Ябеда

Глава 11. Между двух огней

Любовь и ненависть — как сиамские близнецы: слишком близко, всегда рядом.

«Утро вечера мудренее» … Эта знакомая с детства фраза сегодня не работает от слова «совсем»! Моё пробуждение пропитано сомнениями и пестрит вопросами.

Усевшись в кровати по-турецки, пытаюсь разграничить мир собственных фантазий и реальность, но ни черта не выходит. То, что казалось таким правдивым во сне, сейчас совершенно не вяжется с происходящим вокруг, и прежде всего — с Герой… Его присутствие рядом со мной этой ночью — очередная иллюзия, да?

Единственная возможность узнать наверняка — спросить об этом Савицкого в лоб! А потому не раздумывая вскакиваю с кровати и, наспех умывшись, несусь к его комнате.

— Тася! — одним лишь звуком моего имени нарушает все планы мама, так некстати вернувшаяся с утренней пробежки. — Доброе утро! Куда так спешишь?

— Доброе… — мямлю в ответ, безнадёжно цепляясь за перила. Мне не хватило пяти ступенек до правды, а потому приходится снова врать:

— Я хотела поговорить с Никой. Мне кажется, вчера она на меня обиделась.

На самом деле мне давно наплевать, но это мой единственный шанс проскользнуть наверх.

— Ты выбрала не лучшее время, — разминая шею, смеётся мама, но, заметив, что я не разделяю её веселья, поясняет:

— Тася, сейчас семь утра! Суббота! Ника проклянёт тебя до седьмого колена, если ты не дашь ей отоспаться!

— А! Точно! — Отчаяние оставляет кляксу на сердце и вынуждает спуститься. — Тогда я попозже зайду.

— Правильное решение! — бодро чеканит мать и спешит на кухню. — Тем более, у тебя есть дела поважнее! — с укором в голосе напоминает на ходу.

— Ты о чём? — безвольно плетусь следом.

— О твоём долге перед Ариком, разумеется! — Мама делает пару глотков воды.

— То есть, по-твоему, разбудить сестру — верх безрассудства, а ворваться в чужой дом ни свет ни заря — вполне себе ничего?

— Ты же не в гости идёшь, — отмахивается от меня мать, — а прислуга уже давно на ногах.

Качаю головой, не представляя, как объяснить, что Турчин не нуждается в уборке гаража, но потом понимаю, что спорить — занятие неблагодарное. Да и лучше пару часов отсидеться в компании Милы, чем придумывать отговорки для моей матери. А потому уже через десять минут бреду по сонным улочкам Жемчужного к соседнему дому и виновато пожимаю плечами, когда у порога замечаю разбуженную моим ранним звонком подругу.

— Ты на часы смотрела? — хмурится Камилла, переступая плюшевыми тапочками по начищенному до блеска полу. — Я могла бы ещё часа два поспать.

— Все претензии к Арику! — закатываю глаза. — Это всё — его нездоровая фантазия про отработку долга!

— Ладно, не бери в голову! Я просто не выспалась! Всю ночь перед телевизором в сериале зависала.

— Опять на вампиров заглядывалась?

— Ага, — мечтательно хихикает Мила и в подробностях начинает рассказывать, как выдуманные «хладные демоны» умеют по-настоящему любить.

— Тебе совсем не интересно? — сокрушается подруга.

Стоя возле окна в комнате Милы, я слушаю её рассказы вполуха и думаю о своём.

— Прости, Мил! Кровососов мне и в жизни хватает. — Повожу плечом, мыслями уносясь далеко-далеко и упираясь взглядом в угол собственного дома. Жаль, отсюда не видно окон Геры.

— Кстати, о подонках! Ты вчера заходила в классный чат? — Нет, а что там? — Новость дня — Киреев! Всю ночь вчера все наши на ушах стояли! — Мила злорадно потирает ладони, а я напрягаюсь всем телом. Не хватало только, чтобы о моём позоре стало известно всем вокруг.

— Случилось-то что? — голос дребезжит от волнения.

— Киреева избили, представляешь? — выпучив глаза, сообщает Мила. — Говорят, средь бела дня на психа какого-то нарвался по дороге к лицею. Он даже экзамен пропустил.

— Так ему и надо! — Сердце пропускает пару ударов, обрастая надеждой, что это Гера за меня заступился. Ну, конечно! Он не мог подойти к Кирееву, пока я была там, а потом...

— Согласна! Вот ни капельки не жалко засранца! Хотя, конечно, страшно: вот так, днём, в центре города...

— К нему просто бумеранг вернулся. — Окрылённая, отхожу от окна. — Расскажи поподробнее!

— Да что там рассказывать? Сломанный нос да пара фингалов. Теперь Киреев на выпускном будет не первым красавчиком, а чупакаброй в гипсе! — от души смеётся Мила, а потом плавно возвращается к теме вампиров.

Я же настолько далека от фэнтезийного мира подруги, что вновь пропускаю мимо ушей её сказки о киношных красавчиках. Мила чувствует неладное и постепенно замолкает, а потом и вовсе начинает дремать. Просидев рядом со «спящей красавицей» ещё минут десять, решаю вернуться домой. Сейчас мне, как никогда, нужно поговорить с Савицким. Но, плутая по длинным коридорам чужого дома, я зачем-то останавливаюсь напротив комнаты Ара. Раздираемая противоречивыми воспоминаниями, я решаю расставить все точки над «i» и отчаянно стучусь. За дверью раздаются неторопливые шаги. Их ленивый ритм всё ещё оставляет мне шанс на побег, но я продолжаю стоять.

Поворот ключа… Отчаянный вздох… Сонный и помятый Турчин на автопилоте открывает перед моим носом дверь и моментально меняется в лице.

— Та-ся! — тянет он, криво ухмыляясь. — Вот так сюрприз!

Стоя передо мной в одном нижнем белье, Ар театрально потягивается, а мои щёки моментально заливает краска стыда.

— Я … Я в другой раз зайду… — растерянно бормочу и старательно отвожу взгляд. И чем я только думала, когда стучалась в спальню к парню?!

