Записки о путешествии принца Такаоки

澁澤 龍彦

高丘親王航海記

Перевела с японского Анна Слащева

Дизайн обложки Анны Стефкиной

© 1987 Ryuko Shibusawa

All rights reserved. Original japanese edition published by Bungeishunju Ltd., in 1987.

Russian translation rights arranged with Bungeishunju Ltd., through Bureau des Copyrights Franqais, Tokyo

© Слащева А, С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

Дюгонь

В двадцать седьмой день первой луны года Деревянного Петуха — шестого года Сяньтун по китайскому календарю и седьмого года Дзёган по японскому[1] — принц Такаока отправился из Гуанчжоу в Индию[2]. Было ему шестьдесят семь лет, если посчитать, как в Японии делается. Сопровождали принца японские монахи Антэн и Энкаку, которые еще в Китае прислуживали ему.

Наряду с Зяотяу (ныне Ханой, арабам известный как Лукин), который находился в наместничестве Аннам, устроенном в годы Тан, в Гуане процветала торговля с заморскими странами. Говорили, что еще со стародавних времен Хань, когда Гуанчжоу прозывался Паньюй, туда привозили носорожьи рога, слоновую кость, черепаховые панцири, жемчуга круглые и неправильной формы, нефрит, янтарь, алойное дерево, серебро, медь, борнейскую камфору — и все это в огромных количествах скупалось китайскими купцами и отправлялось в Центральную равнину. И сейчас, в годы Сяньтун, Гуанчжоу был полон жизни: по оба берега реки, наряду с кораблями арабов, торговавших от далекой Африки до Азии, стояли ряды индийских, цейлонских и персидских, а также прозванных «куньлуньскими» кораблей южных царств, на палубах которых суетились загорелые и обветренные полуголые корабельщики, с самыми разнообразными цветами кожи и глаз, и зрелище это чем-то напоминало рынок рабов. Еще оставалось примерно четыреста или четыреста пятьдесят лет до того, как в этих краях появятся Марко Поло и Одорико, но и тогда в Гуанчжоу можно было увидеть даже белых варваров-европейцев. Такое разнообразие людей разных рас делало порт Гуанчжоу крайне любопытным местом.

Согласно предварительному плану, принц со свитой должны были сесть на небольшой корабль, проследовать на юго-запад по маршруту, известному как «путь из Гуанчжоу по морю», высадиться в Цзяочжоу, столице протектората Аннам, и уже оттуда двигаться по пути, известному как «из Аннама в Индию». От Цзяочжоу в Индию вели два пути: первый предполагал собой переход через Аннамские горы (Чыонгшон) в сторону Бапнома (Сиам), второй пролегал на север, через горные юньнаньские местности Куньмин и Дали в царство Пью (Бирма). Пока еще не было решено, какой дорогой ехать. Принц наверняка знал и о том, что в Индию можно попасть морем: проплыть мимо побережья государств Тямпа (Вьетнам), Ченла (Камбоджа), Паньпань (центральная часть Малайского полуострова) и затем, сделав крюк у находившейся на небольшом полуострове страны Лоюэ (окрестности Сингапура), выйти через Малаккский пролив в Индийский океан. Но в действительности оба пути — и морской, и сухопутный — пролегали по неизведанным территориям, где подстерегали разные непредвиденные опасности, поэтому не стоило строить планы. И принцу со спутниками ничего не оставалось, кроме как сесть на корабль и, вверив себя попутному ветру, плыть на юг настолько далеко, насколько возможно…

Из-за близости к экватору снаружи холода не чувствовалось, несмотря на суровую пору первой луны. Ветер даже был теплым. Принц стоял у борта, выпрямившись во весь рост, и, держась руками за корабельную ограду, наблюдал за суетой в порту. Ему уже давно исполнилось шестьдесят, но он выглядел никак не старше пятидесяти пяти благодаря своей величественной осанке. Уже все было готово для того, чтобы по первому сигналу капитана корабль отправился в путь, но вдруг на причал выбежал мальчик. Он проскользнул между матросами, которые с криками грузили багаж на пристани, и скрылся в корабле. Принц и стоявший с ним рядом Антэн обменялись взглядами.

Антэн, который носил те же монашеские одеяния, что и принц, был лет сорока от роду. Крепкий мужчина с проницательным взглядом.

— Что за странный паренек вбежал сюда? Мы ведь вот-вот отчалим.

— Я схожу поглядеть.

Вскоре перед принцем предстал приведенный Антэном мальчик. На вид еще совсем дитя, не старше пятнадцати лет, с гладкими щеками и изящными, как у девушки, руками и ногами. Антэн, по виду которого нельзя было заподозрить, что он знал разные языки и переводил для принца, задал подростку несколько вопросов на местном наречии, и тот, всхлипывая, рассказал, что он раб, тайком сбежавший из хозяйского дома, и хотел бы, чтобы ему позволили спрятаться на судне от преследователей, потому что иначе его убьют. Пускай даже корабль отправится в какую-нибудь далекую заморскую страну, он ни капельки не пожалеет. Да если бы ему дали любую посильную работу, хотя бы вычерпывать воду из трюма, он был бы бесконечно благодарен. В этом состояла его горячая просьба.

Принц оглянулся на Антэна:

— Какая милая перепуганная пташка залетела к нам, не так ли? Не выгонять же его. Пусть едет с нами.

Антэн встревоженно ответил:

— А не будет ли он путаться под ногами? Но раз уж ваше высочество хочет, чтобы он нас сопровождал, ладно, пусть.

