Ювелиръ. 1810

Глава 4

— Выглядишь так, словно только что загнал душу дьяволу, однако забыл стребовать расписку, — тихий, бархатный голос прозвучал у самого плеча.

Темно-синий бархат платья делал фарфоровую кожу Элен почти прозрачной. Безупречная картинка. И все же, сквозь напускную светскость и дежурную полуулыбку проступала тревога — ее выдавали пальцы, слишком сильно сжимавшие сложенный веер.

— Скорее, я сбыл душу за фальшивый ассигнационный рубль, — криво усмехнулся я, поправляя манжет. — Как тебе вечер, Элен? Наслаждаешься триумфом?

— Наслаждаюсь тем, что перестала быть невидимкой, — фыркнула она, вставая так, чтобы наше уединение казалось случайной остановкой двух светских знакомых. — Впрочем, сейчас речь о тебе. Ты не празднуешь победу. Что стряслось там, за дубовыми дверями?

Она едва заметно указала в сторону кабинета, откуда я вышел час назад.

Развернувшись всем корпусом к залу, я позволил себе мгновение слабости. Элен оставалась единственной в этом позолоченном террариуме, кому я рискнул бы довериться. Хотя даже ей, женщине острого ума, я не мог открыть всей правды о своем происхождении.

— Допустил дефект в отливке, Элен, — тихо говорил я, не отрывая взгляда от пестрой толпы. — Глупейший просчет. Возомнил, что могу рассчитать сопротивление материала человеческой души.

— Ты о «Древе»? — ее голос упал до шепота, почти теряясь в шуме музыки и шорохе сотен юбок. — Я следила за ней. Вначале Вдовствующая Императрица смотрела на работу как на святыню. Восторг, слезы умиления… Однако затем… В ее глазах был ужас. Ты заложил туда нечто лишнее, верно? Какой-то секрет на дне шкатулки?

Тяжело оперевшись на трость, я махнул головой.

— Заигрался с символизмом. Планировал изящный жест, тонкий намек для будущих поколений. Вышло же, что я с размаху ткнул пальцем в незажившую рану. Мария Федоровна, будучи императрицей, остается прежде всего матерью и главой рода, который после гибели Павла живет, озираясь на тени в углах. А я… Эх, чего уж там. Гордыня — это порок.

Сделав глоток приторного вина, я поморщился. Гадость. Вокруг нас бурлил бал: эполеты, аксельбанты, запах дорогих духов.

— Я пренебрег главным правилом выживания при дворе: никогда не демонстрируй власти, что твой горизонт шире их собственного. Толковый слуга — это актив. Чрезмерно проницательный слуга — это угроза. Сегодня я переступил черту. Теперь она видит во мне проблему, требующую решения, а не мастера, способного удивлять.

Скосив глаза в сторону императорского возвышения, я наблюдал за спектаклем. Мария Федоровна, утопая в шелках и комплиментах послов, царила в кресле с непринужденностью опытной актрисы. Смех ее звенел, веер порхал, разгоняя душный воздух. Абсолютная безмятежность. И все же, в одну из секунд, когда веер замер, ее взор, скользнув поверх голов, снайперски точно нашел меня. Там, на дне ее зрачков была аналитическая пустота. Так ювелир разглядывает камень с подозрительной трещиной, решая: пустить его в огранку или раздробить в пыль.

— Она наблюдает, — едва слышно прошептала Элен, тоже перехватившая этот взгляд. — И, к несчастью, она не одинока. Взгляни направо, к колонне.

Повинуясь ее словам, я перевел взгляд. Чуть поодаль от трона, в плотном кольце офицеров, возвышалась фигура Аракчеева. Он игнорировал танцы. Стоял неподвижно, заложив руки за спину — эдакая статуя командора, отлитая из чугуна и желчи. Его взгляд буравил нас насквозь. Каменное лицо не выражало эмоций. Граф видел мой триумф, видел чертов вензель, видел приватную беседу с Константином. Ненависть в нем, должно быть, кипела, как кислота в реторте.

— Ты угодил в самый центр паутины, Григорий, — констатировала Элен, и в ее голосе звучала не столько жалость, сколько деловая оценка ситуации. — Твоя известность стала твоей уязвимостью. Прежде ты был просто талантливым мастерм, забавным курьезом, который можно игнорировать. Теперь ты — первый за долгое время барон, аристократ и небедный человек. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю, — пальцы погладили голову саламандры на трости. — Сам загнал себя в этот угол. Рассчитывал получить охранную грамоту, а вместо этого нарисовал мишень на собственной груди. Гордыня, Элен. Банальная, непростительная гордыня.

