Ювелиръ. 1810

Глава 8

Утро после бала мою кровать вновь осадил один уже заметно отожравшийся, а другое слово здесь не применимо, кот. Мою левую ногу, словно стратегически важную высоту, оккупировал Доходяга. Развалившись черной пушистой кляксой поперек одеяла, кот спал с наглостью царя, уверенного в незыблемости своей власти. Попытка деликатно освободиться встретила недовольное ворчание и лениво выпущенные когти, тут же впившиеся в ткань. Он даже позволил себе приоткрыть один глаз, озарив меня то ли дьявольской желтизной зрачков, то ли малахитовой зеленоватостью. Странный кот, еще и наглый. Пришлось постараться не разбудить Его Котейшество.

Спустя некоторое время я все же поднялся. Голова — на удивление ясная: сказывалась привычка не злоупотреблять хмельным, даже когда тебя чествуют как героя. А вот мышцы ныли. Напряжение вчерашнего вечера вытянуло из меня все силы.

Едва я спустился к завтраку, Анисья, сияющая, как начищенный самовар, сунула мне в руку записку.

— Прошка принес, Григорий Пантелеич. От Ивана Петровича. Сказал, дело срочное, жизни и смерти. Сам он весь в масле, глаза шалые, даже чаю не попил.

Я развернул мятый, испачканный графитом листок. Почерк Кулибина скакал, словно пьяный казак; буквы плясали от нетерпения: «Приезжай немедля. Зверь готов. Жду в мастерской».

Кофе выпит залпом, обжигая горло. Трость с саламандрой заняла привычное место в руке.

— Иван! — крикнул я, выходя на крыльцо. — Экипаж! В «Саламандру»!

Через полчаса мы въезжали во двор на Невском. У кулибинской мастерской царил хаос. Двери распахнуты настежь, изнутри валит сизый, удушливый дым, пахнущий паленым маслом, перегретым металлом и спиртом. Посреди двора, размахивая огромным гаечным ключом, метался Кулибин.

Старик преобразился. Куда делся сгорбленный пенсионер? Передо мной был демон механики. Седые волосы дыбом, лицо перемазано сажей так, что видны только белок глаз и зубы в широкой улыбке. Камзол расстегнут, рукава закатаны, на шее — грязная тряпка вместо платка. Но главное — глаза. В них горел безумный, святой огонь, отличающий гения от сумасшедшего. Он помолодел лет на двадцать. Он победил.

Завидев меня, он бросил ключ в снег и кинулся навстречу, вытирая руки о штаны.

— Приехал! — заорал он, хватая меня за плечи, забыв о субординации и приличиях. — Гляди, Григорий! Гляди на красавицу! Она дышит!

Я перевел взгляд на то, что стояло у ворот сарая, и невольно присвистнул. Передо мной стоял настоящий монстр. Медный зверь, вырвавшийся из ночных кошмаров будущего. Кузов, выколоченный вручную из толстых листов меди, сиял на солнце, как драгоценность, несмотря на пятна масла. Тысячи медных заклепок вдоль «хребта» машины создавали ощущение брони — эдакий сухопутный броненосец. Длинный, хищный капот скрывал под собой двигатель, а сзади кузов плавно сходил на нет, напоминая каплю ртути. Это дизайн, что я набросал второпях, но воплощенный в металле с грубой, первобытной мощью русского мастера, он был даже симпатичнее «Bugatti Type 57SC Atlantic».

— Ну как? — Кулибин плясал вокруг машины, поглаживая теплый металл, как круп любимой лошади. — Похоже на твою картинку?

— Похоже, Иван Петрович. Даже слишком. Ты превзошел сам себя.

Я подошел ближе. От машины веяло жаром, как от натопленной печи. Металл тихонько потрескивал, остывая. Видимо, уже пробовал заводить.

— Открывай капот, — скомандовал я, раздираемый любопытством. — Показывай нутро. А то с виду орел, а внутри, небось, все та же курица, что и два месяца назад?

Кулибин с гордостью, рывком откинул тяжелую медную крышку.

— Обижаешь, мастер! Какая курица? Тут теперь бычье сердце! Смотри сюда.

Он ткнул пальцем в сложную систему трубок, опутывающих массивный бронзовый цилиндр.

