Ювелиръ. 1810

Глава 14

После череды бурь и потрясений утро в усадьбе выдалось подозрительно тихим. Уставшее небо наконец прояснилось, пропуская в столовую яркое зимнее солнце, превращавшее пар над кофейной чашкой в золотистый пляшущий туман. Устроившись у окна, я ловил редкий момент покоя, пока Доходяга, пользуясь правом сильного, давил мне на колени, свернувшись клубком.

Напротив, за длинным дубовым столом, маячил Прошка. Как правило в этот час мальчишка с пугающей скоростью уничтожал завтрак, правда сегодня тарелка с овсянкой, щедро сдобренной маслом, остывала нетронутой. Еда его не интересовала. В перепачканных чернилами и маслом пальцах вертелся какой-то предмет: ученик щурился, ловил гранью солнечный луч, хмурил брови, пытаясь разглядеть структуру.

— Что там у тебя, Прошка? — спросил я, отставляя чашку. — Очередной винт у Кулибина увел?

Мальчишка вздрогнул, будто застигнутый на месте преступления, и дернулся спрятать находку под столешницу. Впрочем, наткнувшись на мой спокойный взгляд, он передумал и, медленно разжав кулак, протянул руку.

На не по годам мозолистой ладони, огрубевшей от работы с металлом, лежал камень. Размером с крупный грецкий орех, мутновато-серый, испещренный желтыми и бурыми венами. Дикий, неограненный кусок породы со следами глины. Для прохожего — обычный булыжник, годный разве что ворону сбить. Глаз ювелира выхватил иное.

— Агат? — уточнил я.

— Да, Григорий Пантелеич, — кивнул он, заливаясь густым румянцем. — Моховой. Я его… купил.

— Купил? — моя бровь поползла вверх.

— У купцов, что вчера медь листовую привозили. В обозе, в ящике с образцами валялся, на самом дне. Спросил цену — они посмеялись, дескать, мусор, да продали.

Помолчав, он добавил с гордостью:

— На свои взял. Из тех, что вы мне за работу пожаловали. «Премию» энту.

Я посмотрел на ученика иначе. Мальчишка получил свои первые серьезные деньги. Он мог спустить их на сладости, печатный пряник, расшитую рубаху или выторговать игрушечную саблю. Мог, послушав мать, спрятать в кубышку. Вместо этого он приобрел сырье. Материал.

Я вспомнил себя. Мне десять. В ледяной воде горной реки я вылавливаю кусок красной яшмы с черными, венозными прожилками. Тогда я еще не знал названия камня, но уже чувствовал его суть. Днями напролет я тер находку о кирпич, сбивая пальцы в кровь в попытках добиться зеркального блеска, а на ночь прятал под подушку, охраняя свой первый геологический трофей. Засыпая, я видел, как булыжник превращается в чашу, в цветок, в звезду.

Тот камень давно сгинул в вихре времен, однако чувство, когда держишь в руках скрытую красоту, ждущую твоего резца, осталось неизменным. И сейчас этот же огонь горел в глазах моего подмастерья.

— Покажи.

Прошка осторожно переложил камень мне на ладонь. Теплый, живой. Повернув его к свету, я оценил сложную, капризную структуру. В глубине ветвились дендриты — включения окислов марганца и железа, напоминающие мох, водоросли или застывший зимний лес. Если правильно распилить, поймав угол, не срезав лишнего…

— Хороший экземпляр, — заключил я, возвращая находку владельцу. — Характерный. Своенравный, глубокий. Каков план?

— Огранить, — выпалил он. — Сделать… ну, брошь, может. Или подвеску. Матушке на именины.

Он покосился на дверь кухни, откуда доносился звон посуды и сердитый голос Анисьи, распекающей поваренка.

— Хочу, чтоб красиво было. Как у вас. Золото, завитушки всякие… Чтобы блестело.

— Нет, Прохор, — я покачал головой. — Не как у меня.

Он испуганно сжал камень. Видимо решил, что я запрещаю, ревную к ремеслу.

— Не делай так просто, — пояснил я мягче. — Не пытайся подражать. У тебя есть свои глаза и свои руки. Ты видел мои методы, но это мой путь. Тебе предстоит нащупать собственный.