— Оставь драматизм для театра, — она накрыла мою руку своей ладонью. Теплое, живое прикосновение на мгновение вернуло из самобичевания. — Ты жив. Ты фаворит. Константин от твоих идей в полном восторге. Юсуповы за тебя горой. У тебя есть ресурсы.

— Ресурсы… — я вздохнул, наблюдая, как лакеи разносят подносы с шампанским. — Союзники хороши, пока наши пути совпадают с их выгодой. Если завтра Императрица решит, что я чернокнижник или лазутчик Бонапарта, кто рискнет вступиться? Константин? Он первым потащит меня на эшафот, стоит матушке лишь бровью повести.

— Я вступлюсь, — произнесла она просто. — И Юсуповы. При определенных обстоятельствах.

Повернувшись к ней, я вгляделся в ее лицо. В глубине серых глаз горела воля женщины, которая уже теряла все, прошла через ад и больше не боится обжечься.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Надеюсь, до крайних мер не дойдет. Мне просто нужно сменить тактику. Быть тише, умнее. Просчитывать ходы не на два, а на десять шагов вперед.

— Тебе нужно перестать быть одиночкой, — твердо сказала она. — Волки-одиночки здесь превращаются в воротники для шуб. Тебе нужен клан, род.

Мимо нас в вихре вальса пронеслась очередная пара, обдав запахом лаванды. Смех, музыка, ослепительный блеск бриллиантов, за каждым из которых кроется чья-то судьба или чья-то кровь.

Я перевел взгляд на девушку. В дрожащем ореоле сотен свечей кожа Элен приобрела оттенок дорогого фарфора. Совсем недавно двери высшего света были для нее замурованы наглухо, общество вычеркнуло ее из списков живых, а сегодня она стояла здесь, в эпицентре империи, и свет преломлялся вокруг нее совсем иначе.

— Оставим мою скромную персону в покое, — я небрежно отмахнулся свободной рукой. — Мои демоны подождут до рассвета, они, в отличие от гостей, никуда не разбегутся. А вот твой триумф — явление штучное. Ты сегодня сияешь, Элен.

Ее губы тронула улыбка, стало как-то даже теплее.

— Благодарю, Григорий. Я стараюсь.

— Полноте, — я подался к ней, понижая голос до интимного шепота. — Раскрой мне что произошло. Я наблюдал за твоим отцом. Старик держится. Неужели старая гвардия дала трещину? Он простил? Или решил, что выгоднее вернуть дочь в строй?

Я знаю эту породу екатерининских орлов: для них честь мундира важнее жизни, но иногда прагматизм перевешивает устав. В моей гипотезе была логика. Текели — кремень, человек войны, но ведь сына, маленького Николя, удалось вытащить с того света. Могла ли в его сердце сработать элементарная благодарность? Или, быть может, страх остаться в старости одному в пустом особняке?

Элен рассмеялась.

— Отец? — она отрицательно качнула головой, и сапфиры на ее шее метнули синие искры. — О нет, мой друг. Твое наблюдение не верно. Он не прощал, сделал вид, что все нормально. Для него я — пятно ржавчины на сияющих латах рода. Он благодарен за жизнь Николя, безусловно. Но признать меня? Публично ввести в свет? Увольте. Это противоречит его принципам.

Я непонимающе уставился на нее.

— У него просто не осталось выхода. Его… убедили. Вежливо, без лишнего шума, но с той твердостью, против которой не помогают ни шпага, ни былые заслуги.

— Убедили? — я удивленно вскинул брови. — Кому под силу прогнуть этого человека? Сам император?

— Бери выше, — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Император — фигура далекая, почти мифическая, а эти люди — реальная сила.

Она повернулась.

— Это Юсуповы, Григорий. Весь этот спектакль построен ими.

Бокал остановился на полпути к губам. Юсуповы? Они были отдельным институтом власти, государство в государстве, чьи доходы заставляли иных европейских монархов нервно кусать губы. Меценаты, владеющие половиной искусства Европы, столпы общества, чья репутация была монолитом, о который разбивались любые сплетни.

— Юсуповы? — Паркет под ногами будто слегка накренился. — Что-то не не сходится, Элен. В чем их выгода? Родство между вами — далекое. Верно? Спасать репутацию «родственницы», ставя на кон свою собственную безупречность? Влезать в скандал… Какая-то сложная многоходовка.

Я знал этот мир, этот век и этих людей. Здесь никто не шевельнет пальцем без векселя на ответную услугу. За каждым взмахом веера, за каждым поклоном кроется расчет. Юсуповы не походили на сентиментальных филантропов, раздающих милостыню у паперти.

— Николай Борисович? — я лихорадочно перебирал варианты. — Старый эстет, коллекционер редкостей? Зачем ты ему?

— Дело вовсе не во мне, Григорий, — она устало вздохнула, поправляя перчатку. — Я для них — повод. Инструмент, отмычка к нужной двери.