— Помнишь, ты писал про воду? Что клинит от жара? Сделал! Водяная рубаха, как ты и сказывал! Двойные стенки, все пропаяно серебром, нигде не свистит.

Он указал на массивный медный бак, закрепленный выше уровня мотора, у самой переборки кабины.

— Сама водица бегает, без всяких насосов! Горячая — вверх, в «бак», как ты его обозвал. Там остывает, тяжелеет — и вниз, обратно к цилиндру. Термосифон энтот, как ты именуешь — и где только названия берешь⁈ А спереди, глянь, змеевик навил из трубки! Ветерком обдувает, студит. Теперь хоть час гоняй — не заклинит!

— А манжеты? — я придирчиво осмотрел стыки, ища потеки масла. — Опять кожей вонять будем на всю округу?

— Выкинул кожу! — отмахнулся он с презрением. — Горела, смердела, сил нет, и сжатие не держала. Кольца чугунные выточил!

Он подошел к столу и показал запасное тонкое, черное, упругое кольцо.

— Видишь? С прорезью. Они пружинят, к стенкам цилиндра жмутся сами. Держат давление мертво! А чтоб скользило и не драло, я в спирт масла клещевинного добавил. Аптекарь божился, что оно жара не боится и пленку держит. И правда — работает, как по маслу!

Я кивнул. Касторовое масло. Старый добрый рецепт авиамоделистов моего детства. Старик додумался до этого сам, методом тыка и гениальной интуиции. Я конечно в общих чертах ему описал, но он-то… он как тонко все уловил. Кулибин, чтоб его…

— А искра? — спросил я, разглядывая странную конструкцию сбоку от цилиндра, опутанную проводами в шелковой оплетке. — Опять через раз бить будет?

— Э, нет! — Кулибин хитро прищурился, и морщинки разбежались от его глаз лучиками. — Тут я, брат, перехитрил природу. Лейденскую банку приладил!

Он показал на стеклянную банку, оклеенную «оловянной фольгой», спрятанную в деревянный ящик, залитый смолой для изоляции. Конденсатор.

— Накапливает заряд, а потом — бац! Искра теперь жирная, синяя, слона свалит! А изолятор… — он виновато покосился на меня, теребя пуговицу. — Ты уж не обессудь, Григорий. Из фарфора сделал. От чашки твоей, той, что с розочками, ручку отколол. Уж больно фарфор там знатный, тонкий, крепкий, лучше всякой слюды держит.

Я только вздохнул. Чашку было жалко — это не моя, а Варвары, но ради прогресса… Все же нужно будет ей подарить что-то взамен, пока не узнала куда пропажа делась.

— Ладно, Бог с ней, с чашкой. Глушитель где? Или будем пугать народ грохотом, как иерихонская труба?

— Вон он, под брюхом! — Кулибин указал на ржавую, закопченную бочку, приваренную к выхлопной трубе. — Набил ее стружкой железной, перегородки поставил. Газы там путаются, остывают, силу теряют, все как ты писал. Рык глушит, теперь не как из пушки палит, а утробно так урчит. Как сытый лев.

Я обошел машину кругом. Ну точно зверь, готовый к прыжку. Грубый, неотесанный, собранный молотком и зубилом, но зато — зверь. В нем чувствовалась мощь, которую невозможно удержать в четырех стенах.

Я посмотрел на Кулибина. Он стоял, опершись рукой на теплое крыло, и светился. Он исполнил свою мечту. Он создал то, чего не было в этом мире.

— Ну что, Иван Петрович, — сказал я, глядя ему в глаза. — Кажется, ты сотворил невозможное. Но поедет ли оно?

— Поедет? — Кулибин захохотал, запрокинув голову, и эхо его смеха отразилось от стен сарая, распугивая голубей. — Да она не поедет! Она полетит! Садись!

Он широким жестом распахнул передо мной маленькую, овальную дверцу. Я посмотрел на кожаное сиденье, на рычаги, руль. В груди шевельнулось забытое чувство — смесь мальчишеского страха и восторга первооткрывателя — еще никто не делал подобного. Я знал, что это авантюра.

