Ювелиръ. 1810

Глава 16

Плавно покачиваясь, тяжелая карета лениво разрезала сугробы Невского проспекта. Медная жаровня с углями, тлеющая под ногами, наполняла салон теплом. В воздухе витал запах кожаной обивки и тонких духов Варвары Павловны. Впрочем, этот комфорт никак не помогал унять тревогу. Смутная заноза прочно засела где-то под ребрами.

За узким окном проплывали величественные фасады дворцов, а внизу, спасаясь от злого ветра, жались в воротники сутулые фигуры прохожих. Нынешнее мое положение слишком уж напоминало бег по тонкому невскому льду. Напряжение конструкции росло с каждым метром: один неверный расчет или трещина — и черная вода сомкнется над головой, не оставив даже пузырьков воздуха.

Расклад выходил паршивый. С одной стороны — Екатерина Павловна, бешеная валькирия, намеренная въехать в историю верхом на медном звере индустриализации. Ее заказ на тверской завод явно перерос масштаб каприза скучающей принцессы, превратившись в политический манифест, автором которого, по иронии судьбы, стал я. С другой стороны нависала Мария Федоровна. Мудрая и опасная Вдовствующая императрица видела во мне угрозу династии, и, хотя вензель мне пожаловала, с прицела своего материнского инстинкта не спускала. А где-то посередине, в вязком болоте сенатской бюрократии, застряло мое обещанное дворянство.

«Недобарон» — так окрестил меня Толстой. И в этой шутке яда было больше, чем юмора. Влияние, доступ ко двору, статус — все имелось, однако без бумаги с гербовой печатью я оставался удачливым выскочкой. Фигурой, которую при необходимости смахнут щелчком пальцев.

И теперь маршрут вел к Юсуповым, людям, купившим мое время и, возможно, душу ради спасения угасающего рода. Очередная интрига, еще одна петля на шее.

Сидевшая напротив Варвара оживленно перебирала стопку счетов из мастерской, словно пытаясь отгородиться цифрами от реальности.

— … Поэтому полагаю, нам стоит заказать партию уральских аметистов, пока цены не взлетели к весне. Илья утверждает, что они нынче в моде, особенно темные, глубокие… Григорий Пантелеич, вы здесь?

Я моргнул, выныривая из мрачных дум.

— Простите, Варвара Павловна. Задумался. Аметисты берите. И передайте Илье: пусть на огранке не экономит.

Посмотрев на меня с пониманием, она вздохнула. Прекрасно знала, в каком котле я варюсь.

— Тяжелый день?

— Тяжелый месяц, — усмехнулся я, поудобнее перехватывая трость. — Скажите лучше, Варвара, что за фрукт этот молодой князь? Борис Николаевич? К кому мы, собственно, едем? Портрет я видел, легенды слышал, но мне нужна фактура. Живой человек.

Отложив бумаги, она приняла торжественный вид, словно собиралась разгласить государственную тайну.

— О Борисе? — голос ее упал до шепота, хотя слышать нас мог только Иван на козлах, да и тот был глух ко всему, кроме лошадей. — В свете болтают разное. Но все сходятся в одном: он… неудобный. Не по годам взрослый.

— В каком смысле? Золотой мальчик, пресыщенный деньгами, которому скучно жить?

— Если бы, — она отрицательно качнула головой. — Совсем наоборот. Видите ли, Григорий Пантелеич, Борис Николаевич — фигура штучная. Ему шестнадцать, но он с пеленок кавалер Мальтийского ордена. Потомственный командор ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Я присвистнул. Мальтийский орден. Наследие императора Павла. Александр эту тему недолюбливал, стараясь задвинуть подальше, зато статус командора — вещь серьезная. Это же не цацка на шею, а принадлежность к древней, наднациональной корпорации, надежный щит.

— Его крестным был сам Павел Петрович, — продолжала Варвара. — И, говорят, передал мальчику часть своего… темперамента. Борис Николаевич никого не боится. Рубит правду и в свете, и даже в разговорах с императорской семьей.

— Дерзит монархам? — бровь сама поползла вверх. — И голова до сих пор на плечах?

