Ювелиръ. 1810

Глава 2

Зал выдохнул.

На столике темнела глыба уральской яшмы, обломок скалы. Сквозь камень, словно разрывая гранитную плоть, пробивалось дерево: золотой перекрученный ствол, извилистые ветви, тысячи мелких зеленых листьев. На концах побегов тяжелели плотно закрытые бутоны — золотые сферы, инкрустированные рубинами и сапфирами.

Конструкция застыла.

Сняв с подноса лакея тяжелый серебряный шандал, я шагнул к столу. Пламя, дрогнувшее от дыхания, лизнуло металл у корней. Пять свечей заняли свои позиции, и тепло начало невидимую работу.

Опершись на трость с саламандрой, я вижидающе смотрел на «Древо». Зал стих. Все взгляды прикипели к утесу, увенчанному золотым терновником.

Вдоль позвоночника проползла ледяная капля пота. Выдержит? Капризный биметалл — слоеный пирог, который мы калибровали неделями, — проходил сейчас главную проверку физикой.

Началось.

Едва уловимое движение, похожее на сквозняк. Эмалевый лист на нижней ветке дрогнул. За ним второй, третий. По металлической кроне прошла судорога жизни. Повинуясь термодинамике, листья начали плавно изгибаться, поворачиваясь к источнику тепла — к свечам. Мертвый металл задышал.

По рядам пробежал шелест, напоминающий пробуждение весеннего сада. Золотые ветви тянулись к солнцу, оживая в реальном времени.

Впрочем, это была увертюра.

Из недр яшмы донесся сухой скрежет шестеренок, тут же перекрытый хрустальным перебором колокольчиков. Скрытое сердце механизма забилось.

Рубиновый бутон на ветке великого князя Александра вздрогнул. Лепестки разошлись с грацией настоящего цветка, являя в сиянии эмали юный, серьезный профиль наследника. Следом вспыхнул сапфир на ветке Константина. Затем — Николай, Михаил. Дерево зацвело лицами. Живые миниатюры смотрели на свою мать, на бабушку, улыбаясь ей из золотых гнезд. Это было задумано при первом запуске, потому и не проверялось в лаборатории.

— Ваше Величество, — мой голос выдал волнение. — Механика принадлежит мне. Однако души этих портретов рождены кистью истинного гения. Орест Кипренский. Прошу запомнить это имя. Без его глаза и руки мой металл остался бы просто дорогим ломом.

Толпа зашелестела, передавая имя художника. Теперь Кипренского знали.

Мария Федоровна подавшись вперед, вцепилась пальцами в подлокотники. Глаза расширились: перед ней сияла ее семья, собранная воедино.

Настало время финала.

Центральный, самый крупный бутон под императорской короной пришел в движение, под нарастающий звон курантов. Воздушный тормоз работал безупречно, удерживая лепестки от резкого рывка.

Золото разошлось, обнажая сердцевину.

Эмалевый овал явил не величественную вдову, привычную двору. С миниатюры смотрела юная принцесса София Доротея Вюртембергская, кем она была сорок лет назад, впервые ступив на русскую землю: никаких морщин и тяжести прожитых лет. Только свет, казавшийся давно погасшим.

Зал ахнул. Старые фрейлины прижали платки к глазам, и даже у циничных кавалергардов вытянулись лица. Удар пришелся в самое сердце. Напоминание о молодости, о том, что время властно над телом, но пасует перед памятью.

Императрица округлила глаза. Губы ее дрогнули, сбрасывая маску монарха. Она снова стала той девочкой, Софией. Рука потянулась к механизму словно во сне. Пальцы невесомо коснулись раскрытого лепестка.

— София… — прошептала она.

Есть. Сквозь броню этикета — в самую суть. Она получила зеркало времени, жестокий подарок, пожалуй.

Зал взорвался овациями. Люди хлопали яростно, искренне.