Узкое сиденье, обтянутое грубой, пахнущей дегтем кожей, приняло мое тело без особого комфорта. Теснота. Не жалует Кулибин комфорт, надо будет все же исправить это. Вместо приборной панели зияла пустота: из пола торчал массивный медный рычаг, рядом дрожала стрелка манометра, скрученного, похоже, с парового котла, да темнела педаль-лопата неприличной ширины.

Кулибин гарцевал на месте, узловатые пальцы отбивали чечетку на полированном буковом ободе — единственном изящном элементе в этом царстве брутального металла.

— Смотри сюда, Григорий! — старика распирало от желания рассказать про творение всей его жизни. Он ткнул пальцем в переплетение кожаных ремней под сиденьем. — Помнишь, ты в записке черканул: «Сцепление нужно, иначе порвем валы»? Я голову сломал, пока придумал, как твою науку к моему железу приладить.

Система и правда выглядела хитро. Широкий ремень, связывающий вал двигателя с ведущей осью, висел с заметной слабиной. Рядом, на кронштейне, затаился тяжелый ролик на мощной пружине.

— Как с места рвать будем, Иван Петрович? — сомнения все еще грызли меня. — Опять с домкрата прыгать? Разнесем же все рывком. Ось лопнет, пассажиры вылетят.

Кулибин обиженно фыркнул, дернув седым усом.

— Обижаешь, мастер! Я ж твои слова наизусть выучил. Вон, гляди — натяжной ролик. Педаль под правой ногой. Нажал — ролик уперся в ремень, натянул его, вал сцепился с осью, и колеса пошли. Плавно, как по маслу. Отпустил — ремень провис, вал гуляет вхолостую. Машина стоит, хоть мотор и ревет. Сцепление! Самое настоящее!

Он сиял торжеством ученика, превзошедшего учителя.

— Ты писал металлическу систему какую-то, здесь точно не смог придумать ничего путного. Кожа надежнее. Пропитал воском с канифолью, чтоб не буксовала. Хватает мертво!

Пришлось кивнуть с уважением. Гениально в своей простоте. Он взял идею и адаптировал её к реальности кустарной мастерской. Никакой сложной гидравлики —механика, физика трения и натяжения. Решение, которое будет работать.

— А колеса? — набалдашник моей трости указал на массивные обода, выглядывающие из-под медных крыльев. Я заметил. Что они изменились с прошлого раза.

Лицо Кулибина расплылось в довольной улыбке. Он с любовью похлопал по толстому черному слою, обхватывающему металл. Звук вышел глухим, плотным.

— Тут я потрудился на славу. По рецепту твоему: «Гуммиластик с серой варить». Я, грешным делом, думал — шутка. Вонь стояла — бр-р-р! Аптекарь, у которого я серный цвет брал, крестился, решил, что я порох варю. Три дня колдовал над котлом во дворе, соседи чуть квартального не вызвали! Зато теперь…

Он подошел и надавил пальцем на резину. Я свесился с двери, разглядывая его движение. Материал подался, но тут же упруго отыграл обратно.

— Не телега, а перинка! По камням пойдет — не шелохнется. Сбережет и кости наши, и железо. Я еще и корд туда вплавил, из пеньки, чтоб не рвалось. Сам додумал!

Первая в мире шина, рожденная не в лаборатории Гудьира, а в питерском дворе, в котле с серой. Старик оказался стихийным химиком, нащупывающим основы полимеров методом «тыка». И ведь улучшил идею с кордом, чертяка.

— Ну, довольно разговоров! — Кулибин перехватил мой взгляд. — Поехали! Пора будить зверя! Иван, отойди от греха!

Мой телохранитель, с суеверным ужасом пялившийся на машину, поспешно отступил, осеняя себя крестным знамением.

Удобнее устроившись на месте пассажира и вцепившись в медный поручень, я выдохнул. Воздух вокруг аж дрожал от предвкушения. Иван Петрович встал перед капотом, ухватившись за изогнутую рукоятку заводного вала. Морщины разгладились, лицо заострилось. Больше не гостеприимный хозяин — оператор сложного, смертельно опасного механизма.

— Внимание! — гаркнул он.

Рывок рукояти на себя. Резкий, сухой треск, похожий на пистолетный выстрел, сменился тяжелым, сиплым вздохом цилиндра. Мотор молчал.

— Еще! — скомандовал я, чувствуя, как пульс начинает частить.