Указав на зажатый кулак, я продолжил:

— Взгляни на него по-другому. Это не алмаз и не шпинель. Золото и бриллиантовая обсыпка здесь не сработают — они задушат породу, превратят благородный минерал в дешевку с ярмарочного лотка. Твой агат — дикий. Это лес в тумане, замерзшее озеро, первозданный хаос. Природа уже создала композицию, Прохор. Тебе остается только отсечь лишнее, освободить скрытый рисунок. Перестань быть хозяином камня, стань для него оправой.

Наклонившись через стол, я добавил конкретики:

— Придумай оправу, которая расскажет историю этого камня. Не богатую, а честную. Серебро? Черненое, под старые ветки? Или медь? Подумай. Набросай эскиз — и марш в лабораторию. Верстак есть. Инструмент есть. Действуй.

Прошка слушал, открыв рот. Он ждал инструкции, алгоритма: «Пили здесь, паяй тут», а получил свободу. Самый страшный и великолепный дар для художника — ответственность за собственное решение.

— Я… я попробую, Григорий Пантелеич! — выдохнул он, и лицо его аж засветилось. — Я придумаю! Такое придумаю…

Сунув агат в карман с осторожностью, достойной коронационного алмаза, он забыл про кашу и сорвался с места.

— Спасибо!

Топот стих в коридоре, послышался стук двери в туннель лаборатории.

В проеме столовой возникла Анисья с подносом свежих пирожков. Она смотрела в пустой коридор — явно же слышала каждое слово. Ставя передо мной блюдо, женщина украдкой, уголком головного платка, промокнула влажные глаза; руки ее подрагивали.

— Совсем взрослый стал, — прошептала она, шмыгнув носом. — Спасибо вам, барин. Век бога молить буду. Вы из него человека делаете. Мастера.

— Он сам себя делает, Анисья, — ответил я, потянувшись за пирожком. — Я только инструменты подаю.

Отпивая кофе, я чувствовал, как внутри разливается тепло. Я строил мосты, чертил схемы интриг, спасал династии. Мне кажется, этот мальчишка, бегущий гранить свой первый агат для матери, возможно был моим самым честным проектом.

После завтрака я выбрался на улицу. Морозный воздух прочистил легкие. Иван тенью скользнул за спину, оглядывая взглядом заснеженный парк, но даже в его пружинистой походке чувствовалось, что напряжение последних дней спало.

Хрустя снегом по расчищенной дорожке, я, опираясь на трость, просто дышал. Отключить мысли о Сперанском, забыть о Ермолове, стереть из памяти все заботы. Просто быть. Фиксировать черные ветви на фоне лазурного неба, слушать тишину.

Впрочем, тишину вскоре потревожил переливчатый, наглый звон поддужного колокольчика. На аллею влетели легкие городские сани, влекомые парой гнедых в яблоках. Из-под меховой полости сияло румяное лицо Варвары Павловны.

— Григорий Пантелеич! — звонкий оклик опередил скрип полозьев. Муфта взлетела в приветственном жесте. — Принимайте кумпаньона!

Игнорируя протянутую руку Ивана, она самостоятельно выпорхнула на снег. Соболья шубка, пуховая шаль, уверенная осанка — передо мной стояла настоящая хозяйка жизни. Замужество и статус пошли ей на пользу: исчезла суетливость наемного работника, появилась спокойная сила женщины, знающей себе цену.

— Мое почтение, Варвара Павловна, — я коснулся губами перчатки. — Какими судьбами? Неужто граф рискнул отпустить вас?

— Алексей занят государевым делом, отлавливает недоброжелателей по всему Петербургу, — отмахнулась она, беря меня под руку. — А деньги счет любят. Заказы, поставщики…

Мы двинулись вглубь аллеи. Иван понятливо отстал на несколько шагов, обеспечивая приватность, но не теряя бдительности.

Варвара перешла к делу сразу. Цены на уголь скакнули, архангельские купцы доставили партию первосортного моржового клыка, мастерская на Невском сдала оправы для иконы. Я слушал, механически кивая в такт шагам, но процессор в голове работал в фоновом режиме.