Затем в разговор вступил Эн каку:

— Нельзя проявлять немилосердие перед долгой дорогой в Индию. Может, такова воля Будды. Ваше высочество, пусть этот мальчик останется с нами!

И когда они втроем кое-как пришли к согласию, с кормы донесся голос капитана:

— Отдать швартовы! Право руля!..

И только когда корабль медленно начал отходить от берега, стоявшие на борту увидели на пристани троих мужчин, которые злобно смотрели в сторону моря и громко ругались. Мальчик, пребывавший на волосок от гибели, бросился к ногам принца, захлебываясь от рыданий. Тот взял его за руку и сказал:

— Отныне тебя будут звать Акимару. До недавнего времени у меня был слуга по имени Акимару из рода Хасэцукабэ, но он умер во время эпидемии в Чанъани. Ты станешь вторым Акимару и будешь мне служить.

Так свита принца во время его путешествия в Индию стала состоять из троих: Антэна, Энкаку и Акимару. О монахе Энкаку следует сказать, что он был младше Антэна на пять лет и знал толк в китайской даосской алхимии и науках о травах. Его энциклопедические познания были широки, совсем не в японском духе, и сам принц всегда признавал его превосходство.

Корабль вышел из Гуанчжоу, взяв курс на пролив между полуостровом Лэйчжоу и Хайнанем, и, подчиняясь капризам ветра, плыл то быстро, то медленно, словно древесный листик в океане. Временами, когда раскаленное Южное море стихало, а его воды блестели, как масло, рождалось неприятное сомнение: движется ли корабль или же стоит на месте. Но тут над поверхностью вод снова, нарушая покой, вздымались волны, да с такой силой, что возникала тревога, не сломают ли они мачты. Водная масса вела себя по-разному, будто в зависимости от времени. Казалось, что и ветер, и вода обладают таинственными свойствами и корабли плывут вопреки ожиданиям, нарушая законы физики. Каждый день, словно по расписанию, дул шквальный ветер, и все вокруг темнело и становилось серым, небо и вода казались бесконечными, и нельзя было разобрать, где верх, а где низ. Корабль точно переворачивался и плыл по пенящемуся небу. Принца глубоко поразили местные духи аякаси:

— Если мы доплывем до самого юга, то и небо и земля могут поменяться местами, что в Японии дело неслыханное. Нет, пока путь еще впереди, нельзя ничему удивляться. Ведь когда мы приблизимся к Индии, там может случиться много необычного, к чему надо быть готовыми. Не этого ли я жду? Смотрите-ка, желанная Индия уже рядом! Возрадуйтесь! Она скоро будет тут, на расстоянии вытянутой руки…

Ни к кому не обращаясь, стоя на носу корабля под брызгами воды, принц выпалил эти слова во тьму. Их подхватил ветер, и они упали на поверхность моря, будто обломки.

Так совпало, что, когда семи- или восьмилетний принц впервые услышал слово «Индия», его опьянило удовольствие, от которого тело словно немело. Индия. О ней каждую ночь рассказывала принцу не кто иная, как любимая наложница его отца, императора Хэйдзэя, Фудзивара-но Кусуко, и истории эти действовали что приворотное зелье.

Еще когда император Хэйдзэй звался наследным принцем Адэ, Кусуко вместе с дочерью особым указом сэндзи получили право служить при дворе наследного принца, и вскоре молодой наследник привязался к Кусуко. Когда он взошел на престал под именем императора Хэйдзэя, все постепенно осознали, насколько близок он был с этой, вообще-то замужней, дамой. Для Кусуко настала пора триумфа: в то время она постоянно навещала то императорский дворец, то усадьбу, и число ночей, проводимых ею с императором, все множилось и множилось. При дворе злословили о Кусуко, говорили, что она обольстила императора, но никакие скандалы не могли потревожить ее. Тридцатидвухлетний император Хэйдзэй находился в самом расцвете сил; а сколько лет на самом деле было Кусуко — никто не знал. Скорее всего, раз у нее имелась взрослая дочь, которую собирались выдать замуж за наследника, та была старше. Однако складывалось впечатление, что у нее нет возраста: мало того что она не старела, так еще подозрительно долго сохраняла блеск и очарование молодости. Вокруг только и судачили о том, что Кусуко, как и указывает ее имя[3], прекрасно разбиралась в китайских науках о лекарствах и любовных знаниях и что она принимала приготовленные по тайным рецептам пилюли, чтобы сохранить молодость.

Изначально «кусуко» называли придворных служанок, которые пробовали приготовленные блюда, проверяя, не отравлены ли они. То, что название перешло в разряд имен собственных, возможно, много говорит и о самой Кусуко. Кстати, старинный медицинский труд «Собрание подобных вещей» («Дайдоруй Сюхо») в ста свитках был создан в годы правления Хэйдзэя. В ту эпоху борьбы за власть знания о лекарствах и ядах оказались крайне важны. Поэтому слово «кусуко» было символичным для той эпохи.

Император Хэйдзэй очень любил своего сына, принца Такаоку, которому в то время исполнилось восемь, и при малейшей возможности они втроем с Кусуко отправлялись на увеселительные прогулки или устраивали пиршества во дворце и в усадьбе. Часто, втайне от матери, император брал принца с собой в отдаленную усадьбу Кусуко, где они задерживались на ночь. Кусуко не выказывала по отношению к ребенку излишней нежности, не баловала его, а наоборот, вела с ним себя честно, прямо и открыто, будто бы у них на двоих был какой-то секрет, и этим почти сразу же расположила к себе мальчика, и они стали друзьями. Время от времени, когда императору необходимо было проводить важные государственные церемонии и Кусуко оставалась одна, она охотно ложилась спать вместе с принцем. Тот засыпал, слушая ее рассказы, которые пробуждали в нем детские мечты.