— На плечах. Потому что он — Юсупов. И крестник Павла. Рассказывают, однажды Александр Павлович спросил его мнение о выправке гвардии. А Борис, мальчишка совсем, ответил: «Красиво, Ваше Величество. Жаль только, что война — это не танцы. Там шаги не считают». Император поморщился, свита ожидала грозы, а Борис стоял и смотрел прямо. Другого бы сослали в деревню учить устав, ему же — ничего. Есть у него какое-то право…

Она замолчала, провожая взглядом заснеженные деревья за окном.

— При этом странностей хватает. Живет во дворце, где золота больше, чем в ином императорском имении, а сам одевается просто, ест простую кашу. Роскошь ненавидит, считает ее пылью в глаза.

— А Архангельское? — вспомнил я. — То имение под Москвой, которое родители покупают, чтобы устроить там рай для него?

Уголок рта Варвары дрогнул в улыбке.

— По секрету, Григорий Пантелеич… Он его на дух не переносит. Ездил туда с отцом осенью, осматривал парк, дворец. Вернулся мрачнее тучи. Заявил: «Очередной музей. Колонны, статуи, фонтаны… Жить-то там где?». Называет усадьбу «памятником тщеславию». Родители строят рай, а он мечтает о деле. О чем-то настоящем.

Интересная картинка. Вместо изнеженного барчука передо мной силуэт человека, которому тесно в рамках сословия и эпохи. Одиночка, ищущий смысл там, где остальные ищут удовольствия, он подозрительно напоминал мое собственное отражение в зеркале.

— Любопытный экземпляр, — пробормотал я, поглаживая большим пальцем спину саламандры на трости.

С ним придется говорить, как равный с равным. Как мужчина с мужчиной.

Карета свернула в ворота Юсуповского дворца. Едва лакеи в ливреях распахнули двери, я вышел на мороз, поправил воротник и окинул взглядом величественный фасад. За этими стенами меня ждал пациент, Личность. Предстояло подобрать ключ, иначе сделка с Юсуповыми не состоится.

— Идемте, Варвара Павловна. — Я подставил ей руку. — Посмотрим на этого командора.

Миновав парадный вестибюль, мы последовали за дворецким вглубь дома.

Нас провели сквозь парадные залы. Каждый из них кричал о богатстве, способном потягаться с Зимним дворцом: зеркала в золоченых окладах, вазы в человеческий рост, полотна старых мастеров… Однако наш путь лежал мимо этой музейной роскоши — в семейное святилище, Малую гостиную, где Юсуповы укрывались от посторонних глаз.

Стоило тяжелым дверям бесшумно разойтись в стороны, как открылась мизансцена.

Князь Николай Борисович, устроившись в глубоком кресле у камина, делал вид, что поглощен книгой в сафьяновом переплете. Княгиня Татьяна Васильевна, нервно комкавшая кружевной платок у окна, при нашем появлении нацепила маску радушной хозяйки. А у рояля, лениво перебирая клавиши одной рукой, замер юноша.

Борис Юсупов.

Возвышаясь над отцом, он казался натянутой струной — худоба, свойственная либо быстро растущим подросткам, либо людям, которых изнутри пожирает пламя. Простой темно-синий сюртук без шитья смотрелся на наследнике богатейшего рода эдаким вызовом, демонстративным плевком в сторону придворной мишуры. Тонкие, аристократичные черты бледного лица портила застывшая в уголках губ усталая ирония — маска, приросшая к коже. На лацкане — крест.

Клавиши замолчали. Выпрямившись, князь уставился на меня острым взглядом, совсем не детским. Он прекрасно понимал расклад. Ждал очередного шарлатана, выписанного перепуганными родителями для «снятия порчи» или прописывания клистиров на рассвете. Скука в его глазах прикрывала глухую оборону загнанного в угол волчонка, готового, тем не менее, перегрызть глотку любому, кто подойдет слишком близко.

— Добрый вечер, — я обозначил поклон — не глубокий, придворный, а сдержанный жест. — Ваше Сиятельство. Княгиня.

Повернувшись к юноше, я перехватил трость поудобнее. Варвара быстренько поздоровалась, поклонилась и умчала с каким-то дородным дядькой — видимо юсуповский управляющий.