Напряжение позволило мне наконец выпрямиться рядом со своим творением. Прошка, пунцовый от волнения, сиял, расправив плечи. Сегодня он выиграл не меньше моего.

Я поклонился Императрице. Она все еще смотрела на портрет, не в силах оторваться. Такой подарок в кладовую не отправят. Он пропишется на ее столе до последнего дня.

Мой «дворянский проект» сработал.

Батистовый платок коснулся уголка глаза императрицы. Спина выпрямилась. Секундная слабость растворилась без следа. Передо мной снова сидела хозяйка Гатчины.

Подавшись вперед, она начала внимательно рассматривать древо. Любование сменилось жесткой инвентаризацией.

Взгляд Императрицы скользил по золотому плетению.

— Александр… Константин… Николай… — губы беззвучно перебирали имена. — Михаил…

Она узнала каждого. Каждую черточку, переданную кистью Кипренского. Однако внимание быстро сместилось с портретов на «спящие почки» — закрытые бутоны, оставленные мной на будущее.

Ноготь постучал по одной из таких сфер на ветке Константина. Затем переместился к Николаю.

Внутри все скрутило узлом. Я ведь заложил в механизм мину замедленного действия. Зная историю и количество детей, отмеренных судьбой каждому из сыновей, я оставил ровно столько мест, сколько требовала сама история. Это был мой автограф человека из будущего, послание вечности.

Вот же… Я недооценил ее.

Мария Федоровна была главой клана, ей были известны диагнозы лейб-медиков, шепотки за закрытыми дверями и температура в супружеских спальнях.

Указательный палец остановился на ветке Константина. Наследник. Короткие побеги, ни одной почки. Семейные дрязги и нежелание иметь законных наследников, отлитые в золоте.

Следом — Николай. Третий сын, теоретически далекий от престола. Но здесь металл бушевал: мощная, раскидистая ветвь, гроздья закрытых сфер. Демографический взрыв.

Мария Федоровна прищурилась. Взгляд потяжелел, сравнивая пустоцвет цесаревича с пугающим плодородием «запасного». Кажется все это превратилось в политический прогноз.

Наконец, Анна. Младшая дочь. Изящная, красивая ветвь из пяти отростков. Ни одной почки.

Императрица медленно подняла голову. Взгляд, встретившийся с моим, заставил бы споткнуться кавалергарда.

Жест — «ближе».

Я подошел к креслу. Воротник фрака вдруг стал тесным. Мир сжался до размеров ломберного столика.

Мария Федоровна не стала повышать голос. Она просто смотрела, и в этом взгляде недоумение мешалось с подозрением.

— Занимательная арифметика, мастер, — произнесла она тихо, но с мрачной интонацией. — Весьма… избирательная.

Палец снова коснулся ветки Николая.

— Вы щедро одарили моего третьего сына. Чересчур щедро. Откуда такая уверенность? В то время как наследник…

Фраза повисла, но ноготь выразительно цокнул по скудной ветке Константина.

— А здесь… — рука скользнула к пустоте Анны. — Вы решили, что эта ветвь засохнет?

Я непроизвольно вздохнул. Не ожидал я такого явного интереса с ее стороны. Не хватало еще стать эдаким Распутиным Романовых.

— Композиция, Ваше Величество, — голос предательски хрипнул, но я заставил себя держать лицо. — Исключительно законы гармонии. Я распределил бутоны, чтобы уравновесить массу металла. Золотое сечение диктует свои правила.

— Композиция? — она прищурилась. — Лжете, мастер. В природе нет симметрии. И в моем роду — тоже. Вы же расставили акценты так, словно подслушиваете у дверей спален. Или знаете то, о чем принято молчать.

Откинувшись на спинку кресла, она продолжала держать меня на прицеле.

— Любопытно. Почему вы отдали будущее Николаю, а не Константину? Смелый жест. Политический.

Она замолчала.