— Мико[4], знаешь ли ты, что за страна находится за морем?

— Коре.

— Да, есть такая страна, Коре, а за ней?

— Китай.

— И такая страна есть, ее еще называют Сина. А за ней?

— Не знаю.

— Не знаешь? Далеко-далеко есть страна, которая называется Индия.

— Индия.

— Да, это страна, где родился Будда. В Индии, в полях и горах, живут такие птицы и звери, о которых мы ничего не знаем, а в садах растут необыкновенные травы. А в небе летают волшебные существа. Но не только. В Индии все совсем не так, как у нас. Когда здесь день, там ночь. Когда здесь лето, там зима. У нас верх — у них низ. У нас мужчины, а там, в Индии, — женщины. Реки там текут к истокам, а горы похожи на огромные ямы. Мико, можешь ли ты представить такой мир?..

Говоря это, Кусуко распустила свой шелковый воротник, обнажила грудь и приложила к ней руку принца. Некоторое время спустя это вошло в привычку. Потом на ее лице появлялась дразнящая улыбка, и она потихоньку дотрагивалась до бедер принца, обхватывала ладонью его маленькие яички и гладила их, будто округлые колокольчики. Испытывая необыкновенный восторг, захватывающий дух, принц молчал, словно отдавая себя на милость Кусуко. Но если бы вместо нее такое проделывала другая из многочисленных придворных дам, то брезгливый принц содрогнулся бы от отвращения и жестко оттолкнул бы ту. А Кусуко он не отталкивал, потому что в ее действиях, несмотря на всю рискованность, не было ни капли кокетства или нечистоты. И это нравилось принцу.

— Мико, когда ты вырастешь, то поплывешь в Индию на корабле. Мне это точно известно. Ведь я могу предвидеть будущее. Но к тому времени меня давно уже не будет на свете…

— Почему?

— Почему — пока не знаю, однако зеркало моей души, которое предвещает будущее, показывает, что смерть близка.

— Но, Кусуко, ты еще совсем молодая…

— Ты говоришь приятные вещи, мико. Вот только меня смерть не страшит. Ведь в трех мирах все проходят четыре рождения[5], а я устала быть человеком, потом, когда настанет пора переродиться, вылуплюсь из яйца…

— Из яйца?..

— Да, как птица или как змея. Интересно…

После этих слов Кусуко приподнялась, достала из небольшого шкафчика, мидзусидана, какой-то светящийся шарик и кинула его на улицу, в темный сад, будто заклиная:

— Лети, лети до Индии!

У принца, который наблюдал за загадочными действиями Кусуко, в глазах зажегся огонек любопытства:

— Что, что ты там бросила? Скажи!

Кусуко весело рассмеялась:

— Когда этот шарик долетит до Индии, пролежит там в лесу около пятидесяти лет и наполнится лунным светом, я вылуплюсь из него и стану птицей.

Но принц не успокоился:

— А что это было такое, светлое? Что ты бросила, Кусуко?

— Что-то. Может, яйцо, из которого еще не вылупилась Кусуко. А может, это кусудама — «шар Кусуко». Как ни называй, все равно не поймешь. В нашем мире, мико, есть и такие вещи.

И в памяти принца навек сохранился силуэт Кусуко, говорившей эти слова. Силуэт женщины под лунным светом на суноко, которая бросила в темный сад нечто небольшое и светлое. Но принц так и не понял, что именно, и с годами в его воспоминаниях этот предмет стал испускать все больше и больше таинственного света, пока не превратился в подобие отполированного драгоценного камня. В последнее время принцу даже начало казаться, что этого и не было вовсе, а память ошибается. Однако он все равно приходил к выводу, что все действительно так и случилось. Ведь если бы Кусуко ничего не бросала, то вряд ли бы он запомнил ее образ столь отчетливо.

Тогда ее слова показались принцу загадкой, но четыре года спустя, осенью пятого года Дайдо[6], случилась смута, причиной которой стала ссора между двумя императорами, уже отрекшимся Хэйдзэем и царствующим Сагой. Когда принц узнал о гибели Кусуко в водовороте событий, то он был поражен в самое сердце. Хэйдзэй в одном паланкине с Кусуко отправился на битву из своего дворца Сэнто в Наре по дороге Кавагути, но путь им преградили огромные войска императора Саги. Кусуко попрощалась с бывшим императором, который вернулся во дворец, и, остановившись в доме, находившемся по дороге в деревню Косэта уезда Соэками, приняла яд и умерла в одиночестве. Ее смерть была быстрой — и подходящей для такой специалистки по ядам, какой слыла Кусуко. Позже ученые выдвинули гипотезу, правда, неясно, насколько убедительную, что в качестве яда использовались заранее приготовленные сушеные корни алконита торикабуто.

Тем не менее до начала мятежа принц Такаока оставался наследником, пусть и императора Саги, хотя на следующий день после смерти Кусуко его лишили титула. Разумеется, император Хэйдзэй, по вине которого началась смута, вынужден был постричься в монахи. Но сам факт, что безвинный наследник оказался лишен титула и понижен в ранге[7] только потому, что он сын отрекшегося императора, вызывал жалость и сострадание простых людей. Однако принц, которому исполнилось одиннадцать, был совсем безразличен к такой потере: огромную пустоту в его душе оставило внезапное исчезновение Кусуко, как погасшей звезды, вместе с образом сладостной Индии.