— Князь Борис Николаевич. Рад встрече.

Ни блокнота, ни очков, ни просьб подойти к свету. Я стоял и изучал его, как ювелир изучает сложный камень перед резкой.

Борис, ожидавший привычного спектакля с щупаньем пульса и осмотром языка, удивленно вскинул бровь.

— И я тоже, мастер, — голос его оказался глубже и тверже, чем предполагала его хрупкая конституция. — Наслышан о ваших… талантах. Болтают, вы умеете зажигать солнце в храмах и катать Великих княжон на медных чудовищах.

— Слухи, как обычно, привирают, князь. Зажигать солнце — прерогатива Бога, я всего лишь полирую линзы. Что же до чудовищ… они вполне безобидны, если знать как их объезжать. Главное — не бояться испачкать руки.

Губы Бориса дрогнули в усмешке. Ответ был засчитан.

— Матушка говорила, вы — особенный мастер, — заметил он, метнув колючий взгляд в сторону княгини. — Что вы пришли… укрепить стены нашего дома.

— Я пришел познакомиться, — парировал я, не отводя глаз. — Прежде чем заливать что-то делать, нужно понять, что именно необходимо. И стоит ли оно таких усилий.

Юсуповы переглянулись. Мой отказ от шаблона «целитель-пациент» сбил их с толку, благо вмешиваться они не рискнули.

— Присаживайтесь, Григорий Пантелеич, — князь Николай указал на кресло напротив сына. — Чаю?

— Не откажусь.

Мы сели. Разговор, поначалу вязнувший в вежливых банальностях о погоде и дорогах, резко сменил русло, стоило мне кивнуть на мальтийский крест на лацкане Бориса.

— Командор ордена в столь юные годы? — спросил я. — Редкая честь.

— По праву рождения, — он пожал плечами, правда в жесте не сквозило небрежности. — Крестник Павла Петровича. Хотя нынче это не в чести. При дворе предпочитают забывать о рыцарстве, заменяя его парадами и шагистикой. Фрунт важнее сути.

— Рыцарство — не мода, — отрезал я, фиксируя его взгляд. — Это состояние души, возможно даже — черта характера. Либо оно есть, либо нет. А орден — кусок металла.

— Верно, — согласился он, с живым интересом. — Но знак обязывает. Честь превыше всего. Знаете, мастер, иногда кажется, что я родился не в ту эпоху. Сейчас в цене гибкость хребта, умение вовремя промолчать и грамотно поклониться. А рыцарь должен быть прямым, как клинок.

Вот даже как? Мне определенно нравится ход мыслей этого юноши.

— Прямой клинок ломается при неправильном ударе, — заметил я, стараясь не допускать усмешки. — Зато пробивает броню, если рука тверда.

Борис посмотрел на меня с уважением. Кажется, мальчишка выходит из своего панциря. Это радует.

— Вы рассуждаете как человек, державший оружие, а не только ювелирный молоточек.

— Приходилось, — уклончиво ответил я. — Жизнь — сложная штука, князь. Иногда ты — молот, иногда — наковальня.

Беседа набрала обороты. Политика, война, Тильзитский мир, который Борис едко окрестил «позором, завернутым во французский шелк». Начитанный, остроумный, невероятно дерзкий в суждениях юноша. Он громил аракчеевские реформы, высмеивал светские условности и рассуждал о дворянском долге с такой страстью, какой я не встречал у большинства седовласых мужей этой эпохи.

Живой. Настоящий. Вместо ожидаемой печати угасания и чахлой обреченности, я увидел пульсирующий нерв и интеллект, которому тесно в черепной коробке. Это был не «золотой мальчик», которого нужно заворачивать в вату, а клинок, ищущий свои ножны. Я был немного сбит с толку.

Мой первоначальный план — создать для парня стерильный купол, запереть в «санатории» с кипяченой водой и спиртовыми обтираниями — летел в Тартарары. Такой экземпляр разнесет клетку изнутри, даже если прутья отлить из чистого золота и снабдить воздушными фильтрами. Он взбунтуется, сбежит или просто перегорит от тоски и ощущения собственной бесполезности. Ему нужен вызов. Дело. Цель.