Кулибин налег всем весом, упершись сапогом в бампер. Снова треск, скрежет металла, шипение всасываемого воздуха.

Бочка-глушитель харкнула густым клубом сизого дыма, насыщенным ароматом спирта и перегоревшего масла. Цилиндр содрогнулся, словно пробуждающийся зверь.

Чих!

Машина подпрыгнула на рессорах, лязгнув всем корпусом.

— Давай, родная! Не позорь! — прорычал старик, вкладываясь в следующее движение со всей силы.

Бах! Бах-бах!

Мотор ожил, зарычал. Серия мощных, глухих взрывов слилась в единый ритм.

Тук-тук-тук-тук!

Земля под колесами задрожала. Дым вырывался короткими, яростными очередями, окутывая нас плотным серым облаком. Звук, проходя через стружку в глушителе, терял резкость, превращаясь в солидное, басовитое урчание.

Кулибин, сияя, взлетел на водительское место. Руки вцепились в деревянный руль. Щелчок рычага — и вал внутри коробки отозвался довольным, сытым лязгом.

— Держись, мастер! — взревел он, перекрывая грохот мотора. — Полетели!

Широкая педаль ушла в пол. Инстинкт заставил вжаться в спинку сиденья в ожидании рывка или хруста шестерен, но «Зверь» удивил. Ремень натяжного ролика с тихим свистом вошел в зацепление, и машина плавно, словно лодка, отчаливающая от пристани, тронулась с места.

— Пошла! — заорал Кулибин, белея костяшками пальцев на руле. — Пошла, родимая!

Мы выкатились со двора. Иван, оставшийся у ворот, лишь перекрестил воздух, провожая барина взглядом, в котором читалась заупокойная молитва. Но стоило нам, набирая ход, свернуть на улицу, до него, похоже, дошло: это не прогулка, а полет в неизвестность на адской колеснице.

Оглядываясь назад я узрел чудо: невозмутимая скала по имени Иван сдвинулась с места. Телохранитель несся следом, размахивая ручищами, а из глотки вырывался утробный рев. Он честно пытался догнать «Зверя», спасти меня от безумного механика. Куда там. Мы уже летели.

Стоило колесам коснуться брусчатки Невского, реальность изменилась. Привычный городской шум в виде цокота копыт и криков разносчиков, сразу утонул в ритмичном, мощном рокоте.

Тук-тук-тук-тук!

Первым среагировал городовой на перекрестке. Рот раскрылся, провожая взглядом медное чудовище, катящееся без лошадиной тяги и изрыгающее дым. Гимназисты шарахнулись врассыпную. Дама в пышном капоре взвизгнула, прижимая к себе болонку так, словно спасала её от пасти дракона.

Хуже всего пришлось лошадям. Запряженные в пролетку битюги при виде нас всхрапнули, вздыбились и рванули в подворотню, увлекая за собой матерящегося извозчика.

— Дорогу! — орал Кулибин, давя на клаксон — медную грушу, сипевшую простуженным слоном — даже эту мелочь из моих заметок воплотил. — Посторо-ни-и-сь!

Скорость росла. Десять верст. Двадцать. Тридцать. В закрытой карете — легкая прогулка. Здесь, на открытом всем ветрам насесте, в метре от земли — полет на пушечном ядре. Ветер выбивал слезы. Медный капот вибрировал, отбрасывая солнечные зайчики, а за кормой тянулся сизый шлейф выхлопа. А ведь сейчас зима. А резина, что называется «летняя». Мне стало немного не по себе.

Кулибин пребывал в экстазе. Сбросив еще с десяток лет, старик сиял, седые волосы развевались, в глазах плясал детский восторг. Но мастерство водителя явно отставало от азарта. Машину водило: он дергал руль резко, как вожжи, забывая, что механика не терпит суеты.

— Легче! — рявкнул я, перехватывая обод. — Не дергай! Плавно!

Руки вспомнили всё сами. Тяжесть баранки, реакцию на поворот, вектор тяги. Я корректировал курс, удерживая болид на середине мостовой, пока Кулибин боролся с педалями. Тандем поневоле: он — кочегар, я — штурман.