— Не стоит откладывать на потом то, что можно обсудить прямо сейчас. — Турчин хитрым лисом подкрадывается ближе. — Правда, Тася? — шепчет на ухо.

И пока я гоню прочь нервные мурашки, иголками пробегающие по коже, Ар подцепляет мою футболку за край и тянет меня за собой в своё царство, бесцеремонно запирая за моей спиной дверь на ключ.

Я прихожу в себя слишком поздно. Бросаюсь к двери, но сколько ни дёргаю ручку, всё бесполезно. Я взаперти, наедине с монстром. Но самое страшное — я пришла сюда по доброй воле.

— Открой эту чёртову дверь! — кричу, не оставляя попыток сбежать.

— Что? Совсем не задержишься? — язвит Турчин, вертя на указательном пальце связку ключей. — А я думал, ты пришла вернуть должок.

— Просто открой! — прошу чуть тише, ибо злить Арика не в моих интересах. — Мне нечем тебя обрадовать! Ничего нового я не узнала!

— Жаль, — с нескрываемым разочарованием в голосе произносит он и даже на мгновение сникает в своём злорадстве, но уже через минуту приходит в форму.

— Нужен ключ? — Он нахально ведёт бровью. — Так забери!

Губы Турчина растягиваются в наглой улыбке. И пока я в замешательстве хлопаю глазами, засранец засовывает связку с ключами под резинку своих боксеров и, играя упругими мышцами, противно хохочет.

— Совсем чокнутый?! — злюсь, обхватив себя за плечи: от одной только мысли, что мне придётся прикоснуться к парню, становится тошно, несмотря на все его идеальные формы и неземную красоту.

Я ненавижу Турчина! Сейчас осознаю это особенно остро! Если бы не он, не его дурацкие требования, в моей душе не разгорелся бы костёр под названием «Гера», меня бы не терзали угрызения совести и не сводили с ума детские воспоминания. Что бы там ни произошло в прошлом, сейчас Турчин ведёт себя как настоящая сволочь!

— Жаль, Ника не знает, какой ты гад! — бросаю в сердцах, не ожидая ответа. Да и что может сказать в своё оправдание Арик? Только рассмеяться в очередной раз? Оскорбить?

— Плевать я на неё хотел! — выбивая почву у меня из-под ног, признаётся Турчин. — Твоя сестра лишь симпатичный пропуск в ваш дом, не более того. Не будет её — найду другой способ отравлять жизнь Савицкому. Тоже мне, проблема!

— Ну ты и подонок! — еле сдерживаю себя, чтобы не броситься на парня с кулаками. — Я сегодня же всё расскажу Нике! И Вадиму! Духа твоего больше не будет в нашем доме!

— Валяй! — скалится Турчин, медленно подбираясь ближе. —Тебе не привыкать ябедничать, верно?

— Не подходи! Стой, где стоишь! — Пячусь назад, выставляя вперёд руки.

— У нас камеры по всему дому, Тася! — Не обращая внимания на мои трясущиеся ладони, Турчин продолжает наступать. — Восемь утра. Все спят. Ты сама пришла в мой дом. Сама постучала в мою спальню. Сама зашла внутрь!

Ядовитый шёпот Ара парализующими импульсами разбегается по телу.

— Тебя нисколько не смутил мой внешний вид, Тася!

Ещё один шаг, и спины касается прохладная стена, а трясущихся кончиков пальцев — горячая кожа груди Турчина. Интуитивно отдёргиваю руки, чем напрочь лишаю себя защиты.

— Глупая, влюблённая в жениха своей старшей сестры Тася! — шепчет Ар, пока неистово мотаю головой. — Я отказал — ты взбесилась. — Мерзавец смеётся мне прямо в лицо, сокращая расстояние между нами до считаных сантиметров. — Кому поверят, девочка?

— Да что с тобой не так, Арик? — Переборов страх, я всё же пытаюсь оттолкнуть от себя Турчина, да только силы неравны! Мои удары для него — как комариные укусы, назойливые, но бесполезные.

— Ты же был нормальным! — отчаянно шепчу, окончательно загнанная в угол.

— А говоришь, что ничего не помнишь! — Склонив голову набок, Турчин проводит ладонью по моей щеке.

— Ну же, Тася, что ещё ты мне расскажешь?

— Это из-за меня ты не попал на игру. Прости!

— На игру? — хмурится Ар. — Да и чёрт с ней! Что было потом?

—Я не помню! Ничего больше не помню! Но что бы там ни случилось, это всё было давно! И я, и Гера — мы сполна рассчитались за свои ошибки! Хватит, Ар, остановись! Нельзя всю жизнь ненавидеть! Оглянись! Ты красивый, здоровый, успешный! Какого чёрта ты пристал к Савицкому?!

— Заступаешься за него? — Физиономия Турчина кривится в гримасе отвращения. — Ну и дура же ты, Тася!

— Пусть так! Но Гера в отличие от тебя не сделал мне ничего плохого!

— Ты в этом уверена? — Арик грубо проводит пальцем вдоль моего шрама на щеке.

— Да! — отвечаю не колеблясь.

— Зря! — Турчин снова начинает хохотать, правда, в его смехе совсем не остаётся места для веселья.

— Хватит, Ар! — прошу, задыхаясь от его близости. — Я устала от твоих нападок!

— Мне осточертело твоё враньё! — обжигает он меня дыханием, переставая ржать. — И ничего! Как видишь, живой!

— Выпусти меня! — Морщусь от неприятия чужих прикосновений, чужого запаха, чужого тепла.

— Ключ всё там же! — издевается Турчин. — Или ты смелая только в своей лжи?

— Ненавижу тебя, Ар! — Пересилив себя, скольжу ладонью по каменному прессу парня и пытаюсь нащупать ключи. Слёзы отвращения стекают по щекам, солёными ручейками упираясь в напряжённые пальцы Турчина на моём лице.

Хорошо, что ключи мне удаётся отыскать весьма быстро.

— Ненавижу! — Бренча находкой, до крови кусаю губы.

— Вспомни, что в тот вечер произошло на пирсе! Вспомни! — повторяет, как молитву, Арик, в сотый касаясь едва заметного шрама, и наконец отходит, позволяя вдохнуть полной грудью.

