Ювелиръ. 1810

Глава 5

— Значит, я — плата, — усмехнулся я, повторяя мысль и крепче сжимая рукоять своей трости. Саламандра на набалдашнике, нагретая ладонью, казалось, пульсировала. — Они вернули тебя в свет, чтобы добраться до меня…

Бал гремел, словно пушечная канонада, прикрытая мелодией. Сотни свечей в хрустальных люстрах плавили воздух, смешивая ароматы дорогих духов и пудры. Паркет вибрировал под ногами танцующих: мимо нас, взметая вихри шелка и бархата, проносились пары, заглушая слова, но даже в этом хаосе я заметил, как дрогнули ее ресницы. Тень от мраморной колонны отсекала нас от любопытных глаз, создавая хрупкую иллюзию уединения посреди этого блестящего тщеславного муравейника.

— Да, — она подняла. Голос звучал почти шелестом, правда в нем звенела воля человека, шагнувшего на эшафот. — Это цена, Григорий. Они вытащили меня из небытия, заставили свет снова расшаркаться передо мной. Заставили отца подать мне руку. Взамен они попросили только поговорить с тобой.

Веер из слоновой кости дрогнул в ее руке.

— Я не торговала тобой. Я сказала им прямо: «Он не марионетка, нитки дергать бесполезно. Он сам решит». Но отказать в этой просьбе… Я не могла. Теперь я — заложница их надежды и собственной проклятой благодарности.

Вскипевшая было злость остыла. Элен, гордая, волевая Элен, угодила в капкан чужих амбиций. Юсуповы разыграли интригу блестяще, купив ее лояльность единственным, что имело для нее вес, — возвращением достоинства. Цинично, но — безупречно. В этом мире за каждый вдох выставляли счет.

— Оставь, — я накрыл ее руку своей ладонью. — Ты сделала то, что требовалось для выживания.

А выживание — не грех, это базовая функция. Уж не мне злиться на нее, с учетом того, сколько раз она помогала мне.

Она судорожно и благодарно сжала мои пальцы в ответ. В уголках глаз блеснула влага, но Элен тут же справилась с собой, сморгнув непрошеную слабость.

Людское море, бурлившее эполетами и бриллиантами, вдруг подалось назад, образуя почтительный коридор. По живому проходу, разрезая душный воздух приближалась чета Юсуповых.

Николай Борисович вышагивал тяжело, наваливаясь всем весом на трость с золотым набалдашником; каждый шаг давался ему с трудом, слышным даже сквозь музыку. Время и недуги согнули спину князя. Однако в развороте плеч и в том, как высоко он нес седую голову, все еще угадывался матерый лев, пусть дряхлый и израненный, но по-прежнему владеющий этой саванной.

Рядом, едва касаясь пола, плыла княгиня Татьяна Васильевна. Лиловый бархат, каскад бриллиантов — она казалась воплощением светской любезности. Улыбка — безупречная эмаль, но я, привыкший рассматривать дефекты под лупой, видел за этим фасадом каркас матери, готовой перегрызть глотку любому ради своего потомства.

Я обозначил поклон — достаточно глубокий, чтобы соблюсти этикет, и достаточно сдержанный, чтобы сохранить достоинство.

— Ваше Сиятельство. Княгиня.

— Мастер, — старик обозначил поклон, его цепкий взгляд буром ввинтился в меня. — Рад, что вы нашли время. Полагаю, Элен обрисовала ситуацию?

Я смотрел на них, пытаясь сопоставить образ с реальностью. Юсуповы. Богатейший клан империи. Заводы, дворцы, земли от Москвы до Крыма. Люди, чье слово могло возвысить до небес или стереть в лагерную пыль. Но сейчас передо мной стояли два напуганных старика. За всей этой имперской позолотой плескался тот же ужас, что и у крестьянки, несущей больное дитя к знахарю.

Из своего прошлого-будущего я мало что помнил про Юсуповых. Знал о мрачной байке, которой петербургские гиды двадцать первого века пугали доверчивых туристов во дворце на Мойке. «Родовой рок Юсуповых». Красивая сказка о ногайской ханше, проклявшей отступников за смену веры: в каждом поколении рубеж в двадцать шесть лет перешагнет лишь один мужчина. В будущем, это звучало готическим анекдотом для привлечения зевак. Здесь же, легенда обрастала плотью.