С тех пор прошло еще десять лет, и, когда принцу перевалило за двадцать, он внезапно решил принять постриг и следовать учению Будды. Вряд ли можно отрицать, что на путь монашества его сподвигнул и образ Индии, о которой ему рассказывала Кусуко. По одной из теорий, разочарованный принц предался буддизму из-за потери титула и последовавшей опалы и политической изоляции — как в схожих условиях его племянник, Аривара-но Нарихира[8], погрузился в любовные связи, — но с ее помощью нельзя объяснить своеобразное понимание принцем буддизма, в котором он видел нечто теснейшим образом связанное с Индией, что пронзила его на всю жизнь.

Скорее всего, для принца буддизм стал воплощением экзотичности в первоначальном смысле этого слова. Ведь она, если передать точнее, есть реагирование на приходящее извне. Нет надобности говорить, что буддизм, с периода Асука бывший заморской религией, в девятом веке предстал окруженным блестящей аурой экзотичности; но для принца он не ограничивался лишь ею одной — экзотичной для него оставалась сама суть буддийского вероучения; буддизм был завернут в многочисленные обертки, которые наслаивались одна на другую, как слои у луковицы. А в центре этой конструкции пребывала Индия.

Просветленный Кукай[9], который уже полтора десятка лет как вернулся из Китая, в тринадцатом году Конин[10] построил в храме Тодайдзи здание Сингон-ин Кандзё-до. В то время принц стал его учеником. Ему исполнилось двадцать четыре года. Нет ничего удивительного, что принц сблизился с Кукаем, любителем Индии, проповедником мистической школы Сингон, популярной тогда. В Кандзё-до принц прошел двойной ритуал посвящения, получив звание наставника — адзяри, и стал одним из любимых учеников Кукая. И, когда тот преставился, принц был среди тех, кто вместе с пятью другими любимыми учениками нес во время похорон — на сорок девятый день после смерти — останки преподобного в мавзолей Оку-но-ин на горе Коя. И было ему тридцать шесть лет. Я опускаю многие подробности потому, что не стремлюсь написать биографию принца Такаоки; однако среди заслуживающих внимания моментов следует назвать починку статуи Будды в храме Тодайдзи. В пятый месяц второго года Сайко[11] голова статуи Будды отвалилась и упала на землю, и вместе с Фудзивара-но Ёсими[12] принц взял на себя роль восстановителя статуи Будды в Тодайдзи; починка статуи длилась семь лет. В третий месяц третьего года Дзёган[13] состоялась великолепная церемония повторного открытия Будды. Принцу тогда исполнилось шестьдесят два года.

Считается, что принц жил либо в храме Тодзи, либо в Ямасине или в Огурусу, что в Дайго на востоке; на западе он бывал в храме Сайходзи, что в Нисияме, а на севере — Конгоин, что в Хигаси-Маидзуру, в далекой провинции Танго. Потом Сайходзи стал храмом Риндзай, но до эпохи Камакура он принадлежал школе Сингон. Есть свидетельства, что принц был настоятелем большого храма Тёсодзи, в деревне Сакимура в Наре, недалеко от гробницы отца, императора Хэйдзэя, часто затворялся на горе Коя и посещал различные храмы школы Сингон в Минами-Ямато и Минами-Кавати.

Поскольку принц терпеть не мог житейскую суету и любил уединение, он получил уважительное прозвище «принц Дзуда»[14]. Дзуда — это аскетическая жизнь, которую ведет бродячий нищий монах.

Впрочем, трудно найти человека, у которого имелось бы больше прозвищ, чем у принца: кроме буддийского имени Синнё или Синнёхо, под которым он и известен поныне, а также собственного имени — Такаока, его звали и принц Дзэнси, принц-монах, принявший сан принц без ранга, побывавший в Китае Сан-но Мико, Икэбэ-но-сан-но Мия и даже удзукумари-тайси, наследник на корточках. Последнее, по всей видимости, намекает на нерешительность принца, который не знал, стоит ли ему уходить от мира. Но разве не поэтому принц Такаока смог на собственном примере продемонстрировать границы старинной японской экзотики?

Чтобы не упустить чего-то особенного, касающегося принца, надо упомянуть, что он, уже пожилой, будто специально дождался церемонии открытия новой статуи Будды, дабы сразу же подать прошение императору и получить позволение совершить паломничество по разным провинциям. «Больше четырех десятков лет назад я стал монахом; жизнь моя клонится к закату. Прошу позволить мне странствовать по горам и лесам разных земель, вести монашескую жизнь и молиться», — из текста прошения, приведенного в «Собрании важных документов храма Тодзи», становится ясна безысходность, которую чувствовал принц, желавший лишь странствовать по Японии до самой смерти. Согласно прошению, в паломничестве принца должны были сопровождать пятеро монахов-спутников, три послушника-сями, десять пажей, двое пажей низшего ранга; маршрут должен был пролегать по Санъиндо, Санъёдо, Нанкайдо и Сайкайдо[15]. Однако этот план так и не был претворен в жизнь. Вероятно, принц не мог удовлетвориться путешествием только по Японии, и тогда же, в третий месяц третьего года Дзёган, подал еще одно прошение, на этот раз о поездке в Китай.