— … И главное: княгиня Татьяна Васильевна просила передать — сделка по усадьбе близиться к завершению, — голос Варвары приобрел торжественные нотки. — Они берут Архангельское. Имение Голицыных под Москвой.

Я замедлил шаг. Архангельское. «Подмосковный Версаль». Огромный парк, дворец, собственный театр. Летняя резиденция богатейшего рода империи. Место, где будет расти их сын.

— Купчая еще не подписана, скоро все сделают, — продолжала она. — Князь намерен превратить поместье в жемчужину. Цель — затмить шереметевское Останкино, да и, пожалуй, павловскую резиденцию Романовых. Бюджет не ограничен. Они ждут от вас предложения, Григорий Пантелеич. Им нужно нечто грандиозное. Зал. Павильон. Галерея. Что угодно, лишь бы у гостей перехватывало дыхание.

Я остановился сверля взглядом набалдашник трости. Значит, время пришло. Требуется чудо, эдакий архитектурный аттракцион. Интерьер как ювелирное изделие.

Пока Варвара расписывала планы по перестройке флигелей и закупке каррарского мрамора, в моем сознании начали появляться варианты.

Концепт первый. Камень и свет.

Кабинет-шкатулка. Флорентийская мозаика с подвохом. Стены от пола до потолка облицованы пластинами яшмы, лазурита, агата. Пейзажи, аллегории, охотничьи сцены. Банально? Да, Царское Село уже кичится Янтарной комнатой. Мне нужен «вау-эффект».

Пластины режем до состояния папиросной бумаги, почти до прозрачности. За ними, в толще стен — система зеркал и ламп Арганда с рефлекторами. Днем — величественный каменный мешок. Но стоит повернуть рычаг и зажечь свет… камень вспыхивает изнутри. Проступают скрытые слои, текстура оживает. Прожилки агата превращаются в грозовые тучи, лазурит — в глубокий космос. Комната-призрак. Галлюцинация.

Красиво. Дорого. Но… мертво. Камень давит на психику.

Концепт второй. Механика и биомимикрия.

Зимний сад под стеклянным куполом. Живые пальмы вперемешку с инженерными чудесами. Золотые бутоны с эмалевым покрытием, оснащенные датчиками давления в полу — подходишь, и цветок распускается. Серебряные птицы с рубиновыми глазами: перелеты на пружинных приводах, пение через миниатюрные мехи, имитация питья из фонтанов. Райский сад с защитой от увядания. Идеальный символ вечной жизни для рода, панически боящегося вырождения.

Технически — кошмар. Для обслуживания этой экосистемы потребуется штат квалифицированных инженеров. Одна лопнувшая пружина или забившийся клапан — и сказка превратится в груду дорогого металлолома.

Концепт третий. Оптика и иллюзия.

Зеркальный лабиринт. Зал, где стены — система призм. Входящий попадает в бесконечность. Тысячи отражений, визуальные искажения, фракталы. С помощью скрытых «волшебных фонарей» проецируем на стекло что угодно — звездное небо, океанское дно, облака. Комната, стирающая границы реальности. Убежище эскаписта.

— … Князь выразился предельно ясно: «Пусть мастер не стесняется», — голос Варвары выдернул меня из ювелирного транса. — «Надо снести стену — снесем. Надо выкопать озеро — выкопаем».

— Ясно, Варвара Павловна, — я поднял голову, разглядывая узоры инея на ветке. — Передайте княгине: я думаю. Но мне нужно время. И я должен увидеть объект. Место и… мальчика. Бориса. Ведь все это строится и ради него, верно? Прежде чем проектировать золотую клетку, я хочу понять, какая именно клетка нужна птенцу. Возможно, ему плевать на роскошь. Может, ему нужнее мастерская? Или, скажем, обсерватория?

Варвара посмотрела на меня с удивлением.

— Вы мудры, Григорий Пантелеич. И правы. Роскошь утомляет даже тех, кто в ней родился.

Мы подошли к крыльцу.

— Зайдете? Анисья расстегаев напекла, чай с травами.

— Нет, благодарствуйте, пора, — она запахнула шубку, прячась от внезапного порыва ветра. — Дела не ждут.

Я проводил ее до саней, подсадил, ощутив мимолетный запах дорогих духов. Колокольчик снова звякнул, полозья скрипнули, и экипаж, развернувшись, устремился к воротам, унося новости и новые вызовы.

