Ябеда

Глава 7. Темнота

Необдуманные глупости — моё всё.

Ты тоже мой!

Кабинет психолога

Конец ноября

— Вы обещали, что станет легче!

Выныриваю из своих воспоминаний. Во рту пересохло. Да и с каждым новым словом становится сложнее дышать. Зря я купилась на уговоры психолога и пустила постороннего человека в свою душу. Моя чернильная пустота не терпит встряски, теперь знаю, но остановить расползающееся по венам уныние не в моей власти.

Ещё эта дурацкая метель за окном. Как в тот день, один в один…

— Я не обещала мгновенного результата, девочка! — Татьяна Ивановна щекочет меня въедливым взглядом. Она давно переместилась в уютное кресло, а кофе в её чашке уже час назад закончился.

Наш сеанс затянулся, и папа, уверена, не находит себе места. Но сегодня мы не ищем лёгких путей.

— Зачастую лечение бывает болезненным, — в подтверждение моих домыслов произносит Татьяна Ивановна, задумчиво постукивая пальцами по плюшевой обивке кресла. — Но результат того стоит. Так что же произошло дальше? Ты послушала отчима и съехала?

— А вы сами как думаете?! — огрызаюсь в ответ. Меня бесит, что эта женщина без стука врывается в мою голову и хозяйничает там, как у себя дома.

— Думаю, Мещеряков не сказал тебе всей правды. Я угадала?

— Так нечестно! — закатываю глаза. — Вы наперёд знаете финал.

— Согласись, к любой концовке можно прийти различными путями.

— О чём вы?

— Боюсь прозвучать грубо, но у нас у всех один финал. — Грустная улыбка касается губ Татьяны Ивановны. — И в этом смысле жизнь — это просто дорога к финишу. Какой она будет, мы выбираем сами. Глупо останавливать выбор на той, что под горку и без препятствий. Это с виду она самая простая, а на деле просто самая быстрая.

— Выходит, я дура! — хмыкаю, не скрывая горечи в голосе.

— Почему же, Тася? — Татьяна Ивановна ведёт бровью, делая вид, что не понимает.

— Я выбрала именно такую! — чеканю грубо.

— Ещё не поздно свернуть, — подмигивает она и снова улыбается — на сей раз по-доброму и искренне, отчего желание спорить мгновенно улетучивается.

— Ладно! — закрываю тему и с новой силой начинаю заламывать пальцы на руках. Знаю, что дальше последует лавина вопросов, и даю психологу ещё один шанс вернуть меня к жизни.

— Как ты думаешь, почему отчим не сказал тебе правду? — Татьяна Ивановна не заставляет себя долго ждать.

— Не потому, что не хотел, — зачем-то оправдываю Вадима. Впрочем, я просто пытаюсь быть честной. — Уверена, Мещеряков и сам до сих пор её не знает…

— А ты? Тася, ты знаешь правду?

— Сейчас — да.

— Расскажешь?

— В ту ночь я ошиблась. Сделала по-своему. Позволила дурацкому состраданию взять над собой верх. Я пожалела об этом, сильно, хоть и не сразу.

— Что ты сделала Тася?

— Шагнула в пропасть и до сих пор лечу вниз.

Май

Дом Мещерякова

Наша жизнь — череда событий, ярких эмоций, однообразных секунд, а ещё бесконечный выбор. Каждое мгновение мы сами решаем, о чём думать, что чувствовать, куда идти… Порой ошибаемся и долго корим себя за ошибки. Но чаще всего перекладываем этот самый выбор на плечи других.

Вот и Вадим всё решил за меня. Дал указания, напомнил о моём обещании съехать и ушёл. Он оказал мне услугу, указав путь к нормальной жизни. Только я в очередной раз всё делаю по-своему.

В комнату к спящему Гере я захожу решительно, хоть и стараюсь не шуметь. Осторожно прикрываю за собой дверь и на цыпочках крадусь к его кровати. Прислушиваясь к ровному дыханию Савицкого, уговариваю себя, что только взгляну на него и сразу уйду. Но стоит в тусклом мерцании ночника рассмотреть его одинокую фигуру, как сердце сжимается от бесконечной жалости и боли. Ещё не поздно уйти, но я снова предпочитаю остаться.