В девятый день восьмой луны, когда не прошло и пяти месяцев со времени церемонии, принц уже сел в гавани Намба на корабль до Кюсю и направился в Корокан в Дадзайфу[16]. В один миг все решилось — он забыл о паломничестве по стране и теперь интересовался только Китаем. В седьмом месяце следующего, четвертого года Дзёган по приказу китайца-драгомана Чжан Юсиня[17] подготовили судно, и принц вместе со свитой, которая состояла из монахов и слуг общим числом в шестьдесят человек, сел на корабль и отправился в Китай. Среди этих шестидесяти был и монах Антэн, который потом сопровождал его в Индию.

Корабль некоторое время провел в ожидании попутного ветра у острова Тоотика-но-сима, самого дальнего в архипелаге Гото, а затем снова отправился в путь и, преодолев бурные воды Восточно-Китайского моря, в седьмой день девятого месяца прибыл в Яншань-Шань, что в Минчжоу (Нинбо). Один год и восемь месяцев заняли переход из Минчжоу в Эчжоу и получение процедуры разрешения на въезд в столицу, и в двадцать первый день пятой луны шестого года эры Дзёган[18] принцу дозволили приехать из Лояна в столицу Чанъань. Большая часть его спутников уже вернулась в Японию, поэтому людей в его свите осталось немного. В «Хрониках поездки принца Дзуда в Китай»[19] говорится, что, как только монах-студент Энсай[20] доложил императору И-цзуну о въезде принца в столицу, тот изъявил радость.

Удивительно, что, въехав в Чанъань в пятом месяце, принц сразу же начал при посредничестве Энсая улаживать необходимые для поездки в Индию формальности, и это заняло все лето и осень. Поэтому и кажется, что с самого начала целью путешествия принца была только Индия, а паломничество по Японии, поездка в Китай, в Лоян, в Чанъань, — лишь тактические ходы. Вряд ли принц захотел попасть туда, чтобы найти истину после многочисленных диспутов с выдающимися буддийскими монахами и в Лояне, и в Чанъане. Скорее он сразу же после въезда в столицу прямо, без обиняков, потребовал разрешить ему поехать в Индию.

Когда разрешение от императора было получено, принц в веселом расположении духа покинул Чанъань и в середине десятого месяца того же года кратчайшим путем добрался до Гуанчжоу. Историк Сугимото Наодзиро считает, что из Чанъаня принц направился на юг, прошел заставу Ланьгуан, пересек Чжуннань — один из пиков хребта Циньлин, вышел в долину реки Ханьшуй и, следуя по дороге из провинции Сянъян до области Даюй в Цяньчжоу или до Чэньчжоу, направился в Гуанчжоу. Расстояние между Чанъанем и Гуанчжоу составляет от четырех до пяти тысяч ли, и на лошадях принц со спутниками могли преодолеть его за два месяца. В свите принца, конечно, уже находились и Антэн, и Энкаку.

К счастью, когда они прибыли в Гуанчжоу, северо-восточный муссон уже прекратился, поэтому принц мог сразу, не ожидая попутного ветра, отправиться на юг. Был двадцать седьмой день первого месяца седьмого года Дзёган.

Когда корабль проходил между Лэйчжоу и Хайнанем, море внезапно почернело, стало клейким, как рисовые лепешки, и корабль попал в самый что ни на есть настоящий муссон. Целыми днями висел туман, сквозь дымку едва пробивались солнечные лучи, поэтому вокруг ничего не было видно. Вдобавок стало душно. Ночью на липкой поверхности воды поодиночке появлялись маленькие сияющие точки — ночесветки. В южных морях они встречались часто, но принц и свита отупели от скуки, поэтому часами смотрели на них ради развлечения.

Скука была настолько невыносимой, что принцу захотелось сесть на борт корабля и поиграть на флейте, которой он обзавелся в Чанъане. Флейта оказалась выше всяких похвал. Ее мелодии текли в сторону моря и растворялись в воздухе, словно дымок, — и тут на поверхности воды что-то вспучилось, а потом внезапно вынырнуло, будто откликнувшись на зов, непонятное живое существо с лысой, каку монаха, головой. Принц поначалу не обратил внимания, но сидевший рядом Антэн сразу же дал об этом знать капитану судна. Капитан посмотрел на море и сказал:

— А, это же дюгонь. Он часто тут плавает.

Умиравшие от скуки корабельщики вытащили бледно-розового дюгоня на палубу. Капитан преподнес ему бобовые пирожки с корицей и напоил саке, и тот с довольным видом задремал. Вскоре из его заднего прохода появились два пузыря, похожие на мыльные, но они не парили в воздухе, а исчезли, лопнув.

Животное очень понравилось Акимару, и он спросил у принца, нельзя ли оставить дюгоня на корабле, если он будет за ним ухаживать. Принц с улыбкой дал согласие, и вскоре дюгонь официально разделил кров и пищу с командой корабля.

Однажды Антэн втайне заметил, как сидевший на корабельной веревке Акимару с серьезным видом разговаривал с дюгонем, который хлопал плавниками, как рыба. Видимо, он хотел научить его говорить, но доносившиеся с паузами слова звучали так, будто кто-то жует:

— Собу… адзиэто-ни.

Антэн невольно расхохотался, затем спешно отвернулся и увидел случайно проходившего мимо Энкаку, который спросил:

— Это не китайский. Это варварские слова?

Антэн шепотом ответил:

— Ага. Я и сам недавно обратил внимание. Уж не язык ли это уманей?

— Уманей.

— Или народа лоло, который живет в глубине Юньнани. Кстати, лицо у Акимару такое же приплюснутое и круглое, как и у этих лоло.

