыносимым ощущением бесконечного падения, когда захватывает дух, а ужас проникает в каждую клеточку тела. Мне хочется закричать, заставить себя проснуться! Но всё, что я могу — это тихо повторять «лгунья» и продолжать лететь в никуда.

— Тая! — доносится сквозь темноту тихий, смутно знакомый голос.

— Тая!

Что-то тёплое касается моей щеки, ласковым жаром разливаясь по коже. Чувствую, что в своём падении я не одна.

— Тая!

Резко открываю глаза, но вокруг всё так же темно. Спросонья не сразу понимаю, где нахожусь, и не могу разглядеть виновника пробуждения.

— Я солгала, — с потоком воздуха шумно выдыхаю свои детские воспоминания.

Пытаюсь сесть, но тут же попадаю в капкан чужого тепла с терпким привкусом пачули. Сердце предчувствует неладное и начинает громыхать за рёбрами, оглушая своим стуком похлеще охранной сирены. И пока извилины в моей голове напряжённо соотносят факты, интуиция вопит в голос: это конец!

Кожу немыслимо покалывает от посторонних прикосновений, а образ парня перед глазами становится всё отчётливее, робкими контурами проступая сквозь темноту.

— Ты? — бормочу пересохшими губами и вся сжимаюсь от страха. — Как ты здесь оказался?

— Хм… — усмехается Гера и наклоняется ближе. Мочку уха обжигает его горячее дыхание, тогда как сама я почти не дышу. — Лучше скажи мне, Тая, — устало шепчет он, — какого дьявола ты забыла в моей постели?

Тихий голос Савицкого обманчиво спокоен, даже нежен, и это настораживает куда больше, чем его извечные приступы ненависти. Старательно игнорирую дрожь, парализующую тело, и честно признаюсь. Будь что будет!

— Я хотела вспомнить.

Гера снова смеётся, на сей раз приглушенно и немного грустно.

— Надо же, — произносит он, слегка отстранившись от меня. — А я, дурак, всё ищу способы забыть.

И снова к обволакивающей нас темноте присоединяется растерянное молчание. Гера отворачивается к окну. А я смотрю, как мягкий, едва уловимый свет далёких звёзд волшебным образом обрамляет силуэт парня, и не могу насмотреться. Бог наградил Савицкого идеальной внешностью и за что-то наказал переломанной судьбой.

Голова взрывается от количества моментально вспыхнувших в ней вопросов, но все мои размышления меркнут, стоит сознанию зацепиться за главное: Геру больше не трясёт! Совершенно! Мышцы его лица расслаблены, да и поза вполне адекватная. Что это? Очередной мой сон?

Вместо того чтобы ущипнуть себя и проснуться, я тянусь к Савицкому и, зажмурившись, касаюсь его расслабленной ладони — крепкой, тёплой, идеально сочетающейся по форме с моей.

Напряжение от невинного касания осязаемыми импульсами пробегает по телу Геры. Его волнение отзывается жгучим пощипыванием в кончиках моих пальцев. Но я не убираю руку — напротив, чуть крепче сжимаю каменную ладонь Савицкого и глупо улыбаюсь, понимая, что не сплю.

— Как это возможно? — произношу с придыханием, до конца не веря своим глазам.

— Темнота… — Голос Геры в отличие от него самого опасно подрагивает. — Оказывается, она всё-таки работает.

Уголки моих губ робко ползут вверх. Савицкий не видит, но я впервые улыбаюсь ему. Откровенно, не таясь, скольжу взглядом по его точёному профилю и понимаю, что уже не уйду. Не хочу. Не могу.

— Где ты был целую неделю? — Ещё немного, и я прожгу дыру в Гере своим жадным взглядом.

— Не важно, — мотает головой Савицкий и наконец оборачивается ко мне — правда, всего на мгновение, словно боится, что спасительная темнота развеется, как утренняя дымка.

— Мне важно! — Растворяюсь в тепле его ладони, губкой впитывая мгновения нашей невидимой близости.

— Пытался разобраться в себе.

— И как? Успешно?

Гера шумно выдыхает и, запрокинув голову, смотрит на потолок.