Ловлю момент и, сжимая в руках спасительные железяки, бегу к двери. Судорожно подбираю к замочной скважине нужный ключ и несказанно радуюсь, когда замок поддаётся. Не разбирая направления, бегу прочь как можно скорее, но слова Турчина снежной лавиной бьют в спину:

— Вспомни, Тася! А потом приходи — ещё раз расскажешь мне о своей ненависти!

— Дурацкий Ар! — кричу, стоя у самой кромки воды, но мой осипший от слёз голос тонет в беспрестанном оре озёрных чаек. Им, бестолковым, всё равно, что меня выворачивает наизнанку, что память продолжает играть со мной в прятки, а интуиция вопит, что Турчин прав…

— Ненавижу! — Топаю по мелководью, но легче мне не становится! Ар обладает уникальной способностью выводить меня из себя на долгое время. Чего только стоит эта моя истерика, затянувшаяся до самого заката солнца!

Я прибежала к озеру ещё утром, почти сразу, как унесла ноги от Турчина. Возвращаться домой было боязно: я не хотела разборок с матерью и для встречи с Савицким была чересчур не в себе. Да и где, как не здесь, не возле этого самого пирса, вспоминать о событиях прошлого? Но проклятая память молчит и просыпается только рядом с Герой — единственным, с которым я мечтаю забыться.

Я снова смотрю на пирс. Мысленно перематываю киноленту своей жизни к самому началу, но стоит добраться до моих шести, как всё засвечено, стёрто, смазано настолько, что ни черта не разобрать. Может, прав был Савицкий и это просто защитная реакция организма? Что, если эти воспоминания не принесут ничего, кроме боли? Что, если они разрушат меня? Но глупое любопытство куда проворнее здравого смысла, и я снова заставляю себя вспоминать.

В моих кедах безбожно хлюпает озёрная тина. Голые ноги давно искусаны комарами и все заляпаны песком и илом. Я как неприкаянная шатаюсь по периметру озера, не замечая ни рыбаков, ни времени, и только когда берег погружается в темноту, устало плетусь домой. Не чувствую голода, не обращаю внимания на вспышки молнии где-то там, вдалеке. Я настолько погружена в свои мысли, что даже не сразу соображаю, как умудрилась свернуть с тротуара на проезжую часть. И только встречный свет фар и оглушающий сигнал клаксона приводят меня в чувство, вынуждая отскочить на газон в самый последний момент.

— Ты в порядке? — Из приоткрытого окна притормозившей возле меня тачки выглядывает незнакомая девушка. Красивая. Нет, не так — идеальная в своей красоте!

Я зависаю, рассматривая точёные черты её лица, струящиеся нежным шёлком белокурые волосы, изящные пальчики с необычным маникюром, нервно постукивающие по обитому кожей рулю.

— Да! — киваю в ответ, а сама не прекращаю изучать незнакомку. Сколько ей? Девятнадцать? Двадцать пять? Тридцать? Даже при свете дня я вряд ли сумела бы ответить на этот вопрос, так что уж говорить о вечере?

— Вот и хорошо! А то ты меня напугала! —Девушка хлопает ресницами и обезоруживающе улыбается. Она не кокетничает, не пытается казаться лучше, нет! Её улыбка солнечная и тёплая, а взгляд медово-карих глаз искренний и добрый.

— Не подскажешь, к восьмому дому я правильно еду? — пользуется случаем незнакомка.

— Да! — отвечаю быстрее, чем успеваю сообразить, что речь идёт об особняке отчима. — Хотя нет! — энергично мотаю головой. — С этой стороны только служебный вход. Вам не нужно было съезжать с центральной улицы. А теперь придётся сделать лишний круг.

— Ясно! — лукавит блондинка, а сама в замешательстве кусает губы и потерянным взглядом смотрит по сторонам.

— Может, покажешь? — растерянно пожимает плечами и несмело кивает в направлении пассажирского сиденья, обитого, как и всё внутри салона, светло-бежевой кожей.

— Здесь сложно заблудиться! — смеясь, развожу руками, являя взору белокурой красавицы свои перепачканные ноги, а потом в деталях описываю, как добраться до парадного входа.

Сама же по привычке забегаю в дом через запасной. Переступив порог, сразу снимаю некогда белые кеды и, схватив возле бассейна махровое полотенце, прямой наводкой спешу в душ. Наспех смываю с себя озёрную пыль и никак не могу перестать думать о той блондинке, которую отчего-то принимаю за подружку сестры.

О своём просчёте я узнаю минут через двадцать, когда, переодевшись во всё чистое, выхожу к ужину. Я надеюсь застать незнакомку за общим столом, но всё, что успеваю — увидеть её уходящей из нашего дома в компании Савицкого…

— Кто это? — еле слышно спрашиваю Нику. Сестра спустилась в гостиную одновременно со мной и сейчас с не меньшим интересом наблюдает, как Гера подходит к машине блондинки.

— Думаю, та самая девушка, про которую говорил вчера Арик.

— Ты с ней знакома?

— Нет.

— Она красивая. — Со стороны звучит как комплимент, но на самом деле это не что иное, как признание моего поражения. Конкурировать с такой девушкой бессмысленно!

— Ага! — кивает сестра и странно косится в мою сторону. — Интересно, она в курсе, что Савицкий с приветом?

— Нормальный он! — осаждаю Нику, запечатлевая в памяти улыбку Геры, с которой тот открыто смотрит на незнакомку, прежде чем занять пассажирское место.

— Это я ущербная, — шепчу тихо, по-чёрному завидуя блондинке. Мало того, что она сказочно прекрасна, так ещё и сердце Геры всецело принадлежит ей. На неё Савицкий смотрит без опаски за своё душевное состояние, не прячась в темноте, не провоцируя внутренних демонов. И отчего одним достаётся всё, а другим — ничего?

— Ты что-то сказала, Тася? — хмурясь, прислушивается Ника. Сестра давно потеряла интерес к незнакомке и сейчас отчаянно сверлит меня взглядом.

— Ничего. — С тоской провожаю красные огоньки фар. — Просто…

— Он тебе нравится, да? — оживляется Ника. — Ты ревнуешь, верно?