Невский превратился в смазанную полосу. Лихие тройки оставались позади, словно припаркованные. Перекошенные лица кучеров, офицеры, хватающиеся за эфесы, поп на паперти Казанского, истово крестящий колесницу Антихриста — всё мелькало калейдоскопом.

— Эге-гей! — хохотал Кулибин, закладывая вираж. Крен, скрип рессор, но резина держала дорогу. Благо, снега на середине дороги не было, подтаял, да и температура была, как ни странно, плюсовой. Никакой тряски, никакого грохота железа о камень. Мы плыли над мостовой.

Резкий рывок руля вправо — и Кулибин направил нос машины на набережную. Канал мелькнул сбоку серой лентой.

— Куда⁈ — пальцы побелели, вцепившись в борт.

— К Юсуповым! — прокричал он, сверкая глазами. — Нечего дрыхнуть, просыпаться пора! Пусть князь глядит! Ты ж говорил, он ценит диковинки! Покажем товар лицом! Авось, заинтересуется.

Желтый фасад дворца пролетал мимо. В высоком окне второго этажа, задернутом портьерой, мелькнули два силуэта. Князь Николай Борисович и княгиня Татьяна Васильевна. Лица, прижатые к стеклу, напоминали маски абсолютного изумления. Кажется, князь даже выронил бокал. Или померещилось? Они видели как мимо их окон с ревом и запахом жженой касторки проносилось само Будущее.

Кулибин помахал им рукой, как добрым соседям по даче.

— Видал⁈ — орал он мне в ухо. — Видал их физиономии⁈ Вот это триумф, Гриша!

Триумф — это прекрасно, но впереди, с пугающей быстротой, вырастала стена. Приближался поворот.

Холод по спине прошел вовсе не от ветра.

Память лихорадочно перебирала чертежи. Мотор, сцепление, руль, колеса. Охлаждение, смазка, зажигание — обсудили всё.

А вот тормоза? Я не помнил, писал ли в записках об этом. Да и в мастерской этот вопрос казался второстепенным. Сейчас он стал единственным.

— Иван! — заорал я, перекрывая рев ветра, срываясь на визг. — Иван Петрович!

— А⁈ — ко мне повернулось счастливое, перемазанное копотью лицо.

— А как… как мы остановимся⁈

Меня встретил взгляд, полный искреннего недоумения. Словно я спросил про погоду на Марсе.

— Тормоза! — рявкнул я, тыча пальцем в пол. — У этой чертовщины есть тормоза⁈

Впереди уже видна брусчатка площади и полосатые будки часовых. Без торможения мы просто размажемся о ворота, снесем караул и отправимся на тот свет с громким заголовком в газетах.

Кулибин на секунду задумался, а потом расплылся в широчайшей, безумной улыбке.

— Тормоза? — переспросил он весело. — У такого зверя, брат Григорий, не должно быть вожжей! Он рожден для полета, а не для стоянки!

Внутри все оборвалось. Воображение нарисовало смятый о гранит медный нос, лопнувшие трубки с кипятком и наш полет через капот…

— Ты с ума сошел⁈ — выдохнул я. — Мы же разобьемся!

Насладившись моим ужасом, старик по-мальчишески подмигнул.

— Да шучу я, мастер! Ты ж сам писал: «Ленточный тормоз на заднюю ось. Кожаная лента, обжимающая барабан». Помнишь?

Кивок вышел судорожным. Писал. Слава богу, писал.

— Так я все сладил! — успокоил он. — Рычаг слева! Вон он, длинный такой!

Рядом с его сиденьем торчал массивный железный рычаг с деревянной ручкой.

— Сейчас проверим, как твоя наука работает! Держись крепче!

Мы влетели на площадь. Простор распахнулся, а прямо по курсу, у главного подъезда дворца, маячили фигуры гвардейцев.

— Тпру-у-у! — заорал Кулибин, как заправский ямщик, и всем телом налег на рычаг.

Пронзительный визг по влажной зимней брусчатке, заставил даже передернуться, будто колония мурашек от шеи к локтям пробежалась. Кожаная лента, вгрызаясь в стальные барабаны задних колес, задымила. Машину повело юзом. Колеса заблокировались, рисуя черные, жирные следы жженой резины.

Инерция швырнула нас вперед. Я уперся руками в переднюю панель, молясь всем богам, чтобы заклепки выдержали. Машину развернуло боком, но скорость падала. Рев мотора сменился натужным воем, переходящим в предсмертный хрип.