Ко всеобщему удивлению, Акимару оказался терпеливым учителем, и его уроки возымели эффект — не прошло и десяти дней, как дюгонь начал издавать лепет, похожий хоть и на неправильную, но все-таки человеческую речь. Конечно, для всех, кроме Акимару, она звучала как варварская болтовня, но тем не менее важным оказалось то, что само животное заговорило. Принц радостно счел это благоприятным знаком.

Тогда же вдруг снова задул ветер, и корабль помчался по морю с огромной скоростью. Но это был не умеренный ветер — он дул и днем, и ночью без остановки, поэтому путники поняли, что положение серьезное: начинается буря. Длилась она целых десять дней. Путешественникам ничего не оставалось, как безучастно смотреть на то, как суденышко сносит все южнее и южнее. Должно быть, Цзяочжоу остался далеко позади. Но, к счастью, корабль не утонул, хотя все уже вознамерились закрыться в кабине и уповать, что появится хоть какой-нибудь берег вдали. Все члены команды, начиная с принца, страдали из-за морской болезни, за исключением Акимару и дюгоня, с которыми все было в порядке.

Наконец, после десяти дней, когда корабль уносило все дальше на юг, ветер стих, и сквозь облака проступило голубое небо. Впередсмотрящий на мачте закричал:

— Земля!

И в этот миг измученные путешественники будто ожили — все высыпали на палубу и увидели прямо по курсу остров, покрытый горами. Нет, то были не просто горы и не просто остров, а длинный, простирающийся вдоль берег, покрытый густыми зелеными деревьями, — невероятно огромная часть суши.

— Где это мы? Кажется, сильно южнее Цзяочжоу.

— Это точно не Цзяочжоу, а земля Сяньлинь в Жинани, которую с недавних времен называют Тямпа. Там живут юэйцы! Эх, вот куда нас занесло!..

— Тямпа… Это не там ли растет магнолия, которая упоминается в сутре Вималакирти? У нее такой сильный запах, что он приманивает птицу Гаруду. На санскрите его называют чампака.

— Ты, Энкаку, действительно хорошо знаешь священные книги. Наверное, в этих краях растут душистые золотые магнолии. Давайте посмотрим! Сколько же тут неизвестных тропических деревьев, как тесно они сплетены!.. Пора на землю.

Корабль, двигаясь в небольшой бухте, которая таилась среди мангровых зарослей, чуть не наскочил на рифы, но вскоре пристал к берегу. Когда и принц, и его спутники после долгого путешествия вдохнули запах плотно растущей зелени, все они почувствовали себя легче. Один за другим они сошли на берег. Дюгонь усердно шевелил плавниками, будто хотел пойти вместе с ними.

Среди густых растений пролегала тропинка, хранившая человеческие следы. Путники пошли по ней, продираясь сквозь папоротники и выступающие корни деревьев, пока не выбрались на небольшую полянку с сухой травой. И на ней расположились люди.

Четверо мужчин сидели кругом и, смеясь и разговаривая, что-то ели — вероятно, это были здешние юэйцы. Они отщипывали куски мяса и рыбы, при этом держа в руках керамические сосуды и время от времени вставляя соломинку в них, заостренный конец которой вставляли в ноздрю и втягивали так жидкость. Все вели себя одинаково. Принц, спрятавшийся в сухой траве, недоуменным шепотом произнес:

— Как странно. Энкаку, ты видел подобное?

— Такое вижу впервые, но мне рассказывали, что у юэйцев есть обычай пить через ноздри. Они собираются вместе, пускают по кругу чаши с водой или вином, и им это доставляет невыразимое удовольствие.

В это время принц случайно громко испортил воздух, и сидевшие с чашами люди обернулись, поднялись и, шумно произнося что-то на непонятном языке, направились в их сторону. Все не на шутку перепугались. Даже Антэн, который считал себя полиглотом, не знал местного наречия, поэтому не мог ничего сказать и стоял, остолбенев, вместе с Энкаку.

Однако мужчины, казалось, не видели ни принца, ни Антэна, ни корабельщиков. Они подозрительно смотрели только на самого молодого, Акимару. Вдруг один из них вышел вперед, схватил Акимару и побежал. Руки и ноги Акимару болтались, он отчаянно пытался вырваться, но против мужчины, который был примерно вдвое больше его, все это было бесполезным. Спутники Акимару не могли просто смотреть на его похищение, и Антэн бросился за ним вслед.

В юности Антэн имел буйный нрав и частенько участвовал в стычках, за которые его выгоняли из храма, да и силы ему было не занимать, поэтому он быстро догнал мужчину, несшего Акимару, и сбил его подсечкой. Мужчина пошатнулся и уронил Акимару на землю, но успел боднуть соперника головой в грудь, и Антэн упал на спину. Воспользовавшись заминкой, к Антэну сразу же подбежали товарищи, и струсившие мужчины скрылись. Никто не понимал, вернутся ли они или нет.

Всех произошедшее потрясло, и первым, кто подбежал к лежащему ничком на траве без сознания Акимару, оказался принц. Но тут он увидел то, что не должен был лицезреть. Одежда Акимару разорвалась от плеча до пояса, и из разреза виднелась небольшая, как у женщины, грудь.

Той ночью, когда все спутники принца легли спать в лесу, он, расположившись у костра вместе с Антэном и Энкаку, решил с ними посоветоваться.

— Да возможно ли такое, чтобы женщина путешествовала вместе с монахами? И поскольку мы узнали правду, то делать нечего — как ни жаль, с Акимару придется расстаться.

— Я с самого начала боялся, не доставит ли нам хлопот этот мальчишка. За Юньнанью на нашем пути в Индию лежат опасные и крутые горы. У женщины слабые ноги, и она туда ни за что не поднимется.