Я перевел взгляд на Николая Борисовича. Старик слушал сына с гордостью и, кажется, со страхом. Он видел в мальчике свое продолжение, свою кровь, при этом панически боялся, что этот неистовый огонь погаснет от первого же сквозняка.

— У вас великолепный сын, князь, — сказал я искренне, когда Борис замолчал, переводя дух. — Острый ум, характер. Алмаз.

— Характер — это беда, — тяжко вздохнул отец. — С таким нравом трудно выжить. Особенно когда над тобой висит… тень.

Лицо Бориса мигом окаменело. Упоминание о «тени» — о родовом проклятии — сработало как выключатель. Огонек погас, вернулась маска иронии.

— Тень есть у всех, отец, — бросил он, отворачиваясь к окну. — Просто у кого-то она длиннее. Не стоит ежедневно бегать за ней дабы измерить.

Стратегию придется менять на ходу. Я не смогу быть его врачом или надзирателем. Единственный шанс — стать союзником, предложить оружие, инструментарий, с помощью которого он сам сможет защитить свою жизнь. Или, по крайней мере, прожить ее так, как хочет он, а не так, как диктует страх его родителей.

Князь Николай Борисович откинулся в кресле, выбивая пальцами по подлокотнику нервный ритм.

— Кстати, о делах насущных, мастер, — бросил он, словно между прочим. — Мне докладывают, что Петербург сегодня всполошился. Болтают, будто утром вашу скромную обитель почтила приватным визитом сама Великая княжна Екатерина Павловна.

Даже так? Быстро тут новости разносятся. В этом городе даже у гранитных набережных есть уши, а дворцовый паркет умеет пересказывать сплетни.

— Слухи не врут, Ваше Сиятельство, — ответил я, удерживая лицо. — Ее Высочество действительно заезжала. Проездом.

— Проездом? — уголки губ княгини Татьяны дрогнули в улыбке, полной такого светского яда, что мне стало неуютно. — С эскортом и без супруга? Григорий Пантелеич, Мария Федоровна, крайне болезненно воспринимает… излишнюю самостоятельность своих детей.

Пасьянс складывался скверный. Я оказался зажат между молотом амбиций дочери и наковальней власти матери. Раздавят и фамилии не спросят. Что самое неприятно, мне об этом говорят сами Юсуповы.

— Ступайте осторожнее, мастер, — понизил голос князь. — Дружба с одной львицей часто стоит милости другой. Лед под вами тонок.

— Ситуация сложная, князь. Отказать Великой княжне — значит нажить врага здесь и сейчас. А последствия… будем решать по мере поступления.

— Разумный фатализм, — кивнул он. — Однако позвольте полюбопытствовать… какова истинная цель этого демарша? Праздное любопытство? Или нечто более весомое?

Я обвел взглядом присутствующих. Юсуповы. Мои единственные ситуативные союзники, чьи интересы переплетены с моими тугим узлом. Играть с ними в прятки глупо. Я вдруг подумал, что можно было бы очень интересно преподнести интересную мысль. А вдруг получится?

— Визит был сугубо деловым, — я пресек любые фривольные намеки. — Княжна одержима идеей механизации Твери. Она видит в этом свою историческую миссию. И заказ соответствующий — проект мануфактуры.

— Мануфактуры? — переспросила княгиня, приподняв бровь.

— Завода по производству самобеглых колясок.

Глаза Юсуповых вспыхнули. Они явно вспомнили и медного зверя, и дым, и скорость, и безумного Кулибина.

— Завод… — задумчиво протянул князь. — Строить машины? В Твери? Это… смело.

— Это авантюра, — поправил я, пытаясь правильно осмыслить и преподнести мысль. — Сроки горят, специалистов нет. Я опрометчиво пообещал запустить все к лету, но, положа руку на сердце, слабо представляю реализацию. Я ювелир, Ваше Сиятельство. Мой инструмент — пинцет и оптика, а не кнут для пьяных прорабов. Стройка мануфактуры в нынешних условиях — это ужас. Грязь, воровство материалов, срыв поставок и бесконечная борьба с проблемами на месте. Вместо занятий ювелирным искусством мне придется считать кирпичи и гонять подрядчиков.