— Настырная Тая, — произносит он почти беззвучно, одними губами. — Ты не отстанешь, верно?

— Теперь — точно нет! — Слегка приподнимаюсь в кровати, чтобы наши с Герой лица были на одном уровне. — Расскажи мне! Прошу!

— Сколько себя помню, — немного поразмыслив, решается на откровение Савицкий, а я боюсь пошевелиться, дабы не спугнуть момент, — я всю свою сознательную жизнь борюсь с ветряными мельницами. Поначалу пытался прятаться на чердаке и ненавидел лето. Сидел в четырёх стенах и отсчитывал минуты до начала учебного года, чтобы только не видеть этот дом и чёртово озеро.

— И меня? — вставляю несмело.

— Тебя тоже, Тая! — отрезает равнодушно, не заботясь о моих чувствах. — От тебя и Ара я прятался в первую очередь. Но если Турчина на всё лето отправляли на отдых, то тебя, напротив, привозили сюда как моё личное проклятие.

— Я приезжала к маме, — зачем-то начинаю оправдываться.

— Знаю, — кивает Гера. — Всё лето на таблетках и чердаке… Я ненавидел возвращаться сюда из интерната на каникулы, но больше было некуда.

— Меня ты тоже ненавидел? — спрашиваю в лоб.

— Я и сейчас не испытываю к тебе тёплых чувств, Тая, — усмехаясь, бьёт словами под дых Савицкий.

— Столько всяких терапий, психологов, психиатров, клиник! — с горечью в голосе перечисляет он. — Порой я реально считал себя сумасшедшим. Неизлечимым психом. Отбросом этого жестокого мира.

— Когда я перестала приезжать, тебе стало легче?

— Намного! — вполне искренне заявляет Савицкий. — Но дело ведь было не только в тебе. Знаешь, Тая, легко спрятаться от дождя, от себя — невозможно. Пирс, этот дом, дурацкая музыка…

— Музыка? — без спроса врываюсь в его монолог, чувствуя, что упускаю что-то важное.

— Та песня из детства, помнишь?

— Нет! — как заведённая кручу головой.

— Из-за которой мы на матч в тот день не поехали, — пожимает плечами парень. — Ну да ладно…

— Ничего не ладно! — вспыхиваю спичкой и неосознанно тянусь ближе к Гере. — Почему я ничего не помню?

— Защитная реакция организма, наверно, — хмыкает Савицкий, запуская пятерню в свои короткие волосы. — У каждого из нас своя: я мучусь от панических атак, ты всё забыла, а Ар…

— Обозлился, — помогаю Гере закончить мысль.

— Можно и так сказать, но я его не виню.

— Вот и зря! Турчин — подонок! Негодяй! Мерзавец! Если бы ты только знал…

— Тс-с! — Савицкий прикладывает палец к моим губам, и я замолкаю, растворяясь в доселе незнакомых мне неземных ощущениях, волнами цунами безжалостно пробегающими от приоткрытого рта к эпицентру сладкой боли внизу живота.

— Кто его таким сделал, Тая? — дыхание Геры касается моих ресниц. — По чьей вине Ар стал таким?

Но я безнадёжно тону в мимолётной эйфории и пропускаю мимо ушей всё важное из уст Савицкого. Глупая Тася! Мне бы научиться жить разумом, а не сердцем! Но как назло, сегодня я не способна думать…

— Он сам во всём виноват! — бормочу в ответ, губами следуя за удаляющимся теплом пальцев Геры. Я сумасшедшая! Безвольная! И стоит наконец признать, по уши влюблённая дура!

— Ты глубоко ошибаешься, Тая! — Савицкий весьма резко отстраняется от меня, отчего на сердце вновь образуется корка тонкого льда.

— Погоди! — Я пытаюсь взять себя в руки. Меньше всего я хочу, чтобы Гера сейчас ушёл, а потому возвращаюсь к прежней теме разговора. — Но я же видела тебя на озере. Да и дома ты вполне себе освоился. Это действие лекарств?