Род действительно угасал. Старший сын умер младенцем. Остался один — Борис. Ему сейчас, должно быть, пятнадцать-шестнадцать. Единственная несущая конструкция, на которой держался колосс их фамилии.

Что это? Генетический сбой? Рецессивный ген, передающийся по мужской линии? Гемофилия или какой-то редкий аутоиммунный дефект? А может, просто череда трагических случайностей, которую суеверный мозг возвел в абсолют?

Случай с Николя был проще — там я нашел яд, свинец, внешнюю поломку. Здесь же… Враг был невидим. Я должен был бороться не с злодеем, а с биологией, с ошибкой в коде ДНК. Они ждали от меня чуда, как от шамана с бубном, а я был всего лишь ювелиром, знающим чуть больше положенного.

— Элен упомянула о вашей… тревоге, — осторожно произнес я. — Но боюсь, мои инструменты тут бессильны. Я работаю с металлом, князь. Я могу заставить механизм ходить точно, но я не чиню человеческие судьбы.

— У металла тоже есть судьба, мастер, — голос княгини дрогнул. — Вы меняете его суть. Заставляете камень петь, а золото — жить. Вы спасли мальчика Текели. Мы знаем.

В ее интонации сквозила такая отчаянная, фанатичная вера, что мне стало не по себе. Это доверие давило. Они видели во мне больше, чем я мог дать.

Взгляд метнулся к Элен. Она опустила глаза и слушала наш разговор. Стало жаль их всех. Жаль этих стариков, замурованных в золотой клетке наедине со страхом, от которого не откупишься ассигнациями. Просто развернуться и уйти я не мог.

— Может я не совсем понимаю то, чего вы хотите… Я готов выслушать, — произнес я, глядя прямо в выцветшие глаза князя. — Но гарантий не даю. Я не Господь Бог, я только поправляю то, что Он создал криво.

Плечи князя чуть опустились, будто с них сняли невидимый мешок с камнями.

— Этого достаточно, мастер. Для начала — достаточно.

Он зыркнул по сторонам. Музыка грохотала, надежно скрывая наш диалог, но паранойя давно стала его второй натурой.

— Здесь не место. У стен есть уши, а у глаз — жадность. Но ждать нельзя. Наш сын, Борис… Он в Архангельском, в Москве. Мы отослали его прочь от столичной гнили и ветров. Но страх… он не знает верстовых столбов.

Юсупов помолчал, собираясь с мыслями. Лицо его затвердело, обретая черты жесткого дельца.

— Мы предлагаем сделку, Григорий Пантелеич. Договор, которого не знала история нашего рода. И гонорар, которого не постыдился бы монарх.

Сделка с Юсуповыми — это хождение по минному полю. Я коротко кивнул.

Княгиня медленно, с театральной грацией раскрыла веер, отсекая наш угол от любопытных глаз зала. Лицо ее оставалось безупречной фарфоровой маской светской любезности.

Я не экзорцист. Я не умею договариваться с фатумом. Моя епархия — материя, а не дух. Если они ищут чудотворца, боюсь, они ошиблись дверью.

Между супругами проскочила искра — быстрый, почти телепатический обмен данными, доступный лишь парам с полувековым стажем. Кажется мой скептический вид они восприняли и поняли главное: давить на жалость — все равно что пытаться разжалобить паровой пресс. Слезами этот сплав не взять.

Нужен был другой ключ. И старый лис Юсупов подобрал его за долю секунды.

Николай Борисович чуть тронул губы улыбкой — и в этом мимическом жесте вдруг проступил тот самый хищник, что сколотил состояние рода, лавируя между четырьмя императорами. Он перехватил инициативу, на ходу меняя тактику боя.

— Мастер, — голос князя изменился. Со мной говорил меценат, привыкший покупать лучшее, не спрашивая цены. — Давайте поговорим о том, что вам ближе. О ремесле. И о вечности.

Он перенес вес на трость, разглядывая меня с интересом коллекционера, наткнувшегося на редкий самородок.

— Мы богаты, Григорий Пантелеич. Неприлично, вызывающе богаты. Наши доходы превышают фантазию казначеев, наши земли обширнее иных европейских государств. Но золото… это пыль. Оно течет сквозь пальцы, его растаскивают управляющие. У металла нет памяти. Он безлик.