— Мы еще вернемся к этому, — тон не обещал ничего хорошего. — Позже. А сейчас…

Она резко отвернулась, возвращая внимание залу. Императорская маска снова легла на лицо. Хотел сделать подарок, а сделал заявление. И за каждую «лишнюю» почку на этом проклятом дереве мне придется отдуваться.

Для стороннего наблюдателя буря, бушевавшая в метре от трона, осталась невидимой — этикет надежно глушил любые сигналы бедствия.

Зал с интересом ждал кульминации.

Императрица выпрямилась. Взгляд, скользнувший по залу, не метал молнии; в нем читалась ирония гроссмейстера, простившего новичку неловкий ход, но готового извлечь из этого выгоду.

— Неугомонная нынче молодежь, — голос, усиленный акустикой, разнесся по залу. — Все норовят поперек слова идти.

Публика насторожилась, почуяв запах крови.

— Я ведь предупреждала вас, мастер: истинный талант требует тишины. Его удел — творить красоту, а не лезть в шум битв. — Бриллианты в диадеме вспыхнули осуждающим огнем. — Вы же ищете шпагу, когда в ваших руках резец — оружие более благородное. Вы рветесь туда, где вас, боюсь, просто затопчут сапогами.

Толпа заволновалась. Публичная порка? Отповедь выскочке? Дюваль у колонны едва сдерживал торжествующую ухмылку.

Я же не опустил глаз, опираясь на трость. Она публично заявляла: «Он просит игрушку, которая ему не нужна, но я, как мудрая мать, знаю лучше». Урок смирения перед раздачей слонов.

— Впрочем, — тон Императрицы смягчился, словно солнце пробило тучи, — слово мое — закон. Обещания должно исполнять, даже если просящий не ведает, о чем просит.

Свита за ее спиной тихо обсуждала ее слова.

— Вы вернули мне память, Григорий. И за это я буду ходатайствовать перед Государем, моим сыном, о даровании вам баронского титула. Вы заслужили это трудом и верностью.

Зал поперхнулся. Единый, слитный вздох сотни глоток. Барон. Не жалкое личное дворянство, не чин коллежского асессора, а наследственный титул. Прыжок через сословную пропасть без страховки.

Физиономии графов и князей вытянулись, напоминая плохо вылепленные маски. С лица Дюваля схлынула краска. Прошка, казалось, забыл, как дышать, таращась на меня во все глаза.

Высота взята. Щит, статус, право носить шпагу и не гнуть спину перед каждым встречным мундиром — теперь всё это мое.

Однако Мария Федоровна подняла ладонь, гася начинающийся гул.

— Но бумаги — дело долгое, — в голосе прорезалась сталь. — Канцелярии, сукно, подписи… А врагов у таланта всегда с избытком.

Тяжелый взгляд обвел присутствующих. Многие поспешили уставиться в пол. Ей не нужны были доклады тайной полиции, чтобы знать о сплетнях, зависти и готовности стаи разорвать чужака.

— Поэтому, пока герольды рисуют герб, я даю вам иную защиту.

Рука Императрицы коснулась корсажа. Щелкнул замок, и на ладони монархини сверкнуло нечто, заставившее придворных дам побледнеть от зависти.

Фрейлинский шифр. Личный вензель «МФ» под короной, усыпанный чистейшими бриллиантами. Знак интимной приближенности, высшая награда для женщины. Но вручить его мужчине?

— Подойдите, мастер.

Сердце гулко ударило в ребра. Я шагнул вперед.

— Я жалую вам этот знак. Носите его на лацкане. Не быть вам конечно же фрейлиной, уж не расстраивайтесь, — по залу пробежался смешок, — зато теперь любой встречный будет знать, что сказанное слово в ваш адрес — это сказанное слово лично мне.

Прохладные пальцы коснулись груди. Игла прошила фрак, закрепляя бриллиантовый щит — охранную грамоту, надежнее которой нет в Империи.

— Отныне вы — мой человек, — произнесла она тихо, для меня и для первых рядов. — Не слуга короны, не подданный, а личный мастер. Оскорбивший вас нанесет обиду мне. А я, как известно, обид не прощаю. Память у меня хорошая.