Сажусь на пол у изголовья кровати и долго ласкаю взглядом побитое лицо Геры. Не знаю, что снится Савицкому, но прямо сейчас он кажется мне таким спокойным и умиротворённым, что я забываю о своей роковой роли в его жизни и осмеливаюсь прикоснуться. Пальцами провожу по жилистому запястью и аккуратно поднимаюсь выше. Ловлю каждый вдох Геры и силюсь понять, каково это — постоянно жить прошлым. Незаметно поднимаюсь к его лицу. Чувствительные подушечки пальцев царапает жёсткая щетина на его щеках. Обвожу каждую ссадину, умоляя её как можно скорее бесследно пройти, и позволяю себе коснуться коротких волос Геры, игриво проскальзывающих сквозь пальцы, а я от удовольствия прикрываю глаза. Касаться Геры — как ходить по канату без страховки: безумно страшно и опасно, но, раз попробовав, остановиться уже не можешь.

Я прихожу в себя ранним утром. Не сразу понимаю, как так получилось, что я заснула, и какого лешего ладонь Савицкого заменяет мне подушку. С трудом разлепляю веки и несказанно радуюсь тому, что Гера всё ещё спит. Это значит, что моя сумасшедшая шалость останется безнаказанной. Поднимаюсь на ноги и уже хочу убежать к себе, но, как дура, продолжаю смотреть на Геру. Что пытаюсь увидеть, не знаю, но и просто уйти не могу. Меня не покидает странное чувство, что я способна помочь, что в моих силах развеять тьму вокруг парня и заново научить его дышать полной грудью. И пока я предаюсь мечтам, за дверью раздаются шаги, а мамин голос бесцеремонно разрывает тишину странного утра:

— Гера, ты ещё спишь? — Мать для приличия стучит в дверь и практически тут же открывает её плечом. В комнату проникает аромат свежей выпечки и кофе.

Понимаю, что счёт идёт на секунды: Гера вот-вот проснётся, а мама увидит меня полуголую, лохматую и всю в крови. Чем не шанс окончательно всё испортить? А потому снова прячусь, на сей раз в ванной комнате Савицкого. Ладонью зажимаю рот, чтобы не выдать своего присутствия громким дыханием, и через приоткрытую дверь жадно наблюдаю за происходящим в спальне.

— Мой милый мальчик! — Мама ставит поднос с завтраком на журнальный столик и садится на край кровати, в аккурат туда, где всю ночь напролёт я сжимала пальцы парня. С неописуемой тревогой во взгляде она обводит взглядом разбитое лицо Савицкого и с сожалением качает головой.

— Я принесла тебе завтрак. Поешь, ладно?

— Я не голоден, — хрипит Гера спросонья, — но всё равно спасибо.

— Не за что, дорогой! — вздыхает мама, скрывая за участливой улыбкой неподдельное волнение. — Если что-то нужно, ты скажи.

— Ничего, — мотает головой Савицкий. — Всё нормально.

— Ладно, — соглашается мама и встаёт. — Если что, я сегодня весь день дома.

— Спасибо, Лиза! — кивает Гера и закрывает глаза, видимо, намекая, что разговор окончен.

Уже через минуту мы снова остаёмся одни, если не считать аппетитного завтрака, от запаха которого в желудке начинает предательски урчать. Чтобы не выдать себя с головой, пячусь в глубь просторной душевой подальше от соблазнов и жду, наивно полагая, что Савицкий вот-вот снова заснёт, а я наконец смогу обрести свободу. Но когда удача мне улыбалась? Вот и сейчас она поворачивается ко мне пятой точкой.

Тяжёлые шаги, яркий свет, а после — глухое «Тая» и грохот летящих с полок склянок и тюбиков.

— Выключи свет! — кричу, закрывая лицо руками. — Просто не смотри на меня, Гера! Ты сможешь! Ну же!

Я не верю в успех, но стоит темноте заполнить собой пространство, как наступает тишина. И только дыхание, болезненное, прерывистое, выдаёт напряжение между нами.

— Прости! — произношу на полтона ниже. — Я не хотела тревожить твою память.

— Память? — усмехается Савицкий, пока глаза заново привыкают к темноте — глухой, но такой спасительной для нас обоих.