— Ничего подобного! — отвечаю слишком резко и громко, подливая масла в огонь.

— Ну точно! — Ника возбуждённо прикладывает к губам ладонь и тарабанит тонкими пальчиками. — А я-то, дура, подумала, что ты на Ара глаз положила.

Так и хочу рявкнуть, что Ника, и правда, самая что ни на есть дура, раз держится за такого подонка, как Турчин, но вовремя замолкаю.

— И как это я сразу не догадалась? — продолжает она смущать меня своими подозрениями. — Ты же с детства с Савицкого глаз не сводила. Вечно заступалась за него, жалела, когда он сутками на своём чердаке пропадал.

— Ты всё неправильно поняла, — не оставляю попыток закрыть тему, но Нику не остановить.

— Эх, Таська! Да разве ж Гера посмотрит на тебя? Ты сама-то себя в зеркало видела?

Ника бесцеремонно начинает разглядывать меня с ног до головы.

— Ты же одеваешься, как пацанка! Бесформенные джинсы, футболки на десять размеров больше, а на голове что?

— Что? — смущённо прячу за ухо русые локоны.

— Безобразие, Тася! Когда ты волосы в последний раз подстригала? А тонировала?

— Никогда…

Чувствую, как к горлу подкатывает солёный ком обиды. И почему нападки сестры кажутся мне настолько унизительными?

— Папа говорит, что у меня и свой цвет волос очень красивый, — зачем-то оправдываюсь, хоть и понимаю, что Ника права. Сто раз права! И то, что Савицкий выбрал не меня, а расфуфыренную Барби, лишь доказывает истинность суждений сестры.

— Боже, Тася! — играет бровями Ника. — Твой папа слаще морковки ничего не ел, а краше Алёны Апиной не видел!

— Он и твой папа тоже! — вступаюсь за отца. — И всё он видел, иначе бы маму не полюбил!

— И всё-таки, Тася, ты редкая дура! — наигранно вздыхает сестра и вальяжно плюхается в кресло. — Да ни один нормальный парень не посмотрит в твою сторону, пока ты не начнёшь за собой следить! Вон, даже местный псих нашёл себе девицу получше тебя!

— За собой следи, Ника! — огрызаюсь в свою защиту. — Твои дорогие шмотки и идеальный макияж — ещё не залог «долго и счастливо». И если ты думаешь, что Турчин с тобой по великой любви, то сильно ошибаешься! Он тебя использует! Ясно?

— Ещё скажи: чтобы к тебе поближе подобраться! — начинает неистово хохотать сестра. — Неотразимая ты наша царевна-лягушка! Да ты нафиг никому здесь не сдалась! Так, тусклая тень, девочка без имени и будущего. Тебя же все, кому не лень, бьют и унижают! И даже заступиться некому!

— Неправда! — Верчу головой, пока непрошеные слёзы скапливаются в уголках глаз. Меня распирает от желания бросить в лицо Нике, как Гера начистил морду Кирееву или как ночью бережно переложил меня в кровать, и тем самым раз и навсегда отучить сестру от постоянных оскорбительных высказываний в мой адрес. Но её безжалостный смех проникает под кожу, запуская по венам ядовитое сомнение: что, если я сама всё придумала?

— Ну-ну, спустись на землю, сестрёнка! — с ехидцей добивает меня Ника. — Ты никто, и звать тебя никак! Так всегда было! И не мечтай, что что-то может измениться!

— Что за шум, а драки нет? — Весёлый голос отчима доносится с лестницы, а следом слышатся тяжёлые шаги.

— Вечер добрый, девочки! Ай да аромат! Чувствуете? Сегодня на ужин у нас настоящий плов! — Пока мы с Никой, скрипя зубами, сверлим друг дружку взглядом и вынужденно молчим, Вадим неспешно спускается.

— Прости, — произношу первой. Какими бы разными ни были наши взгляды на жизнь, другой сестры у меня нет.

— Не подлизывайся! — небрежно бросает Ника и, грациозно поднявшись с кресла, походкой «от бедра» шагает прочь. — Извини, пап, аппетит пропал. Ужинайте без меня!

— А ты чего замерла, Тась? — Мещеряков потирает шею и вопросительно смотрит на меня. — Тоже хочешь сбежать? Не дури! Гера уехал, у Лизы мигрень, так хоть ты составь старику компанию.

Несмотря на то, что мой аппетит вслед за Никиным испарился, я не могу отказать Вадиму: порой легче согласиться, чем искать отговорки, да и обижать отчима не хочется. В последнее время между нами установился мир, и рушить его из-за ерунды глупо.

Впрочем, плов, и правда, удался на славу: в меру острый и рассыпчатый, совсем не жирный и до безумия ароматный, своим вкусом он отвлекает меня от грустных мыслей. И вот мы с Вадимом уже говорим на отвлечённые темы, как давние друзья: обсуждаем последние события в мире, погоду, планы на лето… В какой-то момент я даже ловлю себя на мысли, что Мещеряков — единственный в этом доме, с кем уютно сидеть рядом. Он не притворяется, не пытается, как все остальные, плюнуть мне в душу. У него есть причины меня не любить, но он старается рассмотреть во мне свет. Наверно, поэтому, когда дело доходит до десерта, а подходящие для обсуждений темы иссякают, меня не напрягает молчание, повисшее за столом, да и задумчивый взгляд отчима больше не кажется холодным и отстранённым.

— Я сегодня видела Геру с девушкой, — произношу несмело, ковыряя десертной ложкой тирамису. — Похоже, ему впрямь стало лучше.

— Я, что, один не успел ещё лицезреть эту таинственную незнакомку? — смеётся Мещеряков.

— Она очень красивая, — бормочу с улыбкой на губах, пока ревность терзает душу.

— Ты тоже, Тася, — по-отечески мягко отвечает Вадим, отчего мои щёки мгновенно заливаются румянцем.

— Как вы думаете, у Геры это серьёзно? — Мне не хватает смелости взглянуть на отчима, почему-то кажется, что он читает меня, как открытую книгу.