Юсупов выдержал паузу, давая мне время оценить масштаб преамбулы. Вокруг кружились пары, оркестр наяривал мелодию, но мы стояли в вакуумном коконе тишины.

— Мы хотим оставить след в истории. Нечто, что переживет нас, наших детей и правнуков. Артефакт, который заставит потомков через двести лет замирать и шептать: «Это сделали Юсуповы».

Он мотнул головой в сторону императрицы.

— Ваше Древо для императрицы — шедевр. Безупречная работа. Но это… камерная вещь. Игрушка для будуара, утешение для скорбящей вдовы. Мы же хотим масштаба. Грандиозности.

Князь подался вперед, и в его выцветших глазах зажегся фанатичный огонь.

— Мы предлагаем вам заказ, мастер. Прожект, на который не решился бы ни один монарх Европы. Мы снимаем любые ограничения. Сюжет, материалы, сроки — все на ваше усмотрение.

— Что именно вы хотите? — вырвалось у меня. Профессиональный зуд уже начал вытеснять осторожность. Это было сильнее здравого смысла.

— Чего хотим мы — вторично, — отмахнулся князь небрежным жестом руки, унизанной тяжелыми перстнями. — Важно, чего хотите вы. О чем вы мечтаете, глядя в потолок перед сном? Какую идею вы носите в чертогах разума, боясь воплотить, потому что она слишком дерзкая, слишком дорогая, технически невозможная?

Он развел руками, словно распахивая ворота в пещеру Али-Бабы.

— Сделайте нам… скажем, Изумрудную комнату, но механическую, живую. Или зимний сад из самоцветов в натуральную величину, где птицы поют, а цветы раскрываются от взгляда. Механический театр, разыгрывающий сотворение мира. Что угодно. Любая ваша фантазия. Любой каприз.

Княгиня вступила в разговор, добавляя веса словам мужа. Ее голос был мягким и обволакивающим.

— Казна открыта, мастер. Золото, алмазы, редчайшие минералы — мы достанем все. Нужны станки из Лондона? Выпишем. Мастера из Флоренции? Привезем. Мы оплатим не глядя. Нам нужен результат, который затмит все созданное ранее.

Предложение висело в воздухе сладким ароматом абсолютной власти. Искушение, перед которым спасовал бы и святой, не то что старый грешник с амбициями. Карт-бланш. Неограниченный ресурс. Возможность вытащить из головы самые безумные чертежи, на которые в моем времени не хватило бы бюджета даже у транснациональной корпорации. «Древо» для императрицы было пропуском в высшую лигу. Здесь же мне предлагали место в пантеоне.

В голове уже закрутились шестеренки. Огромные часы-планетарий? Мелко. Андроиды? Было. Сад… Кибернетический эдем из камня и металла. С водопадами из горного хрусталя, с циркуляцией эфирных масел, с ветром, колышущим изумрудную листву…

Но я был слишком стар и слишком опытен, чтобы верить в бескорыстие олигархов. Я читал мелкий шрифт, который не был написан на бумаге, висел в воздухе между нами.

«Возьми заказ — и ты возьмешь наши проблемы. Ты станешь активом семьи. Ты войдешь в наш дом как доверенное лицо, как архитектор нашей славы. А семья своих спасает. И когда мы попросим тебя о другом — о главном, о сыне — ты не сможешь отказать. У тебя не будет морального права».

Это была золотая, инкрустированная бриллиантами клетка, с лучшим в мире видом из окна, но клетка. Они покупали меня. Причем, не деньгами — это было бы пошло для Юсуповых. Они покупали меня моим же тщеславием. Моим «я могу». Они знали, что ювелир во мне задушит осторожного обывателя. Приняв этот дар, я автоматически принимаю и иной заказ — связанный с «родовым проклятием».

Князь смотрел на меня выжидающе. Он видел, как расширились мои зрачки. Он знал, что крючок проглочен вместе с наживкой.

— Ну так что, мастер? — спросил он тихо. — Вы готовы к работе такого масштаба? Или ваш гений ограничивается безделушками для туалетных столиков? Способны ли вы сконструировать вечность? Разумеется, вместе с изначальным нашим вопросом о сыне…

Я посмотрел на этих старых, напуганных, но могущественных людей, которые пытались купить у меня свое будущее в обмен на мое искусство.

Что им ответить?