— Вадим вчера сказал, что я пробуждаю в тебе неприятные воспоминания.

Темнота заполняется смехом — нервным, нездоровым, с отчётливым привкусом боли.

— Не надо так! Ты же понял, о чём я? — пищу затравленным зверьком и закрываю руками уши, да только без толку. Смех Савицкого впитывается с дыханием, безжалостно щекочет нервы и пугает — сильно, до лихорадочной дрожи, — а потом резко смолкает.

— Ты знаешь, что такое триггер, Тая? — Обманчиво мягкий голос Геры пропитан безумием.

Я снова пячусь. Обнажённой спиной упираюсь в холодный кафель и дрожу. Мне впервые страшно. Так страшно.

— Это спусковой механизм. — Чувствую, как Савицкий медленно приближается —бесшумно, как опасный хищник перед решающим прыжком. От него не спрятаться, не убежать — не стоит и пытаться!

Глаза, привыкшие к темноте, начинают различать силуэт парня. Его руки опущены, плечи расправлены. Темнота помогает Савицкому оставаться собой. Пока Гера меня не видит, его душу не сжирают черти. Тогда отчего мне так страшно?

— Это катализатор моего безумия, — продолжает Савицкий и гулко, прерывисто дышит, порциями выпуская из лёгких отработанный воздух. — Пьяный импульс, парализующий сознание…

Вжимаясь в холодную стену, закрываю глаза. Будь что будет! Я зашла слишком далеко, и всё, что мне остаётся — раствориться в чужом безумии, как в своём.

Сквозь бешеный поток мыслей и оглушающее биение сердца ощущаю, как Савицкий планомерно сокращает расстояние между нами, как его горячие пальцы застывают в паре сантиметров от моей шеи. Свернуть её Гере не составит труда. Тогда почему он медлит?

В нос бьёт терпкий аромат сандала и чего-то ещё, опасного, жуткого, безумного. Не важно. Сейчас ничего не важно. Я знаю, что Савицкий скажет дальше, и он не подводит:

— Ты мой триггер, Тая! — шёпотом пробирается под кожу. — Моя одержимость. Моё проклятие. Моя беда.

— Знаю, — выдыхаю в ответ. — И хочу помочь. Ты позволишь?

Темнота бывает разной: пугающей и безжалостной, жаркой и тесной. Наша темнота напоминает сладкую вату. Она воздушная, приторная, необыкновенная, правда, до тех пор, пока не коснёшься её языком. Стоит только ощутить на губах её вкус, как сладкое облако на глазах начинает таять, превращаясь в нечто склизкое и липкое.

Вот и мы с Герой уже несколько минут утопаем в мягкости нашего дыхания, увязая в перине спутанных мыслей и смазанных страхов. Тишина между нами сродни безумию, темнота — его главный козырь.

Я отчётливо понимаю, что пропадаю в дурмане мужского аромата и ощущении немыслимой силы рядом. Страх, который ещё недавно сковывал сознание ледяной коркой, прямо сейчас растворяется в нестерпимом желании стать ближе к Гере и не только слышать, как колотится его сердце, но и физически ощущать пульсацию артерии через терпкую, солоноватую от пота и крови кожу парня. Глупая! Я предложила помочь, но кто спасёт меня саму от смахивающей на буйное помешательство зависимости?

Жадно смакую всплывающие в памяти слова Савицкого и зачарованно жду его ответа.

О чём думает Гера, я не знаю. Но один только факт, что его больше не бросает в дрожь рядом со мной, понемногу согревает душу робкими лучами надежды. Темнота — наше спасение! Мы чувствуем это оба. И всё же Гере удаётся превратить наше хрупкое облако сладкой ваты в бесформенную и липкую жижу.

— Я даю тебе пять минут на то, чтобы ты раз и навсегда убралась из моей комнаты! — пронзает словами, как вязальными спицами, закручивая напряжённые нервы в тугой узел.

Я ошиблась: никакого перемирия, никакой помощи, никакой дружбы.

Гера делает шаг назад, и вмиг становится пусто. Следом ещё шаг и ещё… Обхватываю себя руками, ощущая, как льдинки колючего разочарования тают под кожей. Не понимаю, когда стала зависима от Савицкого, от его голоса, сумасшедшего взгляда и странного тепла, обволакивающего душу, стоит парню просто очутиться рядом со мной.