Остановка вышла жесткой — всего в десяти шагах от ступеней главного подъезда во дворец.

Воцарилась тишина. Я сидел, жадно глотая воздух, не в силах разжать пальцы, вцепившиеся в медь. Сердце колотилось где-то в горле. Живы. Стоим. И мы — в центре Империи.

Двигатель чихнул напоследок, выпустив облачко пара, и заглох.

Кулибин медленно отпустил рычаг. Рукав прошелся по лицу, размазывая сажу, и на меня уставились глаза, полные шального торжества.

— Ну, Григорий… — выдохнул он. — Вот это… осадили! Как вкопанная встала! А ты боялся.

— Я не боялся, Иван Петрович, — голос сорвался на хрип, колени предательски дрожали. — Я уже простился с жизнью. Что это было? Еще и шутки эти, «вожжей нет»…

— Дык, ну правда же не вожжи это! — старик с любовью похлопал по железке. — Это… как ты там в записке обозвал? «Тормоз». Чудное слово, не наше, видать, заморское. Тормозит, значит. Думал — блажь, а оно вон как… Спасло. Без твоего «тормоза» мы б сейчас в прихожей у Государя остановились.

Попытка улыбнуться превратилась в гримасу. Тормоз. Слово, брошенное мимоходом, отделило нас от государственной измены и братской могилы.

Щелчок дверного замка и я выбрался из этого красавца-монстра. Едва ноги, ставшие вдруг почему-то ватными, коснулись зыбкой брусчатки, массивные двери главного подъезда распахнулись. Грохот нашей остановки, видимо, достиг даже тронного зала.

На крыльцо высыпал караул. Гренадеры в высоких киверах, ощетинившись штыками, заняли оборону. Офицер с обнаженной шпагой выскочил вперед, готовый рубить врага, но вместо армии вторжения перед ним предстали мы: дымящаяся медная повозка, безумный старик, похожий на кочегара из ада, и я — молодой ювелир в помятом сюртуке, опирающийся на крыло, чтобы не упасть. Офицер остановился, рот приоткрылся. Устав не предусматривал инструкций на случай прибытия самобеглых колясок.

— Что здесь происходит⁈ — властный голос перекрыл шипение пара.

Гренадеры расступились. На верхней площадке возникла группа людей.

Впереди — Император Александр I. Зимний мундир, трость в руке — монарх явно собирался на утренний променад. Рядом, в амазонке темно-зеленого сукна, застыла Великая княжна Екатерина Павловна. Чуть позади — ее супруг, принц Георг, и свита адъютантов.

Процессия превратилась в соляные столпы.

Александр смотрел на нас. Ни гнева, ни страха — просто детское, незамутненное изумление. Он видел нечто, не укладывающееся в картину мира. Повозка без лошадей. Дым без пожара. Медь и сталь, что обрели самостоятельную жизнь.

Екатерина Павловна подалась вперед, рука судорожно сжала хлыст. В глазах, прикованных к хищному носу «Саламандры», горел восторг. Она видела мощь. Скорость. Силу, которую можно оседлать. Для нее эта машина была обещанием власти. Принц Георг только протирал лорнет, отказываясь верить оптике.

Мы стояли внизу, у подножия лестницы.

Кулибин, кряхтя, выбрался из кабины. Он отвесил поклон, ничуть не стесняясь своего вида.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он скрипучим басом. — Вот… обкатываем.

Я на автомате повторил поклон.

Александр медленно спустился на одну ступень. Глаз от машины он не отрывал.

— Что это, господа? — тихий вопрос услышали все.

Я выпрямился, опираясь на трость, и поправил сбившийся галстук. Взгляд Императора встретился с моим.

— Это, Ваше Величество… — начал было я, старательно подбирая слова.

Я видел как Император колебался. Его взгляд выдавал желание подойти, коснуться, проверить реальность на ощупь. Любопытство в нем боролось с этикетом, и, судя по блеску глаз, побеждало.

Слова стали лишними.

Друзья, если сюжет Вам нравится и у автора получается увлекать Вас этой историей, то автор был бы признателен, если Вы удовлетворите его музу, тыкнув значок ❤