— Таким окрылённым я, пожалуй, Георгия ещё никогда не видел, — соглашается Вадим, втаптывая мою робкую надежду в грязь. — Насколько мне известно, Гера даже возобновил занятия с психотерапевтом. Поверь, Тася, раньше мне приходилось месяцами упрашивать его пройти обследование, а сейчас…

— Любовь творит чудеса. — Пытаюсь улыбнуться, но выходит с трудом. Я успела познать и оборотную сторону этого коварного чувства: пока у одних за спиной вырастают крылья, другим не помогает самое мощное обезболивающее, чтобы унять боль.

— Не соглашусь, Тася! — Вадим делает глоток крепкого чая. — Сама по себе любовь мало на что способна. Чудеса, как правило, творят люди, впустившие её в своё сердце.

— Получается, Гера впустил? — Из-за гула в ушах с трудом слышу собственный голос.

— Получается, так, — соглашается отчим.

— Я рада за него. — Отодвигаю от себя тарелку с размазанным по ней десертом, который я так и не попробовала на вкус, и, поблагодарив Вадима за ужин, плетусь к себе.

Моя глухая боль находит выход в тихих слезах. Я не соврала: мне, правда, радостно за Савицкого, просто немного грустно за себя. Глупые надежды одна за другой рушатся, как карточный домик. Ощущаю себя наивной дурой, на пустом месте придумавшей любовь, и впервые за долгое время засыпаю не на полу, а в кровати, оставив окно наглухо закрытым.

Меня будит дождь. Крупные капли стучатся в стёкла и со всей дури тарабанят по крыше. В унисон дождю грохочет гром. Тяжёлыми раскатами он прогоняет остатки сна, возвращая на место привычную боль. Я бы и рада забыться, но небо решает за меня. Мы плачем вместе, снова. Я задыхаюсь от одиночества, схожу с ума от дикой пустоты на сердце! Мне не хватает моих иллюзий, слепой надежды, веры в любовь… Пытаюсь трезво смотреть на вещи: мы с Герой не созданы друг для друга, это очевидно! Вслух перечисляю все его недостатки, вспоминаю грубые слова, сказанные в мой адрес. Савицкий никогда не питал ко мне тёплых чувств! Но всё разумное меркнет, стоит мне только представить свою жизнь без НЕГО. Мы не выбираем, кого любить. Сердцу плевать на запреты, ему чужды условности. Оно согласно биться только рядом с НИМ, и спорить тут бесполезно, равно как и пытаться сбежать. Вспышка молнии — как озарение: я проиграла эту битву в самом начале, когда по глупости впустила в своё сердце любовь.

Бессмысленно ворочаюсь в кровати. Зову сон. Бессвязными стонами пытаюсь заглушить боль, которая, как снежный ком, с каждой минутой множится в объёмах: сдавливает грудь, сковывает дыхание, лишает рассудка. Вот она, моя глубина! Чёртова бездна! Проклятая любовь!

Не включаю свет. Босиком встаю на прохладный пол. Шмыгая носом, иду на шум дождя. Рывком раздвигаю шторы и, жадно касаясь разгорячённым лбом мутного от капель стекла, безнадёжно вглядываюсь в темноту. Внезапный разряд молнии ярким сиянием освещает всё вокруг и тотчас парализует сознание: там, под проливным дождём, в паре метров от моего окна стоит Савицкий, насквозь промокший, и, как и я, обезумевший от тоски и боли. Что это — галлюцинация, фантом, отчаяние?

Мне сносит крышу! Секундный ступор сменяется судорожными попытками открыть окно, но я так взволнована, что всё делаю не так: с трудом нащупываю засов, дёргаю его не в ту сторону и слишком резко. Когда, наконец, справляюсь с задачей и под завывание ветра впускаю в комнату потоки небесных слёз, образ Савицкого бесследно исчезает.

— Гера! — в агонии кручу головой.

— Савицкий! — пытаюсь перекричать дождь.

— Не надо так со мной, — тихо вою, когда очередная вспышка молнии являет моему жадному взору пустоту.

С грохотом закрываю окно. Трясущимися пальцами размазываю по лицу капли дождя и, позабыв, что босая и почти голая, выбегаю из своей каморки и несусь наверх, к комнате Савицкого, чтобы доказать самой себе, что я не сумасшедшая. Влюблённая, отчаявшаяся, изведённая ревностью, но не безумная!

В коридоре темно и мучительно тихо. Дверь в спальню Геры закрыта, но сквозь замочную скважину струится свет. Он, как зелёный сигнал светофора, гонит меня вперёд! Я вторгаюсь в чужую обитель без стука.

— Закрой глаза! — кричу надрывно на опережение.

Где-то на подкорке сознания мелькает боязнь увидеть Савицкого в объятиях другой, но я гоню свой страх прочь. Жадным взглядом выхватываю возле кровати одинокий силуэт Геры и смело шагаю вперед.

— Тая! — предостерегающе сипит Савицкий. В его руках полотенце, а тонкая ткань футболки насквозь пропитана дождевой водой.

— Ты весь вымок! — шепчу, подойдя слишком близко.

— Я принимал душ, — не открывая глаз, тяжело дышит Гера.

— Я видела тебя. — Мягкой подушечкой указательного пальца собираю холодные капли с его упругой шеи. С губ Савицкого слетает полустон, но пока в комнате включен свет, он бессилен что-либо изменить.

— Почему ты закрыла окно? — произносит на выдохе.

— Чтобы не питать иллюзий, — отвечаю честно, согревая горячим дыханием его озябшую кожу.

— Тогда сюда зачем пришла?

— Я готова обмануться!

Выхватываю из рук Геры полотенце и начинаю промокать им его влажную кожу. Савицкий дёргается, но с закрытыми глазами остаётся полностью в моей власти.

— Тая, что ты творишь?!

Мы оба понимаем, что полотенце лишь предлог, чтобы я могла касаться Савицкого жадно, повсюду.

— Остановись! — хрипло, отчаянно просит он.

— Не могу! — шепчу в ответ и откидываю в сторону кусок махровой ткани.

— Поцелуй меня! — Кончиком носа провожу по колючей щеке Савицкого. — Хотя бы раз. Как её! И я уйду, навсегда испарюсь из твоей жизни! Я обещаю!