В считаные секунды Гера покидает ванную комнату. С неистовой силой гремит дверью и вылетает в коридор, а потом и вовсе исчезает, и если поначалу я думаю, что на те самые пять минут, то уже к вечеру осознаю: Савицкий вернётся не скоро.

— Тася, как прошёл твой день? — накручивая спагетти на вилку, обыденным тоном интересуется Ника.

Сомневаюсь, что ей действительно интересно, а потому запросто вру:

— Нормально!

Ужин в доме Мещерякова в самом разгаре. Впервые за несколько дней мне официально разрешили не прятаться. И если я полагала, что выйти к столу мне позволили в честь дня рождения, то на практике всё оказалось куда более прозаично.

— А у тебя как дела? — Дежурная улыбка касается моих губ, пока сама искренне недоумеваю, какого чёрта рядом с сестрой на месте Савицкого сидит Турчин.

В этом доме парень появляется только в одном случае, и сейчас внезапное исчезновение Геры бьёт по нервам куда сильнее недоброго взгляда зелёных глаз Арика.

— О! — тянет Ника и начинает воодушевлённо перечислять претензии её научного руководителя к дипломной работе. Я понимаю, что весь мир моей сестры в эти дни вертится вокруг учёбы, но всё же на сердце остаётся неприятный осадок: Ника так и не вспомнила о моём празднике.

Впрочем, назвать моё восемнадцатилетие праздником язык не поворачивается. Я могу пересчитать по пальцам тех, кто не пожалел времени и поздравил меня с моей первой взрослой датой, и, как ни странно, возглавил список Вадим. Его сухое «С днём рождения» после волны откровений ещё долго раскалённой лавой будет бурлить на сердце. Потом был отец. Ради меня сегодня он сделал свои первые шаги, да и судя по голосу старика, лечение однозначно идёт ему на пользу. А большего подарка и придумать сложно.

После обеда трель телефона почти не смолкала. Амели, Жека, Камилла… Ребята не скупились на добрые слова и на время сумели отвлечь меня от беспрестанных мыслей о Гере.

Цепочку поздравлений завершила мама. Незадолго до ужина она постучала в мою комнату, чтобы обнять и пожелать мне немного счастья. За эти годы она мастерски научилась прятать свои эмоции за маской безразличия, а я… Обдумав откровения отчима, я стала чуть терпимее относиться к маминой холодности.

Стоит тарелкам опустеть, а домочадцам наесться от пуза, как постепенно все начинают медленно разбредаться по дому. Отчим с бокалом красного занимает место в гостиной и, молчаливо царапая взглядом потолок, пропадает в своих мыслях, Ника, вдоволь наговорившись, утаскивает Ара в глубь дома, а мама задумчиво допивает кофе и острым ноготком елозит по экрану мобильного.

— Мам, — негромко зову её и от волнения кусаю губы. — Почему Гера не вышел к ужину? Из-за меня?

— Он уехал, — отвечает она, всего на мгновение оторвав взгляд от смартфона.

— Куда? Надолго? — Ничего не могу с собой поделать: порой моё любопытство гораздо сильнее меня.

Но мама не спешит отвечать.

— Вчера Вадим мне всё рассказал, — не оставляю попыток разговорить мать.

— Я знаю, — только и кивает она в ответ.

— Вам стоило сразу мне всё объяснить. — Комкаю в руках белоснежную салфетку и отчего-то боюсь посмотреть на маму. — Я бы поняла. Наверно.

Мама снова концентрирует внимание на экране мобильного, а я до боли вгрызаюсь зубами во внутреннюю часть щеки. Я снова солгала: ни черта я не понимаю… Изолировать меня от Геры и лишить родительской любви — вещи неравноценные, разве нет?

— Почему ты никогда со мной не говоришь? Чем я провинилась перед тобой? — Изо всех сил стараюсь не сорваться на крик, но сдержать слёзы не могу. Они катятся по щекам горькими горошинами и разбиваются о белую скатерть.

— Не говори ерунды, Тася! — В тысячный раз мама отмахивается от меня, даже не взглянув. — К слову, Вадим разрешил тебе задержаться у нас, пока не сдашь все экзамены.