— Тогда объясни мне, — потребовал я. — Ты утверждаешь, что они прогнули твоего отца. Как? Шантаж? Долги?

— Все тоньше. Изящнее, — она пожала плечами, словно речь шла о погоде. — Княгиня нанесла ему визит. Лично. Представляешь картину? Сама Татьяна Васильевна Юсупова переступила порог нашего мрачного склепа. Пила чай из щербатых чашек, восхищалась коллекцией турецких ятаганов, а потом, между делом, заметила, как ей не хватает моей компании. Сообщила, что я — ее любимая племянница, и что она будет крайне, смертельно огорчена, если ее «дорогая Элен» не украсит собой сегодняшний бал. А напоследок, уже в дверях, добавила, что Николай Борисович очень дорожит дружбой с ним и надеется на его благоразумие в некоторых… спорных имущественных вопросах касательно архангельских имений.

Элен коротко, зло усмехнулась.

— Отец, при всей его солдафонской прямоте, намек понял. Ссориться с Юсуповыми — нет дураков. Стать изгоем, которому не подадут руки даже бывшие сослуживцы. И он капитулировал. Скрипел зубами и сам привез мне приглашение. Сам предложил руку, чтобы вывести к карете. Он выполнял приказ, Григорий. Приказ клана, который сильнее присяги.

Слушая ее, я не мог не восхититься красотой конструкции. Юсуповы разыграли блестящую партию, сломали об колено упрямого старика, заставили чопорный свет принять изгоя и сделали это с ленивой грацией хищников, будто покупали очередную картину Рембрандта.

— Но зачем столько телодвижений? Ради чего? — снова спросил я. — Я не верю в альтруизм таких людей. Где их прибыль? Что они хотят получить взамен? Твой салон? Сведения?

— Все гораздо проще, Григорий, — произнесла она тихо, почти одними губами. — И одновременно гораздо сложнее. Они вложились в эту затею не ради меня.

Она выдержала театральную паузу. В ее глазах промелькнул странный клубок эмоций — искренняя благодарность и вина, словно она украла что-то ценное и теперь возвращала долг.

— Они сделали это из-за тебя.

— Чего? Меня? — я поперхнулся воздухом, едва не расплескав вино на жилет. — При чем тут я? Я изготовил для князя печать. Качественную, сложную работу. Он заплатил. Щедро, золотом. Сделка закрыта. Я ремесленник, Элен. Юсуповы не стали бы ради меня переворачивать вверх дном весь петербургский свет. В масштабах их влияния я — пыль на сапогах.

— Ты ошибаешься, — мягко, но настойчиво возразила она. — Ты для них не пыль и не обслуга. Ты для них — надежда.

Я уставился на нее, как баран на новые ворота. Надежда? Я?

— О какой надежде речь? О чем ты?

— О чуде, Григорий. О том невозможном, пугающем чуде, которое ты сотворил с моим братом, сам того не ведая.

Она замолчала, глядя на кружащиеся пары, словно выискивая там подтверждение своим словам.

— Ты забываешь одну деталь, — прошептала она, и голос ее стал серьезным. — У богатых и сильных тоже есть страхи. У них есть дети, есть болезни и есть смерть, с которой они не умеют договариваться. Есть вещи, которые нельзя купить за золото, сколько бы сундуков у тебя ни стояло в подвалах. Но которые, как они теперь уверены, можешь дать им ты.

Я уставился на Элен, пытаясь сопоставить масштабы событий. Вокруг нас кружились пары, шелестел шелк, звенели шпоры, но этот блестящий мир вдруг показался мне декорацией к какой-то мрачной пьесе.

Я вглядывался в ее лицо, надеясь уловить улыбку, намек на розыгрыш. Тщетно. Элен оставалась пугающе серьезной. В ее глазах плескалась темная, бездонная глубина.

— Ты мыслишь категориями лавочника, Григорий, — тихо произнесла она. Ее пальцы на моем локте сжались чуть сильнее, словно она искала опору. — Твоя схема проста: товар — деньги. Но высшая аристократия живет не так. Здесь валюта не имеет чеканки. Услуги, связи, чужие тайны, кровные обязательства. И… чудеса.

— Чудеса? — я нахмурился, чувствуя, как внутри просыпается скептик-материалист. — Я не чудотворец, Элен. Я ювелир. Я работаю с металлом, камнем и механикой, а не с эфирными материями.

— Для них разницы нет. Ты забываешь о Николя. О моем брате.

Она назвала фактор, который дополнил мою догадку. И это меня совсем не радовало. Хотя бы потому, что я не знал решения этой проблемы. Его, решения, просто не существовало.

