Златая цепь на дубе том

Глава последняя НЕДОПИСАННАЯ

Поскольку сейчас, в середине 2025 года, когда я пишу эти строки, этап российской истории, начавшийся в 1991 году, еще не завершился, подводить его итоги рано. Многие политические и общественные процессы продолжаются, и пока не ясно, как некоторые из них оценивать. Поэтому последняя глава книги не разделена на «Основное» и «Подробности», а излагает лишь общую последовательность и логику событий.

Суть минувших трех с половиной десятилетий может быть выражена в одной фразе. Российское государство вновь не смогло существовать в условиях свободы и вернулось в привычный формат — имперский.

«Прорабы Перестройки», верившие в то, что упразднение тоталитарного режима и восстановление института частной собственности будут гарантией демократического устройства, ошиблись. Ясно и то, что очередной зигзаг от прогресса к регрессу — не случайность, а закономерность. Пресловутая цепь натянулась и потащила страну в обратном направлении.

Августовская революция 1991 года, как в свое время Февральская революция 1917-го, превратила Российскую Федерацию (так стало называться новое государство), в одну из самых свободных стран планеты.

В правительство вошли люди передовых взглядов, по складу весьма похожие на плеяду деятелей Февраля. Они были твердо нацелены на демократические реформы, сознавали масштаб стоявших перед ними задач и не страшились неизбежных трудностей.

Им предстояло совершить подвиги Геракла: создать три ветви власти в стране, которая привыкла существовать лишь с одной — исполнительной; заменить социалистическую экономику капиталистической, а плановое хозяйство — свободным рынком; изменить социальную структуру общества, в котором появятся новые классы и группы, а какие-то из прежних исчезнут; модернизировать производство и наполнить пустые магазинные полки товарами, в первую очередь — продовольствием, потому что ситуация в сельском хозяйстве, где окончательно разваливались колхозы, сложилась катастрофическая.

У правительства «молодых реформаторов», как называли команду тридцати-с-чем-то-летних ельцинских министров по контрасту с позднесоветскими геронтократами, было только два инструмента: демократически настроенная пресса и поддержка населения, преисполнившегося надежд на лучшую жизнь. Но действовать следовало энергично, поскольку постреволюционная эйфория быстро иссякает под воздействием бытовых тягот и неизбежных хаотических процессов (в 1917 году ее хватило всего на полтора месяца).

На политическом уровне демократические преобразования выглядели впечатляюще. В извечно несвободной России появились сильный парламент и выборная местная власть, возник независимый суд, журналистика стала полноценной «четвертой властью». В высшей степени демократично Ельцин обошелся и с самой трудной проблемой все еще многонационального, разделенного на этнические регионы государства (расставшись с 14 союзными республиками, Россия сохранила в своем составе два с лишним десятка автономных образований). «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить», — объявил регионам глава Российской Федерации.

А затем все без исключения достижения демократии превратились для государства в проблемы.

Независимый от правительства суд не позволил сделать процесс над злодеяниями КПСС и даже над участниками путча 1991 года сведением политических счетов. Сторона защиты оказалась сильнее обвинения — и никакого «Нюрнберга» не получилось. Коммунисты остались важной и влиятельной силой, которая начала вновь увеличивать свое влияние, когда эйфория спала, земной рай не наступил и многие россияне стали ностальгировать по советскому социалистическому прошлому с его хоть как-то устроенной жизнью.

Парламент, который состоял из народных избранников, впитывавших эти настроения, вскоре перешел в открытую оппозицию к президенту и правительству. Осенью 1993 года дошло до вооруженных столкновений между двумя законными ветвями власти. Отряды сторонников парламента захватили здание столичной мэрии и попытались взять штурмом телецентр. Произошли уличные бои. Лояльные президенту войска окружили, обстреляли и вынудили к сдаче мятежных депутатов (которых независимый суд потом оправдал).