И стоило легким саням Варвары скрыться за поворотом, как с тракта начала накатывать тяжелая звуковая волна, низкочастотный гул. Топот десятков копыт, скрип амуниции, гортанные окрики, не терпящие возражений. Иван мгновенно подобрался, рука скользнула к поясу, а караул зашевелился.

В аллею, взметая снежные вихри, на полном ходу влетел имперский кортеж.

Я застыл на верхней ступени крыльца. По неписаным законам этикета визит особы императорской крови в частное владение без уведомления — событие из ряда вон выходящее. Либо высочайшая милость, граничащая с самодурством, либо прелюдия к опале и аресту.

Четверка вороных в звенящей серебром сбруе вынесла к дому огромные крытые сани, обитые темно-зеленым бархатом, с золотым вензелем на дверце. Эскорт оцепил двор, отсекая моих людей. Бледный как полотно Иван, отступил в тень колонны. Я заметил, как в слуховых окнах мансарды мелькнули стволы — «волкодавы» графа Толстого взяли процессию на прицел. Пришлось сделать резкий жест рукой: отставить. Не хватало с перепугу стрельбу начать.

Лакей в ливрее с двуглавым орлом, спрыгнув с запяток, распахнул дверцу и опустил подножку. На снег ступила Великая княжна Екатерина Павловна.

Судя по всему при ней не было ни мужа, принца Георга, чье присутствие обязательно по протоколу, ни фрейлин — только офицеры личной охраны. Это скандал. Вызов обществу. Вот же сумасбродка.

Соболья шуба до пят, бархатная шапочка с дерзким пером, муфта из горностая — она выглядела как полководец перед штурмом. Мороз навел румянец на щеки, правда глаза горели тем же холодным, хищным огнем, что и во время нашей безумной гонки по набережной.

— Ваше Императорское Высочество! — сбежав по ступеням, я склонился в поклоне. — Какая… неожиданная честь. Мой дом скромен, однако…

— Оставьте, мастер, — небрежный взмах руки, затянутой в лайковую перчатку, прервал приветствие. Голос звенел. — Мне душно в стенах. Во дворцах душно, в каретах душно… Я хочу воздуха. Пройдемся.

Интонация не подразумевала дискуссии. Это приказ.

Не оглядываясь на свиту, она двинулась вглубь парка. Офицеры застыли у саней, превратившись в статуи, и лишь двое адъютантов скользнули следом, соблюдая почтительную дистанцию в тридцать шагов: видеть, но не слышать.

Я пристроился рядом, стараясь попадать в такт ее быстрому, нервному шагу. Ситуация складывалась двусмысленная и опасная. Прогулка наедине, в заснеженном парке, на глазах у охраны — любой слух, рожденный после этого променада, может стоить мне головы.

— Вы помните нашу поездку, Григорий? — спросила она, глядя строго перед собой.

— Такое трудно забыть, Ваше Высочество. Мы едва не разнесли половину Дворцовой площади. И обеспечили сединой половину Петербурга.

— Это было великолепно, — с улыбкой выдохнула она вместе с облачком пара. — Скорость. Мощь. Ощущение полета и неуязвимости. Я не спала две ночи, вспоминая все это.

Резко остановившись у старого дуба, она развернулась ко мне всем корпусом.

— Мне нужна эта машина, мастер. В Твери.

Тяжелый вздох подавить не удалось. Ожидаемо. Каприз монаршей особы.

— Ваше Высочество, самобеглая коляска — это «черновик» в металле, телега на колесах. Кулибин собирал его штучно, подгоняя детали по месту. Аппарат капризнее необъезженного арабского скакуна: требует регулировки каждые десять верст, жрет спирт и масло ведрами, а управляется далеко не кучером. В Твери нет ремонтной базы. Это красивая и бесполезная игрушка.

— Мне плевать! — отрезала она, прищурившись так, что глаза превратились в бойницы. — Наймите, обучите, выпишите мне хоть дюжину немцев с инструментами! Я плачу. Золотом, землями — назовите цену.

— Вопрос не в деньгах…

— Вопрос именно в них! И в том, что они могут купить.

