Ябеда

Глава 12. Предел

Чем реже кормишь хищника, тем злее он становится.

Мы зря позабыли о прошлом.

Конец ноября

Кабинет психолога

— Когда влюблён, ощущаешь себя всесильным; думаешь, что способен на всё, и слишком самоуверен. Не так страшно падать, когда за спиной вырастают крылья, верно? А мои сзади были необъятных размеров!

Пожимаю плечами, пока Татьяна Ивановна что-то строчит в своём блокноте.

— В мире нет ничего вечного, и крылья за спиной однажды исчезают у всех, — заявляет она между делом, словно толку от этих крыльев — ноль!

— Мои были вырваны с мясом, — бормочу себе под нос.

— Такое тоже бывает, Тася! — На мгновение оторвавшись от своих записей, Татьяна Ивановна награждает меня ласковой улыбкой, за которой скрывается что-то личное, глубокое, больное… Быть может, она и права: не я первая, не я последняя упала в бездну, лишившись крыльев за спиной.

— Но давай не будем забегать вперёд. — Отложив в сторону свой ежедневник, Татьяна Ивановна принимает позу внимательного слушателя. — Расскажи мне о том времени, пока могла летать.

И я киваю, с головой окунаясь в самые счастливые моменты из прошлой жизни.

— Тем утром мы с Герой негласно решили: ночевать только в моей комнате. Так я могла спать сколько душе угодно, а Савицкому было куда уйти под утро. Мы переживали, что ещё одного пьяного дебоша утончённая натура моей матери просто не вынесла бы.

— Вы с Герой встречались исключительно по ночам?

— Нет, но только ночью по-настоящему сходили с ума.

Пожалуй, впервые за долгое время я от души улыбаюсь. Приятные воспоминания работают ничуть не хуже дорогого антидепрессанта.

Вот и невзрачный кабинет Татьяны Ивановны вмиг перестаёт казаться таким уж унылым и пустым, да и она сама всё меньше напоминает бесчувственного робота, всё чаще улыбается и с неподдельным интересом прислушивается к каждому моему слову.

— Гера всё так же залезал к тебе через окно?

— Нет! Зачем? — смеюсь в ответ. — Люди давно придумали двери!

— Но до этого…

— «До этого» не считается! — перебиваю Татьяну Ивановну, а сама снова улыбаюсь своим воспоминаниям.

Даже сейчас, когда вместо сердца пустота, а чернильная темнота в душе не ведает границ, мне приятно осознавать, что когда-то Савицкому было не всё равно.

— Гера начал дежурить под моими окнами с того самого дня, как впервые встретил на пирсе, — пытаюсь всё разложить по полочкам. — Это стало для него своеобразной традицией. Ну а когда я начала настежь открывать окна на всю ночь, то ещё и немалым соблазном.

— Вы по-прежнему скрывали ваши отношения от окружающих, верно? — Улыбка всё ещё блуждает на губах Татьяны Ивановны, зато слетает с моих. Я надеялась подзарядиться счастьем из фрагментов прошлого, но пока только и делаю, что спотыкаюсь на ровном месте.

— Да, — отвечаю предельно честно.

— Почему?

Каким бы крутым психологом ни была Татьяна Ивановна, она смотрит на мои переживания с позиции взрослого человека и, разумеется, многого не понимает. Впрочем, я и сама себя порой понимаю с трудом…

— Всё так быстро изменилось…— скованно пожимаю плечами. — Наш мир, хоть и развернулся лицом к солнцу, но всё ещё оставался слишком хрупким, чтобы впускать в него посторонних.

— И как долго вы прятались ото всех под одним одеялом?

— Месяц. Точнее, двадцать девять дней.

В груди неприятно ноет: я посекундно помню каждый из них.

— Расскажешь?

— Это только моё, — решительно мотаю головой, невольно перебирая в памяти каждую ночь, проведённую наедине с Герой, — безумную, нереальную, пропитанную сладкими стонами и рваными признаниями, словами любви и искренним смехом.

— Ты надеялась вылечить его любовью?

— Нет! Просто любила! И бесконечно верила в нас!

— И к чему это привело, Тася?