— Кого «её»? — невнятно бормочет Гера.

— Ту блондинку, с которой ты сегодня уехал перед ужином. — Жадно вдыхаю сладкий аромат пачули, лишь бы заглушить невыносимую боль, с новой силой пронзающую сердце. — Я хочу понять, хотя бы раз почувствовать, каково это — быть твоей, что значит любить.

— Ты не ведаешь, о чём просишь! — мотает головой Савицкий и при этом улыбается. Чёрт! Я тупым гвоздём ковыряю душу, а ему смешно!

— Твой ответ «нет»? — Как хорошо, что Гера сейчас не видит моих слёз и алеющих от стыда щёк.

— Я не могу. — Он качает головой, а у меня земля уходит из-под ног. И на что я только рассчитывала?

— Прости… — Вгрызаюсь в нежную мякоть губ и делаю шаг назад. По коже бегут мурашки от небывалого холода: без Савицкого я замерзаю изнутри.

— Глупая Тая! — Гера с трудом сдерживается, чтобы не открыть глаза, и не прекращает нагло улыбаться. И угораздило меня влюбиться в самодовольного индюка!

— Та блондинка — Агата, — продолжает Савицкий, будто мне есть дело до его зазнобы! — Она мой психотерапевт, Тая! И я понятия не имею, как она целуется. И даже никогда не думал об этом.

— Не важно. — Я продолжаю отступать. — Ты же всё равно влюблён! Вон, даже Вадим и тот заметил!

— Влюблён, — кивает Гера, сию секунду становясь до невозможного серьёзным. Улыбка бесследно испаряется с его лица, а веки прикрытых глаз нервно трепещут: ещё немного и Савицкий сорвётся! Гера и сам это чувствует, а потому закрывает глаза руками, являя моему взору перебитые в кровь костяшки пальцев. Он снова дрался! Сомнений нет!

А я снова даю слабину! Забываю о гордости и унизительном отказе и слабовольной тряпкой подаюсь ближе. Кончиками пальцев обвожу ссадины и нежно дую на них, чтобы не болели…

Я чокнутая не меньше Савицкого! Я помешана на Гере, и Ника права: так было всегда, просто в силу возраста я не отдавала себе в этом отчёта. Вспоминаю, как таскала Савицкому на чердак печенье, как робела, случайно встретившись с ним взглядом в гостиной или столовой, как жадно смотрела на его окна вечерами и засыпала мать вопросами о его здоровье… Даже в свои шесть я всегда выбирала Геру!

— Что ты делаешь? — шепчет Савицкий и перехватывает мои жалкие пальцы в свои, крепкие и немного грубые.

— Схожу с ума… — С трудом размыкаю губы, солёные от слёз и давно искусанные до боли.

— Давай сходить с ума вместе, — отвечает Гера и притягивает меня к себе ближе.

Моя безразмерная майка, заменяющая ночную сорочку, моментально намокает от соприкосновения с мокрой футболкой Савицкого, но вместо мерзкого холода по телу пробегает жар — небывалый, незнакомый.

— Ты же влюблён, — напоминаю с опаской. — А я слабая — не смогу уйти…

— Глупая моя девочка, — укутывает словами, как больного ангиной в тёплое одеяло. — Я на тебе помешан. Без остатка, Тая.

Голос Савицкого немного хриплый, но пробирает до глубины души. А я больше не хочу ничего знать, словно чувствую, что времени на разговоры у нас нет. Даже дождь и тот всё быстрее начинает стучать по стёклам, поторапливая нас насладиться мгновением. Я бесстыже тянусь губами к лицу Геры, всем телом ощущая его дрожь, каждой клеточкой чувствуя страх. Его монстры — на низком старте, и одному только Богу известно, чем грозит нам секундное слияние губ.

— Мы справимся! — Замираю в считаных миллиметрах от своего первого в жизни поцелуя. — Вместе!

— Вместе, — повторяет за мной Савицкий и, выпустив из плена мои ладони, скользит горячими пальцами вдоль шеи и дальше к затылку, а потом прижимает меня к себе —резко, безвозвратно, навсегда. И целует. По-настоящему.

Странное чувство — у-ух! — я словно лечу. Дух захватывает от недостатка кислорода, и всё внутри стягивается в самый тугой на свете узел. И пока тело пытается привыкнуть к новым для него ощущениям, душа расправляет крылья и парит в небесах.

Под бесконечные всполохи молний за окном и наше с Герой сорванное дыхание (отныне одно на двоих) мы утопаем в нежности губ и бесконечной жадности рук. Пробуем друг друга на вкус. Изучаем. Растворяемся без остатка. Дрожим. В запале страсти ударяемся зубами. Смеёмся друг другу в губы. И тут же с ускорением заходим на новый круг. Не знаю, каким бывает первый поцелуй у нормальных людей, наш — такой же сумасшедший, как и мы сами. Немного странный, безбашенный, на грани.

Гера подталкивает меня к стене. Я не сопротивляюсь. В его руках я превращаюсь в глину, податливую, нежную, послушную. Моё обезумевшее от любви сознание давно растеклось лужицей, уступив место животным инстинктам. Губы саднит от бешеных поцелуев. Сердце рвётся к груди Савицкого, с яростью ударяя по рёбрам. Тело горит огнём от нескромных касаний, которых всё мало.

— Выруби свет! — требует Гера, и я пытаюсь нащупать выключатель.

Бац — и темнота в спальне становится непроглядной! Мне требуется время, чтобы привыкнуть. Зато Савицкий чувствует свободу и начинает снова сводить меня с ума.

Наверно, на то человек и существо разумное, чтобы вовремя чувствовать границы. Наши с Герой границы стёрты… Не прерывая поцелуев, мы падаем на огромный матрас, избавляемся от сырых вещей и согреваем друг друга бесстыжими ласками.

— Мы будем гореть в аду! — шипит Савицкий, когда мы оба понимаем, что дороги назад нет.

— Главное — чтобы вместе! — Мой рваный стон заглушает раскаты грома. Мне так хорошо сейчас, что я не готова думать о последствиях.