Принц выслушал их молча, а затем, когда оба высказались, слегка улыбнулся:

— Успокойтесь. Мужчина ли, женщина ли — не столь уж и важно. Вы видели, что Акимару сначала был мужского пола. Здесь превратился в женщину. Может, она снова станет юношей, когда мы доберемся до Индии. Не надо ехать туда, если мы не будем готовы к тем чудесам, которые нас ожидают. Раз уж Акимару смогла добраться с нами до этих мест, нет ничего плохого, если она продолжит путешествие.

Ни Антэн, ни Энкаку не поняли доводов принца. Однако его авторитет развеял их сомнения, и они даже устыдились, что волновались о таких глупостях.

Поначалу принца и его спутников не беспокоила жара, однако после ночи, проведенной в прохладном лесу, дневная температура показалась им чрезвычайно высокой. Такого зноя, который навевал тоску, они в Японии не знали. Утром путники вышли из леса, но ближе к полудню солнце стало палить настолько сильно, что невозможно было идти дальше без головного убора. Они нарвали осоки, сплели себе шляпы и двинулись в них дальше. Акимару сделала шляпу себе и дюгоню. Тому оказалось несладко, еще когда его вытащили из воды, а от жары дюгонь совсем ослабел. И хотя Акимару, не отставая, шла рядом и поддерживала его, после полудня силы дюгоня иссякли, и он умер. Перед смертью он повернулся к Акимару и сказал ей на человеческом языке:

— Мне было весело с вами. Я смог сказать это только перед смертью. Слова умрут со мной. Вот мой конец. Но магия дюгоня не исчезнет. Вскоре мы обязательно встретимся еще раз, в южных морях.

И, оставив после себя эти загадочные слова, дюгонь тихо закрыл глаза. В глубине леса три монаха вырыли яму, заботливо положили туда его тело и прочитали сутры перед его могилой. Принц вспомнил, что, когда впервые увидел дюгоня, играл на флейте, поэтому решил сыграть еще раз, в качестве заупокойной службы по мертвому морскому зверю. Высокая мелодия флейты журчала, как прозрачный источник в тропическом лесу.

Но тут навстречу монахам выпрыгнуло странное на вид существо.

— Да не шумите вы так! Ненавижу эту флейту! Только прилег немного вздремнуть, так вы меня разбудили ее ужасными трелями! Проклятье!

Оно прыгало, издавая жуткие, душераздирающие вопли. Но что это было за животное? Вытянутая морда похожа на трубу, пышный и покрытый длинной шерстью хвост как веер, а лапы растрепанные, будто на них были надеты соломенные гетры или меховые сапожки. Из заостренного рта часто-часто высовывался длинный язык. С каждым прыжком его длинный хвост подметал землю, словно края шаровар хакама, поднимая пыль.

Принц, аккуратно складывая флейту в парчовый футляр, удивленно спросил:

— Энкаку, ты наверняка знаешь, что это за странное создание?

Энкаку почесал в затылке:

— Нет, я ведать не ведаю, что это за зверь. В «Книге гор и морей»[21] такого вроде бы нет, поэтому остается признать, что перед нами невиданное ранее чудище. Но раз уж оно заговорило и умеет общаться по-человечески, то позвольте задать ему несколько вопросов, чтобы выяснить его происхождение.

Энкаку отошел на шаг и гневно оглядел зверя:

— Отвечай, чудище, как ты смеешь заявлять, что тебе не понравилась флейта, на которой играл сам принц? Это грубо! Да будет тебе известно, что рядом со мной — его высочество, третий сын его величества императора Хэйдзэя, принявший обеты монах, принц Синнё. Если у тебя есть имя, представься немедленно!

Существо спокойно ответило:

— Я — гигантский муравьед.

Энкаку вмиг побагровел:

— Не ври! А ну говори правду! В этих местах не водятся гигантские муравьеды. Их и быть тут не может!

Энкаку был готов наброситься на зверя, и принц не мог не вмешаться:

— Погоди, Энкаку, нельзя так злиться, ты весь багровый от злости. Ведь нет ничего особенного в том, что здесь водятся муравьеды.

Но Энкаку вспыльчиво ответил:

— Ваше высочество, как вы можете так спокойно говорить о вещах, в которых ничего не смыслите! В таком случае я смело возьму на себя грех анахронизма и заявлю, что так называемый муравьед будет открыт лишь шестьсот лет спустя, когда экспедиция Колумба впервые ступит на новый материк. Почему это животное прямо сейчас находится перед нами? Разве это не ошибка во времени и пространстве? Подумайте об этом, принц.

Муравьед вмешался в разговор:

— Нет, это не так. Как это глупо — считать, что мы существуем только благодаря каким-то Колумбам! Вот вы и попали впросак. Наш род появился на Земле раньше, чем человеческий. Разве есть закон, по которому там, где есть муравьи, не должны жить муравьеды? Разве ваши попытки ограничить наше существование лишь Новым Светом — не обычная человеческая самонадеянность?

Энкаку и бровью не повел:

— Тогда скажи, как и почему ты из Нового Света перебрался сюда? Если не ответишь, значит, твое существование — выдумка!

Муравьед не дрогнул:

— Если посмотреть, то наша родина — бассейн реки Амазонки, что в Новом Свете, — находится отсюда ровнехонько на противоположном крае земли.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы — антиподы муравьедов из Нового Света.

— Антиподы?