Июль

Дом Мещерякова

Спальня Савицкого

Наплевав на свой внешний вид, бегу наверх и не раздумывая врываюсь в комнату Геры. Я знаю, что он там! В глазах стоят слёзы, в ушах неистово шумит. Нам не впервой оступаться! Сколько раз за эти дни Гера забывал закрыть глаза или я появлялась перед ним так не вовремя! Его мимолётные приступы стали для нас вполне привычными спутниками жизни. Но сегодня всё зашло слишком далеко.

— Гера! —Жадно осматривая спальню, трясущимися руками обхватываю себя за плечи. — Помнишь? Мы вместе! Мы справимся!

Как попугай, повторяю одно и то же, не теряя надежды, что Савицкий услышит, но сегодня ответом мне служит бешеный вой из-за закрытой наглухо ванной комнаты и что-то стеклянное, летящее в стену.

— Уходи! Прошу тебя, уходи!

Жить одними ночами жарко, но порой хочется большего! Человек так устроен: ему всегда мало. Вот и мы ошибочно решили, что уже нормальные!

Когда нам становилось тесно в моей каморке, мы совершали ночные вылазки к озеру или «голодные» рейды к холодильнику; слушали музыку из одних наушников и ждали, когда с неба упадёт хотя бы одна звезда, чтобы успеть загадать для нас бесконечность. А ещё, лёжа в обнимку на моей скромной кровати, могли часами напролёт болтать обо всём и в то же время ни о чём. Между нами не было секретов и запретных тем. Единственным, о чём всегда избегал говорить Гера, было прошлое! Я же не спешила делиться с ним своими снами…

Порой Савицкого накрывало. Его тело сводило судорогой, а на лбу выступал липкий пот. Это означало только одно: мы забылись, и нужна темнота.

Сегодня всё зашло чуточку дальше. Мы проспали, а темноты поблизости не оказалось. Мне страшно представить, что испытал Гера, когда проснулся поутру, сжимая в объятиях моё обнажённое сонное тело: одно дело просто видеть меня на расстоянии вытянутой руки, и другое — утопать в осознанной близости.

— Пожалуйста, открой чёртову дверь! — В сотый раз, не жалея рук, тарабаню в ванную комнату и без сил оседаю на пол. — Хотя бы просто поговори со мной!

Меня колотит ничуть не меньше Геры. Я испугалась, сегодня — особенно остро. Таким я Савицкого ещё никогда не видела! Впервые его боль перешла в агрессию! Впервые я поняла, что бессильна!

— Тая, уходи! — отчаянно орёт Гера, безжалостно круша всё, что попадает под руку.

Я вздрагиваю и начинаю сильнее плакать. Проклинаю летние ночи-коротыши и свою зависимость от этого парня! Чувствую, как все, что мы строили последний месяц, летит к чёрту, но уйти не могу! Если нам суждено сгореть дотла в нашем безумии, то только вместе!

Конец ноября

Кабинет психолога

— Это был первый звоночек, верно?

Голос Татьяны Ивановны выдёргивает меня из прошлого.

— Думаю, Савицкий изначально знал, что «мы» — ненадолго, но ради меня отменно играл роль моего парня. В тот день лимит его терпения иссяк. Его психика не выдержала.

— Он ударил тебя?

— Нет! — неистово верчу головой. — Савицкий никогда меня не бил. Но в то утро сильно напугал. Гера был неуправляемым. Разнёс в пух и прах мою комнату. Почти не узнавал меня.

— И что, никто не прибежал на крики?

— Никто. Вы забываете, что я жила на отшибе.

— Гера открыл тебе дверь ванной? — осторожно интересуется психолог.

— Нет. — Я снова возвращаюсь мыслями в тот день, ставший началом нашего конца. — Я просидела в его спальне до вечера, но Савицкий не вышел.

— Вы говорили?

— Очень мало. Гера тогда долго молчал, я тоже. Понимала, что действую на него, как красная тряпка на разъярённого быка. Его срыв что-то сломал тогда в нас обоих. Не знаю. Наверно, мы просто очень быстро добежали до финиша. Нашего финиша.