— Нет. — Чувствую, как градус напряжения между нами потихоньку начинает снижаться, да и голос Савицкого кажется чуть более миролюбивым. — Это такая техника «от противного». Можно бесконечно долго избегать встречи с собственными кошмарами, а можно взглянуть им в лицо и победить. Я справился со многими вещами таким способом: съехал с чердака, нашёл общий язык с Вадимом и Лизой, научился без опаски смотреть на озеро и не страшиться льда…

— У тебя осталось всего три триггера, верно? — вспоминаю рассказ Вадима. — Я, Арик и глубина.

— Верно, — соглашается Савицкий. — На вас этот метод не работает.

— Я тоже боюсь глубины и так и не научилась плавать. В этом мы с тобой похожи.

— Нет, Тая, в этом наше главное отличие: ты боишься, а я нет. Но то беспамятство, в которое я впадаю при виде Турчина, тебя или той же бездонной глубины, порой слишком опасно для окружающих, понимаешь? Раз за разом проживая один и тот же день, я медленно схожу с ума, теряю контроль над собой и не могу сдержать бешеную агрессию, способную покалечить любого на моём пути.

— Так ты поэтому сбежал? Боялся, что сорвёшься на мне?

— Не выдавай желаемое за действительное, Тая, — снисходительным тоном произносит Гера. — Свернуть тебе шею — моя давняя мечта.

— Круто! — Поджимаю к груди колени: не такое надеешься услышать от человека, которому практически спасла жизнь. — Тогда что?

— Мне нужно было кое-что проверить, — признаётся Гера и неожиданно придвигается ближе. Заметно ближе! — Оказывается, я могу слышать твой голос. — Ткань его футболки щекочет мои голые коленки, а мой испуганный выдох смешивается с его, наглым. — Мне по силам говорить с тобой и даже касаться.

В подтверждение своих слов Савицкий протягивает руку к моей шее, а я, как кролик при виде удава, теряю способность соображать. Животный страх смешивается с необузданным желанием вновь ощутить тепло Геры на своей коже и окончательно сводит меня с ума. Закрываю глаза и отпускаю ситуацию.

— Не видеть тебя в темноте — моё спасение. — Шершавые пальцы Геры тугим кольцом обхватывают мою шею. — И проклятие!

Понимаю, что ещё немного, и я задохнусь.

—Ты моё проклятие, Тая! Моя беда! — жадно выдыхает Савицкий прямо в губы.

— И что это означает? —Мне кажется, что я кричу, но на самом деле едва ворочаю языком.

— Я ненавидел тебя двенадцать лет. Долгих, беспросветных, безжалостных. — Слегка ослабив хватку, Савицкий позволяет мне сделать спасительный вдох, а потом снова сдавливает мою шею грубыми пальцами. — Я двенадцать лет жил мечтой отомстить. Но вот незадача: даже близко не мог к тебе подойти.

Отомстить?! За что?! Что я такого сделала?! Вопросы разрывают сознание, но неспособность говорить вынуждает меня глухо мычать в ответ.

— Темнота развязала мне руки, — не унимается Савицкий. — Никогда я ещё не был так близок к цели!

И снова секундное послабление. Но вместо вдоха отчаянно шепчу:

— Я не боюсь!

— Зря, Тая! — Гера резко встаёт с кровати, нетвердой походкой идёт к окну и, небрежно откинув штору, смотрит в ночную тьму. — Я же псих!

— Не говори так! — Растираю горящую кожу шеи и не раздумывая спрыгиваю с кровати следом за Савицким.

— Уходи! Пока не поздно, уходи! — рычит он, до треска сжимая пластик приоткрытой рамы. Я вижу, что Гера на пределе, но веду себя, как глупый мотылёк, летящий на свет.

— Нет! — Обезумев, ступаю по тонкому льду терпения Савицкого.

— Я сделаю тебе больно. Иначе не могу!

Резко выдохнув отработанный воздух, Гера оборачивается на звук моих шагов. Его плечи напряжены, грудь высоко вздымается от каждого вдоха, а голос пугающим эхом раздаётся в ушах.

— Уходи, Тая! — повторяет Савицкий и вытягивает вперёд руку, выставляя преграду.

— Я не боюсь, — решительно повторяю в ответ и в такт оглушительному биению наших сердец слепо шагаю вперёд.