— На другом краю существуют животные, которые ходят вверх ногами и выглядят точь-в-точь как наши отражения в воде. Это антиподы. Бесполезно спрашивать, кто появился раньше, мы или они. Мы разрываем муравейники и едим муравьев, и в Новом Свете тоже много муравейников. Благодаря им мы, муравьеды, можем защитить наше право на жизнь, не так ли?

Принц перебил муравьеда и Энкаку:

— Довольно. Я тоже хочу кое-что сказать. По правде, в словах муравьеда что-то есть. Энкаку, не принимай это слишком близко к сердцу. Антиподы, значит? Но ради того, чтобы посмотреть на них, я и предпринял такое трудное путешествие в Индию, не так ли? И мало того, встреча с муравьедом — это благоприятный знак. Кстати, помнится, вы недавно говорили о муравейниках, но мне пока не довелось их увидеть. Покажите мне хоть один. А вдобавок я был бы благодарен, если бы вы показали нам, как едите муравьев.

К муравьеду вернулось хорошее расположение духа, он выступил вперед и повел за собой путников в глубь леса. Его длинное тело покачивалось. Акимару, которая любила животных, очень обрадовалась и сразу же пошла за ним.

Когда они одолели один ли, деревья расступились и вдали показался огромный конусообразный муравейник. Все так и онемели от удивления. Ведь и принц, и спутники видели такое удивительное строение впервые. Огромный, чудовищно вытянутый, как еловая шишка, муравейник будто вылез из поверхности земли и парил в воздухе на огромной, невообразимой высоте. По его внешнему виду нельзя было и подумать, что это труд насекомых, — муравейник выглядел настолько величественным, что казался остатком какой-то вымершей цивилизации.

Принц невольно заметил, что шероховатая поверхность муравейника почти на высоте роста человека, вставшего на цыпочки и вытянувшего руки, украшена круглым зеленым камнем размером с персик. Когда принц увидел камень, то больше не мог успокоиться — до того ему хотелось узнать, зачем он тут. Ничего не оставалось, как спросить у муравьеда. Зверь лапой уже проделал дыру в муравейнике, просунул туда свою длинную и узкую морду и начал вытягивать муравьев языком. На вопрос принца он ответил:

— Среди нашего муравьедного племени ходит легенда, что когда-то этот камень прилетел из заморской страны, ударился о муравейник, да так глубоко и впечатался в стену. Его никак не вытащить, сколько ни старайся. Говорят, это нефрит, и когда на него падает лунный свет, внутри видна маленькая птичка. Камень впитывает свет, а птичка внутри становится все больше и больше. И в тот день, когда она вырастет, разобьет каменную скорлупу и улетит, вместе с первым взмахом ее крыльев мы, антиподы, исчезнем насовсем с лица земли. Для вас это глупая сказка, но такова наша легенда.

Принц был глубоко взволнован, но на вид оставался спокойным. Он лишь повернулся к Энкаку, который знал календарь, и как ни в чем не бывало спросил:

— Когда будет следующее полнолуние?

— Лунный серп растет, поэтому через пару дней.

В ночь полнолуния принц, предварительно удостоверившись, что все его спутники заснули, тихонько ушел от них и, продираясь сквозь заросли, направился в глубь леса, пока не оказался перед муравейником. Луна восходила на небо, и величественно темнеющие в ее свете очертания муравейника казались еще таинственнее, чем днем.

Затаив дыхание, принц прождал с полчаса. Вот уже луна была в зените, осветив муравейник так, что стал различим вдавленный в него небольшой зеленый камень. Нет, не просто различим — камень внезапно начал испускать ослепительный свет, настолько яркий, что принц отвел глаза. Он подошел поближе. Внутри камня жила птичка. Она купалась в исходящем изнутри лунном свете, и было отчетливо видно, как вот-вот разобьет каменную скорлупу и выпорхнет оттуда.

И тут принцу внезапно пришла в голову идея. Она показалась ему безумной, и поначалу он даже не мог с ней смириться. Другими словами, ему подумалось, а что, если прежде, чем птичка разобьет скорлупу, он бросит этот камень в сторону Японии и повернет тем самым время вспять. Вдруг он таким образом вернется в прошлое? Вот насколько безумной была посетившая его мысль! Но, конечно, раз уж такое пришло ему на ум, в душе его до сих пор жило давнее воспоминание о женщине, которая бросила светящийся шарик в глубину темного сада, — образ Кусуко, возникший шесть десятков лет тому назад.

«Лети, лети до Индии!» — эти слова Кусуко зазвучали в ушах принца будто музыка.

Принц боролся с соблазном. Ему хотелось увидеть, как птичка выпорхнет из камня. Но при этом желал еще раз попробовать вернуть теплые моменты прошлого, пока птица оставалась в каменной скорлупе. Иными словами, в принце теплилась надежда, что если он бросит камень в сторону Японии, то, паче чаяния, сможет еще раз увидеться с милой ему Кусуко. Наконец соблазн победил, и принц, встав на цыпочки и вытянув руку, дотронулся до блестящего камня, который был вдавлен в шершавую поверхность муравейника чуть выше его роста. Что-то упало со стуком. В этот момент свет погас, и камень сделался обычным.

Принц расстроился и вернулся туда, где ночевали его спутники. Он решил, что будет держать тайну при себе и никому об этом не расскажет. Но потом, когда он случайно завел со своими спутниками разговор о муравьеде, и Антэн, и Энкаку, и Акимару выглядели так, будто совершенно не понимали, о чем идет речь, и принцу подумалось, что он снова околдован лисой. Видимо, никакой встречи с муравьедом и не было.