— Мама! — Я всё же кричу. Впрочем, тут же стихаю: я говорю со стеной. Прячу слёзы, отвернувшись к окну, и равнодушно повторяю вопрос:

— Куда уехал Савицкий?

— Это не твоё дело, Таисия! — устало выдыхает мать и уже хочет встать, но, словно вспомнив о чём-то важном, замирает.

— У тебя есть отец, друзья, мы, в конце концов. У Геры — никого, — произносит с укором, постукивая идеальными ноготками по краю стола.

— Разве в этом есть моя вина́? — бормочу, задыхаясь от обиды, но мама, как всегда, меня не слышит.

— У тебя впереди целая жизнь, — продолжает она монотонно. — Яркая, интересная, наполненная событиями. У Савицкого она ограничена комнатой в этом доме и беспрестанным лечением. Не будь эгоисткой, Тася. Не усложняй Гере и без того непростую жизнь.

— А что, если я хочу помочь? — Я уже не жду ответа, просто пытаюсь понять.

— Ты? — Мама смотрит на меня недоверчиво, сжимая губы в жалком подобии улыбки, а потом мотает головой. — Не лезь к нему больше, ладно? Увидишь — отойди. Услышишь его голос — притворись, что вы незнакомы. И вообще, бери пример с Арика. Турчин научился ловко лавировать между нормальной жизнью и необходимостью в определённые моменты становиться невидимкой для Геры. И никаких проблем…

— Арик? — Чувствую, как брови невольно ползут вверх, а возмущение начинает зашкаливать.

— Что тебя удивляет? — хмурится мама.

Но теперь моя очередь молчать: какой смысл говорить о Турчине, если меня всё равно не услышат.

Не дождавшись моего ответа, мама поправляет полы кремового пиджака и, распрямив плечи, направляется к Мещерякову, а я возвращаюсь в свою комнату ни с чем. Запихиваю в рюкзак учебники и конспекты на завтра, в шкафу проверяю школьную форму, а потом бесчисленное множество секунд завороженно смотрю в окно, на ту самую лужайку, где ещё вчера дубасил тренера Савицкий, и никак не могу отделаться от мысли, что парню всё ещё можно помочь. И просто держать его взаперти — не выход! Со страхами нужно бороться или хотя бы научиться жить с ними рядом. Но советы давать легко, куда сложнее им следовать, а потому, стоит стрелке часов перевалить за девять вечера, я решаю начать с себя. Собрав волю в кулак и отыскав купальник, купленный мамой для школьных занятий плаванием, бегу к бассейну. Запрещаю себе бояться. Делаю вид, что не чувствую дрожи, пробирающей до костей, и сквозь оглушающий шум в ушах наспех переодеваюсь.

А чуть позже босиком ступаю по холодному кафелю навстречу своему главному страху — глубине. Чтобы хоть как-то отвлечься, смотрю по сторонам. Про себя отмечаю, что всё вокруг сияет небывалой чистотой, а от вчерашнего кровавого происшествия с Герой не осталось и следа. Замерев возле бортика, отчаянно поджимаю пальцы на ногах и заставляю себя дышать глубже. Между мной и моим страхом всего шаг, и если я сделаю его, если смогу, то сможет и Гера. Я в это верю, как пятилетка в зубную фею. Но чёртов бассейн слишком глубокий для моих страхов.

Понимаю, что не сдюжу. Я трусиха. Мне уже не хватает воздуха, а мир вокруг плывёт перед глазами мутными пятнами. Сквозь стиснутые намертво зубы прорываются неконтролируемые стоны, и лишь спустя мгновение осознаю, что они принадлежат мне. Уже хочу сдаться, накинуть на плечи мягкое полотенце и вернуться к себе, как со спины доносится насмешливый голос Ара:

— Решила искупаться, Тася? Не слишком ли поздно, мелкая? Хотя постой…

Панический ужас сменяется удушливым отвращением. Спину покалывает от въедливого взгляда Турчина. Стоять перед Аром почти голой — худшее наказание за мою безголовость.

— Совсем вылетело из головы, что ты уже взрослая девочка. — Подонок бесцеремонно подходит ближе. — Тебе теперь всё можно. Верно, Та-ся?