— Останови меня, пока не поздно! — просит Гера, прокладывая по моему обнажённому телу дорожки из поцелуев. — Пока я окончательно не разрушил твою жизнь, останови!

— Поздно! — рассыпаюсь жемчужными бусами в его руках. — Слишком поздно! Нас уже не спасти!

Я гоню от себя мысли о завтрашнем дне. Его для нас нет! Мы там, где глаза навсегда закрыты, а лица спрятаны в темноте.

— Ты моё проклятие! — обезумевшим зверем рычит Савицкий. — Моя беда!

— Пусть так… — Забываясь во времени и пространстве, окончательно теряю над собой контроль.

Исступлёнными поцелуями Савицкий собирает мои страхи, а после позволяет сладкой истоме заглушить внезапную боль.

Бесконечная ночь растворяется в тихом шёпоте истерзанных губ. На смену безудержной страсти приходит блаженная усталость, а после — сон.

Меня снова и снова уносит в прошлое. Отдельные фразы, чьи-то лица, ссоры… Семейные ужины, снежки, одиночество… Добрая улыбка Турчина, бесконечные нападки Геры… Сквозь сон понимаю, что чувства мои к Савицкому не случайны. Я сама их посеяла в своём сердце ещё тогда, вопреки здравому смыслу! Хороших девочек всегда тянет к плохишам, вот и я не исключение!

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца, с бесконечной улыбкой на зацелованных губах. Радуюсь солнечным зайчикам на стенах и небывалой лёгкости на душе. Тело приятно потягивает, в голове — невесомый туман. Мягкая подушка под моей щекой насквозь пропитана ароматом Савицкого, и я в блаженстве прикрываю глаза, чтобы навеки сохранить в памяти запах неподдельного счастья! Моё первое взрослое пробуждение самое сладкое, мысли — воздушные, а желание кричать о своей любви — нестерпимое!

Развожу руки в стороны и сладко потягиваюсь. С губ слетает глупый смешок, а щёки заливает краска смущения, стоит моим пальцам коснуться шелка измятых простыней. То, что было, не сон! Наша любовь не иллюзия!

Вот только в комнате Савицкого, кроме меня, никого… В огромной кровати я просыпаюсь в гордом одиночестве. Чувствую, как глупое сердце спешит скукожиться от холода, а проклятая обида так и рвётся запустить свои щупальца в мою окрылённую душу. Но разве я не знала, на что шла? Разве не понимала, что отношений, как у нормальных пар, у нас с Савицким никогда не будет? Нам не суждено просыпаться в сладких объятиях или гулять за ручку на виду у всех. Мы не будем шептать глупости на ушко за утренним кофе, глядя друг другу в глаза, никогда не скажем «люблю», да и дождливым вечером не отважимся сыграть в «Монополию» в шумной компании друзей. Наш удел — темнота. Наше время — ночь…

Смахиваю с лица глупые слёзы. Усевшись на край, касаюсь босыми ступнями мягкого ворса прикроватного коврика. На тумбочке замечаю букет полевых цветов: одуванчики, ромашки, незабудки. Я не знаю, где Савицкий их раздобыл в нашем царстве мощёных дорожек и унылых газонов, но вмиг забываю о гнетущих мыслях и снова начинаю улыбаться. С трудом нахожу свою безразмерную майку и безуспешно пытаюсь пригладить спутанные волосы. Стыдливо стаскиваю с кровати простыню со следами ночного безумия и, скомкав её посильнее, выкидываю в мусорное ведро: еще не хватало, чтобы прислуга обсуждала наше с Герой хрупкое счастье! Зубной щёткой Савицкого чищу зубы и, широко распахнув глаза, не узнаю своего отражения в зеркале: такой счастливой я никогда ещё себя не видела.

С головой утопая в мечтах, я в одной майке выскакиваю в коридор. Тишина, царящая в доме в этот утренний воскресный час, ещё больше притупляет мою бдительность, а зря!

Спустившись до середины лестницы, замечаю в гостиной Савицкого. Заложив руки за голову, он сидит на любимом диване Вадима и задумчиво смотрит в окно. Нежное солнышко игривыми лучиками освещает его профиль, и я зависаю. Еле сдерживаюсь, чтобы оголодавшей львицей не наброситься на Геру с безумными поцелуями. Про себя повторяю «нельзя» и продолжаю наслаждаться красотой своего любимого психа. И когда только он успел привести себя в порядок: белоснежная сорочка, начищенные до блеска мокасины, брюки с идеальной стрелкой… И это я молчу об идеально выбритых щеках и аккуратной причёске.

— Доброе утро, Тая! Как спалось? — Тихим бархатистым голосом Савицкий вдребезги разбивает мое спокойствие.

— Доброе! — Взволнованно переступаю с ноги на ногу. — Как ты догадался, что я здесь?

— Ты топаешь, как маленький слонёнок! — смеётся Савицкий и, потягиваясь, поднимается с дивана. Гера продолжает всматриваться в солнечный пейзаж за окном, а мне страстно хочется, чтобы однажды он так же запросто смог взглянуть и на меня.

— И долго ты будешь там стоять? — Разминая шею, Савицкий подходит к окну, а я смотрю, как играют мышцы на его спине под белоснежной сорочкой, и не могу вымолвить ни слова.

— Тая! — глухо окликает меня Савицкий. — Бегом к себе! Не хватало только, чтобы твой голый зад стал веским поводом для вечерних сплетен!

Одёрнув растянутый край майки, глупо хихикаю, вместо того чтобы прислушаться к дельному совету. Быть может, у нас с Герой не всё потеряно? Не видеть друг друга, но быть рядом можно разными способами, а не только в темноте!

— Тая! — чуть серьёзнее напоминает о себе Савицкий. — Я не шучу! Тебе не помешает переодеться!

— Ладно, ладно! — качаю головой. — Отключай своего внутреннего зануду и считай до десяти, потом сможешь обернуться!

Не дожидаясь ответа, снова начинаю спускаться, чтобы прошмыгнуть в свою каморку. Но стоит мне сделать всего пару шагов, как Савицкий рычит:

— Стой! Не вниз — наверх! Быстро, Тая!