Июль

Дом Мещерякова

Уже несколько часов мы сидим по разные стороны двери, максимально близко и в то же время невозможно далеко. Между нами — кусок деревяшки и мучительная тишина. Я не совру, если скажу, что слышу, как бешено бьётся сердце Геры, как нестерпимо громко вопит его душа. Я хочу помочь— ему, нам, себе. Растворить чёртову боль в любви. Вернуть на место улыбки и наши нежные поцелуи. Но что-то внутри — наверно, отравленная ещё Турчиным интуиция — настырно шепчет, что мы обречены.

За окном начинает смеркаться. Моё любимое время суток. Ещё вчера я бы сгорала от предвкушения скорой встречи с Герой, но сейчас понимаю: отныне темнота бессильна. Тело ноет от неизменной позы, в горле пересохло от беспрерывных слёз, голова гудит, мысли спутаны. Но самое страшное — от них не сбежать. Некуда.

Чувствую, как веки наливаются свинцом, а измученное сознание порывается спрятаться в мире грёз. Глупое! С недавних пор сны — моё проклятие, мой главный страх!

Мы с Герой словно поменялись местами: его кошмары рядом со мной канули в Лету, зато мои сны оживают наяву. Не проходит ночи, чтобы я не вспоминала прошлое, с каждым новым сновидением всё ближе подбираясь к эпицентру боли.

— Поговори со мной! — тихо прошу, упираясь лбом в бездушную деревяшку. Я до дрожи боюсь закрыть глаза. Чувствую, что проснусь другим человеком, и только Гере под силу удержать меня на краю пропасти. Правда, Савицкий не спешит протягивать мне руку.

— Прости меня! — спустя вечность произносит он.

Голос Геры дрожащий, обречённый. Таким голосом не клянутся в любви — им прощаются навсегда!

Судорожно зажмуриваюсь: лучше сон и обрывки воспоминаний, лишь бы вместе, рядом, навеки!

— Я только и умею, что разрушать тебя, Тая! — Шёпот Савицкого пронзает меня насквозь. Я снова начинаю дрожать — от слёз, от боли, от понимания, что Гера прав.

— Открой! Пожалуйста! Впусти меня!

Крепче прижимаюсь к бездушной двери. Мне нужно быть ближе. Я хочу к моему Гере.

— Мы справимся, слышишь? — С размаху ударяю кулаком в дверь. С какой-то невыносимой горечью вспоминаю, как ещё вчера тонула в безграничном счастье, и отказываюсь верить, что оно было всего лишь иллюзией.

— Я больной ублюдок, Тая! — никак не облегчает моих страданий Савицкий. Я слышу его дыхание, вязну в любимом голосе, как в непроходимом болоте, чувствую даже через дверь родное тепло. — Я неизлечим, и однажды ты это поймёшь! И я боюсь, что будет поздно!

— Мы найдём выход, слышишь? — Голос мой дребезжит надорванной струной. Я так хочу достучаться до Геры, но всё напрасно.

— Я люблю тебя, Савицкий! — вою в замочную скважину, не в силах признать, что это конец.

— Это не любовь, Тая! — бьёт он словами в самое сердце. — Это болезнь!

— Плевать! — В агонии дёргаю ручку двери. — Ты не можешь меня бросить! Не имеешь права! «Мы» — навсегда!

— Тая… — слышу надтреснутый от боли голос Савицкого и никак не могу понять, зачем он всё разрушает.

— Не бросай меня, Гера! Мы найдём лучших врачей! Станем чуточку ответственнее! Я больше никогда не позволю тебе заснуть рядом! Хочешь — перекрашу волосы, полностью изменю внешность! Только не бросай меня!

— Я тебя не бросаю, Тая! — В ванной снова что-то разбивается о стену. — Я пытаюсь тебя спасти! — Утробный рык Савицкого лишает меня всякой надежды. — У тебя, Тая, ещё есть шанс, стать счастливой, но не рядом со мной! Уходи, пока не поздно! Вон!

— Я не уйду! — Размазывая рукавом слёзы по лицу, неистово кручу головой.— Не уйду! — повторяю чуть громче, чтобы наверняка, и упрямо ложусь у порога, поджимая коленки к груди. Нам просто нужно время! Я подожду!

— Не уйду, — едва шевелю пересохшими губами. — Мы найдём чёртов выход! — В беспамятстве прикрываю глаза. — Я люблю тебя, Гера! — повторяю, как молитву, а потом проваливаюсь в беспокойный сон.