Она шагнула ко мне вплотную. Очень двусмысленный жест. Меня накрыло ароматом ее духов. Она смотрела снизу вверх, но ощущение складывалось обратное: будто на коленях стою я.

— Вы мыслите узко, Григорий. Я не собираюсь кататься по парку, пугая ворон. Эта машина должна стать моим знаменем.

Речь ее ускорилась, стала страстной, слова наскакивали друг на друга.

— Тверь — это болото. Скучная, сонная провинциальная трясина, куда меня, по сути, сослали. Чтобы не мешала здесь, в Петербурге. Чтобы сидела тихо, рожала детей и вышивала бисером, пока мужчины кроят карту мира. Но я не собираюсь гнить заживо! Я сделаю из Твери новую столицу. Центр силы. Центр моды, мысли, дерзости.Именно вы зародили во мне эти мысли!

Ее рука сжала мое предплечье прямо поверх шубы. Железная хватка.

— Матушка правит традицией. Она заперлась в Гатчине, окружила себя старухами, иконами и тенями прошлого, цепляясь за старое, как утопающий за обломок мачты. Александр… Александр вечно колеблется, ищет компромиссы. Я же буду править будущим.

В голосе звенела неприкрытая гордыня, граничащая с фанатизмом.

— Тверь станет витриной новой России. И мне необходим символ этой новизны. Золоченая карета с шестеркой лошадей — анахронизм. Мне нужен медный зверь, обгоняющий ветер. Машина, не знающая кнута. Я въеду в Тверь на этом чудовище, и пусть все видят: пришло новое время. И это время — мое.

Я отступил на шаг, вежливо высвобождая руку. Бросило в жар. Меня втягивали в династическую войну Романовых.

— Ваше Высочество, — мой тон стал жестким, да и плевать. — Вы осознаете масштаб просьбы? Вы требуете оружие. Политическое оружие против… устоев. Против авторитета вашей матери.

— Я прошу эту вашу «машину».

— Нет. Вы хотите манифест. И хотите, чтобы под ним стояла моя подпись. Вы загоняете меня меж двух огней. Если я поставлю вам машину, Императрица воспримет это как вызов. Как предательство. Она только что даровала мне протекцию, а я вооружаю ее дочь, явно наперекор ей?

Взгляд глаза в глаза.

— Вы планируете использовать меня в борьбе за влияние?

Екатерина медленно, тягуче улыбнулась. Стянув перчатку, она голой ладонью накрыла мою руку. Пальцы скользнули по рукаву и коснулись кожи.

— Вы умны, мастер. Именно поэтому вы мне необходимы.

Шаг вперед. Дыхание коснулось лица.

— Да, риск велик. Но разве не вы создали «Небесную реку» вопреки всему? Разве не вы неслись со мной по площади, поставив на кон голову?

Голос стал обволакивающим и вкрадчивым.

— Мария Федоровна ценит вас, но боится. Ее цель — держать вас на коротком поводке. Я же предлагаю полет. Предлагаю роль архитектора нового мира. Моего мира.

Ее палец провел по лацкану моего сюртука, там, где при параде должен сиять вензель. Она снова положила свою ладонь на мою руку.

— Неужели вы откажете даме? — шепот на грани слышимости. — Готовой сделать вас своим… главным мастером?

Соблазнение? Вот уж чего я точно не хотел. Вляпался по самое не балуй.

Отказать — нажить врага в лице бешеной, мстительной княжны. Согласиться — предать ту, кто обеспечил мою безопасность, при этом обладающую значительно большей властью.

Она вербовала меня в соучастники бунта. Она хотела моими руками создать символ новой власти, бросить перчатку традициям, Гатчине, самой вдовствующей Императрице. Мария Федоровна, даровавшая мне вензель и протекцию, подобных жестов не прощает. В ее глазах это будет измена.

Однако отказать Екатерине Павловне здесь и сейчас означало самому залезть в петлю. Эта женщина из той породы, что сжигает города ради минутного каприза.

Медленно я снова высвободил руку.

— Ваше Императорское Высочество, — пульс бил в виски набатом. — Вы требуете оружие. Но вы не умеете его обслуживать.

Екатерина вскинула подбородок, ноздри хищно раздулись.