Испуганно замираю, не понимая, что делать, и взволнованно наблюдаю за Герой. Следует отметить, что он ведёт себя до безумия странно: зачем-то скидывает мокасины, запуская те в разные стороны, ерошит волосы на голове и рывком разрывает на груди рубашку, да так, что пуговицы с треском разлетаются по гостиной, а потом в позе ленивого тюленя приземляется на диван лицом вниз. Я только хочу возмутиться, сказать что-нибудь колкое и рассмеяться, как на пороге прихожей замечаю маму. Ну, конечно, и как я могла забыть о её дурацкой любви к утренним пробежкам!

— Гера! — вскрикивает мама, изумлённо округляя глаза. — Что?! Что всё это значит?!

— А?.. Что?.. — невнятно пыхтит в ответ Савицкий и продолжает делать вид, что спит.

— Георгий! — вспыхивает мать и, позабыв снять кроссовки, подходит к парню. — Ты что, только вернулся?! Ты пьян?!

— Совсем немного, Лиза! — Не открывая глаз, Гера вытягивает вверх руку. То сближая, то отдаляя друг от друга большой и указательный пальцы, он пытается изобразить это самое «немного» и продолжает косить под пьяного.

И, вроде, понимаю, что Савицкий просто даёт мне шанс убежать: подняться и тем самым спастись от неминуемых расспросов мамы. Но я продолжаю стоять на лестнице и, едва сдерживая смех, наблюдать за игрой Геры.

— Боже, мальчик мой! Тебе совсем нельзя пить! — Мама безуспешно пытает привести парня в чувство. — И что с тобой происходит?

— Ни-че-го! — приподняв голову, по слогам хрипит Савицкий, а затем снова плюхается носом вниз. — Мне просто очень хорошо!

— Замечательно просто! — ёрничает мама, отчаявшись привести Геру в порядок. — Господи! И что подумают девочки, когда увидят тебя в таком состоянии? А Вадим? Он же с ума сойдёт!

— Всё нормуль! — напевает басом Савицкий, игнорируя причитания матери. — Хотя нет! — Он начинает хаотично размахивать указательным пальцем. — Мне бы водички! Лизонька, умоляю, спаси!

— Хорошо, хорошо! — ошарашенно суетится возле дивана мать. — Я сейчас! — отчаянно хлопает руками по бёдрам и спешит на кухню.

— Ну, слон в посудной лавке! Долго тебя ждать! — вопит Савицкий, а я не сразу понимаю, что это уже адресовано мне.

Под недовольное ворчание матери, которая наверняка приняла эти слова на свой счёт, я босиком семеню по ступеням вниз и под возмущённое пыхтение Геры, который, видимо, полагал, что я всё же вернусь в его комнату, залетаю в гостиную.

— Закрой глаза, пьяница! — шепчу в отместку за «слониху» и, оглушаемая сумасшедшим биением собственного сердца, подбегаю к развалившемуся на диване Гере. И пока он артистично пускает слюни на плюшевую обивку, запускаю ладонь в его короткие волосы цвета ночи и оставляю лёгкий поцелуй на любимой щеке. — К чему весь этот цирк, Гера?

— Спасаю твою репутацию!

— Наплевав на свою? — тихо хихикаю, не переставая ласкать Савицкого губами.

— Что ты творишь, Тая?! — выдыхает он. Замечаю, как кожа на его руках покрывается мурашками, и, совершенно позабыв о матери, провожу подушечкой указательного пальца вдоль напряжённого запястья.

— Кажется, люблю тебя! — мурлычу на ушко. Глупости! Будет у нас и кофе, и нежности, и прогулки… Просто не как у всех. Но вместе мы справимся, верно?

— Тая, я…— отчаянно тянет Гера, но договорить не успевает.

— Дочка! — восклицает мама со стаканом воды в руках. — Господи! Да что за утро-то такое! — мотает она головой и с ходу отпивает добрую половину спасительной жидкости. — А что за вид у тебя, Тася?! — хмурится и залпом допивает остатки.

— Скажи, что тоже любишь, — тихо прошу Савицкого, горячим дыханием касаясь мочки его уха.

— Люблю, — почти беззвучно шевелит губами Гера.

— Мамочка! — тут же вскрикиваю не своим голосом и отскакиваю от парня. Испуганно прикрываю ладонями рот, скрывая самую счастливую на свете улыбку, и не хуже Савицкого вживаюсь в роль. — Я так испугалась! Проснулась от грохота. Потом услышала твои крики. Выбегаю из комнаты, а тут — он. — Тычу пальцем в лежащего на диване Геру. — Мамочка, милая, скажи, что Савицкий жив! Я пыталась нащупать пульс, но всё мимо! Может, «скорую» вызвать или там искусственное дыхание сделать?

Краем глаза замечаю, как спина несчастного сотрясается в безудержном смехе. Хорошо, что все внимание мамы приковано к моим голым коленкам и съехавшей с плеча тонкой бретельке майки.

— Оденься! Немедленно! Сейчас же! — надрывает связки родительница и снова прикладывается к стакану, увы, уже пустому.

— «Только рюмка водки на столе», — от недостатка внимания к своей персоне начинает фальшиво горланить Савицкий.

— Слава Богу, Георгий пьян в стельку и ни черта не соображает! — обречённо выдыхает мать, а потом заводится с новой силой: — Иначе я бы тебе, Таисия, голову оторвала, честное слово! Быстро в свою комнату!

— Ладно, прости! — Выставив перед собой раскрытые ладони, пытаюсь успокоить маму. — Я не подумала! — Под басистое пение Савицкого отступаю к своей комнате. — Каюсь! Не кричи только, мам! А то сейчас все сбегутся! Как выскочат из своих кроваток кто в чём, ещё неизвестно, как я на их фоне буду смотреться!

— На мои крики сбегутся?! — Мама на мгновение теряет дар речи, кивая в сторону голосящего парня. — Вы сговорились, что ли? Дурдом какой-то!

— Воды! Воды! — включает несчастного несостоявшийся певец, а я, пользуясь случаем, бегу к себе, беспрерывно прокручивая в голове сладкое «люблю», слетевшее с губ моего Геры.