— Ты что здесь забыл? — отвечаю грубостью на его бесцеремонное вторжение на свою территорию. — Комната Ники этажом выше!

— В комнате Ники я уже был, а сейчас забежал к тебе, мелкая, чтобы поздравить, — тянет Турчин обманчиво мягко, напевая под нос всем известную песенку. А меня колотит, как от удара током, когда грубые пальцы парня касаются обнажённого плеча.

— Не смей!

Сжимаюсь от страха и неосознанно подхожу ближе к краю. Спроси меня сейчас, чего боюсь больше — бездонной глубины под ногами или монстра за спиной, я не смогу ответить.

— А то что? — усмехается Ар, опаляя мою шею горячим дыханием.

— Я прыгну! — едва шевелю губами.

— Прыгай, Тася! — хохочет Турчин, совершенно не подозревая о моих страхах. — Я могу прыгнуть следом, только позови! — Наглые руки парня бесстыже скользят по моему телу.

— Я не умею плавать! — шепчу вполголоса. — Совсем!

А ещё я большая дура! Сообщать недругам о своих слабостях — заведомо гиблое дело!

— Тогда какого чёрта ты стоишь у самого края?! — Турчин подцепляет бретельку моего купальника и тянет меня на себя. — Жить надоело, Ябеда?

— Да пошёл ты! — Пытаюсь извернуться, но всё без толку. Я в западне. В захлопнувшемся капкане. И в какую бы сторону сейчас ни шагнула, я упаду.

— Думаешь, начну отговаривать? — Мерзкий смех Турчина теннисным мячиком отлетает от стен и бешеным эхом парализует сознание.

— Мне на тебя плевать! — Не прекращая ржать, Арик сплёвывает на белоснежный кафель, но вопреки своим заверениям продолжает удерживать меня от падения.

— Да ладно? — Мне приходится повышать голос, чтобы перекричать хохот парня. — А я думала, подтолкнёшь! Ты же мастер сваливать людей в воду.

Смех смолкает сию секунду. Лямки купальника безнадёжно трещат в кулаках Турчина, до боли впиваясь в кожу на груди. А сам парень, кажется, перестаёт дышать — так тихо, так неестественно тихо становится вокруг.

— Повтори, Тася! — шипит Турчин не своим голосом спустя вечность.

— Повтори! — надрывно орёт и, я чувствую, как он начинает дрожать — всем телом, неистово, как Гера в приступе панической атаки.

— Ты же сам просил узнать про шрам! Чего удивляешься? Это же ты свалил Савицкого в ледяную воду! Из-за тебя он наткнулся на тот штырь! По твоей милости потерял отца и право на нормальную жизнь! Ты монстр, Турчин! Нет, ты гораздо хуже!

— Дрянь! — сиплым голосом перебивает меня Арик — без тени раскаяния, без малейшего осознания своей вины. — Какая же ты дрянь, Тася!

— Отпусти меня, — пугаюсь не на шутку. Это не дом, а чёртово сборище психов!

— Отпустить? — ехидно цедит Турчин и действительно отпускает, чересчур резко и внезапно оттолкнув от себя.

Перед глазами успевает пронестись вся моя жизнь: улыбка отца, наш скромный дом, задорный смех друзей. Я чувствую, как лечу в бездну. От страха закрываю глаза. Но Турчин не даёт мне упасть, в последнее мгновение грубо притянув к себе.

Мы оба тяжело дышим. Утопаем в ненависти и слишком многое хотим высказать друг другу, но отчего-то молчим…

— Когда-нибудь ты ответишь! За всё ответишь, Турчин! — срываюсь первой, дрожащим голосом оглашая пространство. — За Геру! За его отца! За мою переломанную жизнь!

— А ты, Тася, вспомнишь! Когда-нибудь ты всё вспомнишь! — Озверев, Ар отбрасывает меня подальше от воды и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как я снова по его милости расшибаю коленки об глянцевый кафель и корчусь от боли. Под звуки моих стенаний Турчин вытирает ладони о дорогущую ткань собственных брюк и, напоследок взглянув на меня с неприкрытым отвращением, шагает к выходу.

— Считай, это твоё заключительное задание, — бросает он на ходу и громко хлопает дверью.