Николя. Я вспомнил бледное прозрачное лицо мальчика, угасавшего от банального отравления. Для меня, человека из века антибиотиков и спектрального анализа, это была простейшая задача на логику: найти источник токсина, устранить его, провести детоксикацию. Обычная химия, приправленная здравым смыслом. Никакой мистики. Я просто убрал источник и дал ребенку сорбенты.

— При чем здесь мальчишка? — я раздраженно дернул плечом, надеясь, что интуиция меня подводит. — Там была чисто медицинская, даже техническая проблема. Я всего лишь…

— Для света ты не «всего лишь», — перебила она, не давая мне обесценить собственный успех. — Ты вырвал его из лап того, что все считали «родовым проклятием». Ты сделал то, перед чем спасовали лейб-медики и французские доктора. Они разводили руками, бормоча о воле Божьей, а ты пришел — и мальчик воскрес.

Она подалась ко мне. Теплый аромат ее духов на мгновение перекрыл запах воска и пудры.

— Слухи в Петербурге распространяются быстрее чумы, Григорий. История о чудесном исцелении наследника рода Текели дошла до дворца Юсуповых. И она их не просто заинтересовала, а потрясла. Для них это знамение. В тебе увидели человека, способного обмануть Смерть, когда она уже стоит у порога.

Картинка выходила скверная. Юсуповы. Древнейший род, корнями уходящий в глубину веков, окутанный мифами гуще, чем Лондон туманом. Они верили в приметы, в фатум, в рок. Мое вмешательство в судьбу Николя, основанное на знаниях XXI века, в их глазах выглядело проявлением высшей силы. Артур Кларк был прав: любая достаточно развитая технология неотличима от магии.

— Они узнали каждую деталь, — продолжала Элен. — Кто именно помог мальчику. И кем этот человек приходится мне. Люди, умеющие думать у князя отменные. Они вычислили возможный путь.

— И они решили купить меня, приобретя тебя? — интуиция меня все же не подвела. — Сделав тебя своей вечной должницей?

— Именно. Блестящий ход, не находишь? Они не могли просто явиться к тебе с протянутой рукой и сказать: «Спаси нас». Гордыня, Григорий, ты сам только что говорил. Юсуповы не просят, они одаривают. Им нужен был рычаг. Способ привязать тебя не золотом — его у тебя и так будет в достатке, — а благодарностью. Моральным долгом, который тяжелее кандалов.

Она горько усмехнулась, глядя поверх голов танцующих.

— Они прекрасно знали о моем положении. Знали, что я — пария. И решили эту проблему одним махом, как разрубают гордиев узел. Визит Татьяны Васильевны к отцу не был актом милосердия. Она выкупила мою репутацию, Григорий. Она оплатила мой входной билет в этот зал своим колоссальным влиянием. Но вексель выписан на твое имя.

В ее взгляде читалась мольба.

— Не суди их слишком строго. Они в отчаянии. У них есть все, о чем могут мечтать смертные: дворцы, земли, миллионы, власть. Но у них нет главного. Уверенности в том, что их род продлится завтра. И они готовы выложить на стол все свои богатства тому, кто подарит им эту иллюзию безопасности.

— Чего конкретно они хотят? — спросил я, хмурясь. Праздник вокруг продолжался, но для нас музыка смолкла.

— Они хотят жизни, — прошептала Элен так тихо, что мне пришлось читать по губам. — Жизни для своего рода.

Она нервно огляделась по сторонам, проверяя периметр, хотя гвалт бала служил лучшей защитой от шпионов.

— Ты ведь слышал о проклятии Юсуповых?

Я медленно кивнул. Кто ж не слышал. В Петербурге эту легенду передавали шепотом, смакуя подробности за картами и вином. Говорили, что ногайская ведунья прокляла род за вероотступничество, предсказав страшную арифметику: в каждом поколении рубеж в двадцать шесть лет перешагнет лишь один наследник мужского пола. Остальные обречены.

— Это не сказка, Григорий, — произнесла Элен, перехватив мой скептический взгляд. — Они теряли детей одного за другим. Младенцы, отроки, юноши… Смерть выкашивала их, оставляя лишь одного. Всегда одного. И теперь…

Она замолчала, слова застряли в горле. Веер в ее руках жалобно пискнул.

— У них подрастает Борис. Ему пятнадцать. Он — единственный. Последняя надежда, тонкая нить, на которой висит будущее огромной империи Юсуповых. И они боятся. Они видят в каждом его чихе дыхание смерти. Они сходят с ума, ожидая, что рок настигнет и его, что проклятие даст сбой и заберет последнего.

Я усмехнулся.

— Значит, если я правильно все понял… Плата за твой триумфальный выход в свет — это решение проблемы их фамильного проклятия? Я так понимаю, моими руками?

Элен прикусила губу и опустила глаза, не в силах выдержать мой взгляд. Ответ был очевиден.