Я развел руками, демонстрируя масштаб катастрофы. Надеюсь я не переигрываю.

— Этот левиафан сожрет все мое время. Я буду вынужден жить на стройке, деградируя от творца до заводского приказчика.

Очень надеюсь, что мой посыл воспримут как сигнал бедствия. И, кажется, сигнал был принят.

Князь Николай Борисович помолчал, взвешивая выгоды, и веско произнес, переглянувшись с супругой:

— Недопустимая расточительность.

— Простите?

— Топить ваш талант в строительной грязи — преступление. Вы нужны нам. Нам, — он сделал едва заметный акцент, кивнув в сторону Бориса. — Нам необходим ваш свободный ум.

Я буквально услышал то, что он хотел сказать на самом деле: «Вы должны думать о безопасности нашего сына, о создании его личной крепости, а не о том, где достать кровельное железо для амбиций княжны».

Короткий обмен взглядами с женой — и решение принято.

— Мы предлагаем альянс, Григорий Пантелеич. Позвольте нам войти в этот проект.

— Вам? — искреннее удивление было трудно скрыть. Я надеялся на меньшее. — Зачем богатейшему роду России завод в провинциальной Твери? Лишняя головная боль.

— У нас есть то, чего нет у вас, — усмехнулся Юсупов, в его усмешке проступил оскал опытного дельца. — Сотни приказчиков, управляющих, архитекторов. Мои люди строили дворцы, уральские заводы, верфи. Они знают язык подрядчиков и умеют бить по рукам так, чтобы к ладоням ничего не прилипало. Они знают «пути» леса и железа.

Он подался вперед, блеснув глазами.

— Мы берем на себя эту «ношу». Стройка, снабжение, люди. Мы станем вашими подрядчиками. С вас — идея, чертежи и надзор за механикой. Лучше вас и вашего Кулибина железо никто не оживит. А стены и руки дадим мы.

— И вопрос с Екатериной Павловной мы уладим, — добавила княгиня, включая дипломатический режим. — Обеспечим ей долю, сделаем почетным попечителем. Это польстит ее самолюбию. Представим все как бескорыстную помощь старых друзей молодой реформаторше. А вы… вы будете избавлены от участи «строителя».

Предложение звучало музыкой. Я сбрасываю с себя административную текучку, в которой вязну как муха в сиропе, оставляя за собой функции главного архитектора и «мозга». Освобождается время для работы с Борисом — приоритет номер один. И, что важнее, интересы Екатерины Павловны и Юсуповых связываются в единый узел. Если Мария Федоровна решит ударить по мне, ей придется задеть и Юсуповых, и собственную дочь. Двойной щит. Но мне кажется, сами Юсуповы тоже видят прибыль в авто, такие люди запах прибыли чуют за версту. При этом у них будет рычаг давления на Екатерину Павловну. И снова — политика. Я хотел попросить у них людей и мастеров, а получил гораздо большее.

— Предложение щедрое, — произнес я, стараясь не выдать облегчения. — И своевременное. Иван Петрович Кулибин, боюсь, стройку в одиночку не вытянет — сердце не то. А я действительно не горю желанием менять трость на лопату.

— Значит, по рукам? — князь протянул ладонь.

— По рукам, — я сжал его крепкую кисть. — С одним условием. Кулибин — главный механик. Его слово в технических вопросах — закон. Никакой экономии на качестве ради прибыли.

— Разумеется, — усмехнулся Юсупов. — Мы строим будущее, не овощную лавку. Репутация дороже денег.

— И еще просьба, — добавил я. — Княжна не должна знать, что инициатива исходила от меня. Пусть считает, что вы сами, узнав о великом начинании, возжелали приобщиться.

— О, оставьте это нам, — улыбнулась княгиня. — Мы умеем правильно подавать блюда. Она будет уверена, что это ее личная победа.

Сделка состоялась. Кулибин спасен от инфаркта, завод построят чужие руки по моим чертежам, а я получил могущественных партнеров и оперативный простор.

Довольный князь откинулся в кресле. Только Борис скучно смотрел на весь этот спектакль.