— Вы все же смеете дерзить мне, мастер?

— Я смею озвучивать риски, — отрезал я. — Вы грезите о триумфальном въезде, а требуете от меня необъезженного механического монстра. Итог предсказуем: поломка на первой же версте. Вы получите фарс, лопнувший провод, заклинившая ось, лицо в саже и хохот толпы. Гонять по весенней распутице — это глупость для авторитета короны.

Я позволил себе мягко улыбнуться.

— Лучше прикажите расстрелять меня у этого дуба, чем я своими руками посажу вас в гроб на колесах. Я не стану виновником ваших похорон, даже ради вашей улыбки.

Она замерла. Ярость в глазах переродилась в удивление. В моем отпоре читалась грубая, мужская, профессиональная забота.

— Вы… беспокоитесь обо мне? — голос стал тише, опасные нотки исчезли.

Я проигнорировал вопрос.

— Вы желаете стать владычицей нового мира? Так стройте фундамент, а не карточный домик.

Она смешно нахмурила бровки.

Решение родилось спонтанно. Оно было циничным и масштабным. Логистика. База. Инфраструктура.

— Тверь как центр силы? Превосходно. Сила — это система, которая эту игрушку рождает.

Широким жестом обведя заснеженный парк, я выдал базу:

— Постройте в Твери мануфактуру. Завод.

— Завод? — изогнутая бровь выражала скепсис. — Зачем мне кузницы? Я не купчиха.

— Чтобы машина жила, ей нужна кровеносная система: механики, цеха, топливо, запчасти. В Петербурге есть ресурсы. В Твери — пустошь. Если перегнать экипаж туда сейчас, он превратится в недвижимость через неделю. Будет ржаветь памятником вашей неудаче.

Я ускорил темп, продавая ей идею, как продают бриллиантовое колье. Лавуазье должна была гордиться мной.

— Дайте мне землю на берегу Волги. Дайте людей. Я возведу промышленный комплекс. Мы будем производить там экипажи, насосы, станки, прессы. Привезем лучших, обучим местных. Тверь станет резиденцией, превратится в сердце новой индустрии. Вот это — настоящий манифест. Вызов и Петербургу, и Москве. Докажите, что умеете создавать будущее, а не только тратить казну.

Глаза Екатерины вспыхнули. Умная, чертовка. Мгновенно ухватила суть. Я предлагал ей рычаг. Власть экономическую, технологическую. Статус покровительницы прогресса.

— Мануфактура… — протянула она, пробуя слово на вкус, словно редкое вино. — Моя личная. С моими мастерами.

— Именно. И первым флагманским продуктом этого завода станет ваш личный экипаж. Доведенный до ума, надежный, роскошный. Срок — лето. Вы выедете из ворот на машине, собранной вашими подданными — триумф, о котором напишут в парижских газетах.

Она смотрела на меня с нескрываемым восхищением. Я переиграл ее. Не отказал, но изменил правила игры в свою пользу. Выиграл время, получил новую базу, отвел удар от себя, превратив сомнительную авантюру в государственный нацпроект.

— Вы дьявол, Григорий, — улыбнулась она.

— Я всего лишь ювелир, который хочет, чтобы его камни сверкали, — парировал я со скромным поклоном.

— Договорились. — Она протянула руку для поцелуя, закрепляя сделку. — Я дам распоряжение, землю и людей выделим. Стройте свою империю. Но помните: к лету машина должна быть на ходу. И она должна быть лучшей в мире.

— Будет, Ваше Высочество. Кулибин только мечтает об этом.

— Спрашивать я буду не с него, а с вас, мастер.

Я только вздохнул.

Развернувшись, она направилась к саням, где коченела свита. Лакей распахнул дверцу, она легко впорхнула внутрь, бросив напоследок долгий, оценивающий взгляд.

— Не разочаруйте меня, мастер.

Кортеж развернулся, взбив снежную кашу, и с грохотом умчался прочь, оставив меня одного.

Я смотрел им вслед, чувствуя, как на спине подсыхает холодный пот. Прошел по лезвию бритвы. Сумел конвертировать смертельную опасность в грандиозный актив.

Какая ирония судьбы: Тверской автомобильный завод. ТАЗ.