Она отступила на шаг, оценивая результат. Бриллианты «МФ» горели на лацкане, как печать неприкосновенности. Странное ощущение. С моим рылом иметь украшение фрейлины? Никогда не пойму женскую логику. И ведь не сорвешь и не уберешь ее подарок.

С другой стороны, баронский титул по сравнению с этим знаком казался просто бумажкой. Дворянина можно вызвать на дуэль, разорить, оклеветать. Но тронуть носителя личного вензеля Вдовствующей императрицы — значит объявить войну хозяйке Гатчины.

Я поклонился — низко, без театральности.

— Ваше Величество… Я ваш должник.

— Слова не нужны, — уголками губ улыбнулась она. — Нужны новые шедевры. Ступайте, Саламандра. И помните: теперь вы под моим крылом. Хотя кто этого не знал? — вопрос был явно риторическим.

Развернувшись к залу, я встретил взгляд сотен глаз. Презрение и насмешка? Нет, страх и почтение. Они видели фаворита, Человека, которого коснулась рука власти.

Граф Толстой в первом ряду незаметно показал большой палец. Элен сияла. Юсуповы сдержанно кивнули, признавая равного.

Толпа расступалась передо мной, как воды Красного моря. Сжимая набалдашник-саламандру, я чувствовал физическую тяжесть бриллиантов на груди. Двоякое ощущение.

Впрочем, где-то на краю сознания тревожным звоночком билась мысль: Мария Федоровна ничего не забывает. Разговор о «странной арифметике» и лишних почках на золотом дереве не окончен. Щит мне дали. Но меч уже занесен.

Бал продолжался. Теперь центром вселенной был я — новоиспеченный фаворит с императорским шифром на лацкане.

Самым счастливым был Прошка. Мальчишка сиял так, что мог бы затмить собой люстры дворца. Для него, подмастерья, этот вечер стал сказкой, ставшей былью.

Тут же хмыкнул Толстой. Граф выглядел довольным, как кот, стащивший сметану прямо со стола хозяйки.

— Ну, Григорий, — басом произнес он, сгребая меня в объятия, от которых затрещали ребра. — Уел! Признаю, уел. Я думал, мы просто удивим императрицу, а ты ее в самое сердце поразил. Шифр на груди — это небывалое.

— А титул? — спросил я, когда он наконец отпустил меня, вручая бокал с шампанским, перехваченный у проходившего лакея.

Толстой хмыкнул, чокаясь со мной. В его глазах плясали веселые чертики.

— Титул — дело хорошее, — протянул он, делая глоток. — Громкое. Только ты, Гриша, раньше времени герб на карете не рисуй. Матушка-то пообещала, и слово свое сдержит, ходатайство напишет. Но подписывать указ Александру Павловичу. А там канцелярия, министры, советники… Бюрократия. Так что пока ты у нас, — он усмехнулся в усы, — «почтибарон». Но звучит все равно гордо!

— «Почтибарон», — усмехнулся я. — Звучит как «почти честный человек».

— Брось, — отмахнулся граф. — Главное — ты теперь свой. Смотри, как Юсуповы на тебя глядят.

К нам действительно приближался князь Николай Борисович Юсупов с супругой. Они шел неспешно, с достоинством, и толпа почтительно расступалась перед ним.

— Блестяще, молодой человек, — произнес он своим мягким, чуть скрипучим голосом, протягивая сухую руку. — Я видел многое в Европе, от игрушек Вокансона до часов Бреге, но вы вдохнули в металл душу. Тонко. Очень тонко. Заезжайте ко мне, как будете свободны.

Следом подошел Жуковский. Поэт выглядел растроганным, его глаза влажно блестели.

— Это была поэзия, Григорий, — тихо сказал он, пожимая мне руку обеими ладонями. — Вы написали элегию в золоте. О юности, о надежде… Вы заставили нас плакать.