— Ну вот и славно. Мой главный управляющий свяжется с вами завтра. А теперь…

Взгляд его переместился на сына.

— Вернемся к причине нашего собрания. К Архангельскому. И к главному заказу.

Тема завода была закрыта. Мы перешли к десерту. Я посмотрел на Бориса. Скука вроде исчезла. Ему вроде бы было интересно, как я веду дела.

Откинувшись в кресле, Николай Борисович излучал вдохновение, свойственное людям, уверенным, что счастье продается по прейскуранту, нужно лишь согласовать смету.

— Архангельское… — князь катал слово на языке, как глоток выдержанного бордо. — Это будет жемчужина, мастер. Архитектор уже получил задаток. Мы расширим дворец, перекроим парк. Террасы, тенистые аллеи, каррарский мрамор из Италии… Мы создадим там рай.

Княгиня Татьяна Васильевна подхватила эстафету:

— И сердцем этого рая станет ваше творение, Григорий Пантелеич. Нечто грандиозное, способное пережить века. Все что скажете. Бюджет не ограничен. Главное — чтобы это было достойно фамилии Юсуповых. И чтобы это… нравилось Борису.

Она бросила на сына взгляд, полный тревожной нежности.

— Ведь все это — для тебя, mon cheri. Ты будешь там полновластным хозяином. Твое личное царство.

Пока родители возводили воздушные замки, штукатуря их позолотой и мрамором, наследник скрестил руки на груди и вытянул длинные ноги в щегольских сапогах. Борис сейчас слушал этот елей с видом мученика, с гримасой усталого раздражения. Как же быстро у него меняется настроение.

Поймав мой взгляд, он без всякого стеснения закатил глаза к потолку.

Жест был красноречивее любых слов.

— Очередной музей, — едва слышно, словно сплюнул, пробормотал он. — Колонны, статуи, фонтаны… Жить-то там где? Среди мертвых камней?

Я смотрел на него. Нервные пальцы, терзающие пуговицу сюртука. Живой блеск в глазах и пружинистая поза человека, готового к рывку.

Клиенту шестнадцать, статус — командор, характер — бунтарь, интеллект — выше среднего. Родители предлагают ему покой, роскошь и статику. Он же ищет динамику.

Янтарная комната? Склеп для мух. Музейный экспонат, где нельзя дышать, только позировать.

Механический сад? Китч. Игрушка на пять минут для скучающих матрон.

Зеркала? Дешевая иллюзия. Дым в глаза тому, кто ищет правду.

Ему не нужна библиотека для чтения французских романов.

Образы в голове начали складываться в примерную картину.

Что, если дать ему контроль? Оптика — моя старая любовь. Перископы, скрытые линзы, система зеркал, позволяющая мониторить периметр, не вставая с кресла. Видеть гостя раньше, чем лакей доложит о прибытии. Заглянуть за горизонт.

Что, если дать ему власть над пространством? Скрытые пружины, тайники, фальш-панели, открывающиеся сложной комбинацией нажатий. Комната-сейф. Комната-механизм. Он будет там хозяином по праву доступа.

Нечто среднее между лабораторией алхимика, капитанским мостиком и полевым штабом. Но все это не похоже на то, чего хочу я. А меня ведь заманили в этот проект в том числе и этим — заказом без ограничения бюджета и фантазии.

— Григорий Пантелеич? — оклик княгини прервал загрузку проекта. — Вы молчите.

— Идея впечатляет, Ваше Сиятельство, — отозвался я, медленно подбирая слова, чтобы не обидеть заказчиков, но и не соврать.

Я перевел тяжелый взгляд на юношу, встречаясь с ним глазами.

— Но боюсь, князю Борису в этих декорациях станет душно.

Борис встрепенулся. Я озвучил то, что он не решался бросить в лицо родителям, несмотря на весь свой нрав.

— Душно? — переспросил князь Николай, нахмурившись. — В зале в сто квадратных саженей?

— Я говорю о тесноте для ума, Ваше Сиятельство.

Я подался вперед, опираясь на трость.

— Ему, если я правильно понял, нужен…

Борис вцепился в подлокотники кресла.