Я принимал поздравления, кивал, улыбался, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает, растворяясь в шампанском и лести.

Толпа снова расступилась, но на этот раз испуганно. Люди шарахались в стороны, освобождая дорогу человеку в мундире с золотым шитьем.

Камер-фурьер Нарышкин.

Он буквально летел, едва касаясь паркета. На его бледноватом лице блестели бисеринки пота. Он выглядел как гонец, принесший весть о проигранной войне.

Он затормозил перед нашей группой, что едва не сбив с ног Прошку.

— Мастер Саламандра… — голос Нарышкина сорвался на сиплый шепот. — Ее Величество… требует вас.

— Требует? — переспросил Толстой, и улыбка сползла с его лица. — Сейчас? Нарышкин, полноте, Императрица собиралась к карточному столу.

— Карты отменены, граф, — Нарышкин даже не посмотрел на него, впившись взглядом в меня. — Она приказала привести мастера. Одного. Немедленно

— Что случилось? — спросил я. Выглядело все это как вызов на ковер.

— Не знаю, — одними губами прошептал камер-фурьер. — Но она… Она выгнала всех фрейлин. Оставила только «Древо». И велела бежать за вами. Прошу вас, сударь, поспешите. Гнев монарха — страшная вещь.

Толстой нахмурился, его взгляд стал тревожным.

— «Почтибарон»? — тихо бросил он мне. — Похоже, Гриша, что-то и впрямь важное.

Путь до гостиной показался мне дорогой на эшафот. Мы шли быстро, почти бежали по коридорам. Золото лепнины и мрамор колонн, казавшиеся декорациями триумфа, смыкались стенами каземата. Эхо шагов звучало как удары молотка.

Хмель победы выветрился мгновенно. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Что могло случиться за эти двадцать минут? Механизм сломался? Нет, я уверен в каждом винтике.

Она осталась с «Древом» наедине.

«Спящие почки». Мой «подарок вечности». Я заложил в конструкцию точную демографию Романовых, желая поиграть в пророка. Я знал историю: у Николая будет четверо детей, у Константина — ни одного законного наследника. Для меня это исторический факт. Для нее — будущее ее детей.

Я забыл, что имею дело с женщиной, которая уже похоронила мужа и двух дочерей. И для которой любой намек на судьбу потомства — это оголенный нерв.

Нарышкин остановился перед высокими дверями из красного дерева. Его рука в белой перчатке заметно дрожала, когда он брался за бронзовую ручку.

— Прошу, — выдохнул он, распахивая створку, но сам остался в коридоре, словно боялся ступить на зараженную землю.

Я шагнул внутрь. Дверь за спиной щелкнула замком, отрезая звуки.

Гостиная тонула в полумраке. Тяжелые портьеры задернуты, люстры мертвы. Огромное пространство, облицованное зеленым камнем, давило. Горела толстая восковая свеча, стоящая прямо на столешнице письменного стола в центре комнаты.

В круге этого неверного, колеблющегося света стояло мое творение. Золото веток тускло поблескивало, рубины бутонов казались каплями запекшейся крови.

Мария Федоровна стояла ко мне спиной.

Она опиралась руками о стол, склонившись над «Древом» так низко, словно хотела услышать его дыхание.

Она смотрела не на портреты сыновей, смотрела на ветки.

Я сделал шаг вперед, и паркет предательски скрипнул. Императрица очень медленно повернула голову.

Свеча освещала ее лицо снизу вверх, превращая благородные черты в зловещую маску. Тени залегли в глазницах глубокими провалами. Но даже в этой темноте я увидел ее взгляд.

В ее глазах стыла ледяная пустота человека, который заглянул в Бездну, и Бездна посмотрела на него в ответ.

Ее палец лежал на густой, усыпанной четырьмя закрытыми бутонами ветке великого князя Николая.

— Четыре, — произнесла она. Голос был лишенным интонаций. — Почему у Николая четыре?