Исполнительная власть, вынужденная применить силу, чтобы избежать гражданской войны, сделала первый шаг к восстановлению монократии, проведя в декабре 1993 года референдум, по которому Россия фактически стала президентской республикой. Три года спустя, во время президентских выборов 1996 года, ельцинской команде демократов-реформаторов пришлось прибегнуть к совершенно недемократическому использованию административного ресурса, чтобы сохранить свою власть. Если применить терминологию «Индекса мировой демократии», во времена второго срока Ельцина российская политическая система являлась уже не full democracy, а flawed democracy[1].

Форсированное строительство капитализма, проводившееся в первой половине девяностых, тоже решило одни проблемы, но породило другие. Частное предпринимательство постепенно заработало, к 1996 году товарное изобилие более или менее возникло, но оно только вызывало раздражение у населения, обладавшего очень низкой покупательной способностью и не получавшего помощи от государства, тоже нищего — цены на нефть продолжали держаться на мизерном уровне, скатившись ниже 10 долларов за баррель. Утопический эксперимент «молодых реформаторов» по приватизации госпредприятий через «ваучеризацию», то есть выдаче каждому гражданину ваучера, который можно было превратить в акции, провалился. Все предприятия, имевшие шансы на рентабельность, достались ловким людям, как правило сращенным с местной властью. Еще скандальней были распределены самые прибыльные сегменты промышленности. В 1995 году в результате очень странной операции, так называемых «залоговых аукционов», государственные пакеты акций 12 стратегических предприятий добывающего сектора, основное богатство страны, были фактически бесплатно переданы частным компаниям — в обмен на поддержку Ельцина на предстоящих президентских выборах. В результате образовалась политическая система, в которой несколько крупных капиталистов превратились в олигархов и получили возможность не только продолжать дележ государственного имущества, но и активно влиять на решения высшей власти.

Поворот к «олигархической демократии» изменил и ситуацию со свободой слова. Ведущие СМИ, прежде всего телеканалы — самые мощные рычаги влияния на общественное мнение — тоже перешли в собственность или попали под управление олигархических групп и активно использовались ими в своих целях. Пресса сохраняла независимость от государства — но не от интересов ее владельцев.

Демократия в России снова не приживалась, причем не в условиях гражданской войны, а в мирное время, при никем не оспариваемой власти либерального правительства. Этот явно неслучайный процесс объяснялся как объективными, так и субъективными факторами.

К числу первых относился недостаточный «запрос на демократию», вызванный малочисленностью среднего класса. Все девяностые годы Россия оставалась страной очень бедных людей, сосредоточенных прежде всего на проблемах материального выживания. В конце концов ситуация бы выправилась, сработала бы пресловутая «пирамида Маслоу». В 2000-е годы, когда цена на нефть и газ снова пошла вверх и в России стал быстро подниматься уровень жизни, укрепившийся средний класс оценил бы выгоды демократической системы. В 2011–2012 годах такое движение и возникло, приняв вид «борьбы за честные выборы», но к тому времени было уже поздно. Российский поезд давно уже ехал по другой линии.

Роковая стрелка была переведена еще в 1994 году, когда правительство Ельцина приняло решение, ставшее точкой невозврата. И тут уже сработал фактор субъективный.

Заявленный в 1991 году курс на «свободную суверенизацию» автономий привел к тому, к чему и должен был привести. В разных регионах федерации начали развиваться центробежные движения. Одна из северокавказских республик, Чеченская, перестала платить налоги в федеральный бюджет и провозгласила независимость. Центральное правительство оказалось перед выбором — как решать эту проблему.

Существовало два способа.

Можно было мирно отпустить Чечню, что неминуемо вызвало бы цепную реакцию новых отделений. Многие регионы захотели бы последовать этому примеру — по почину местных властей, или от общего недовольства положением дел в стране. Россия начала бы усыхать и сокращаться. На огромной евразийской территории возникли бы новые страны, и каждая пошла бы своим путем. Где-то смогла бы сформироваться нормально работающая демократия, но где-то наверняка образовались бы диктаторские режимы, где-то произошли бы и внутренние конфликты, однако империя была бы демонтирована, «ордынская» основа государства разрушилась бы, и Россия вышла бы из заколдованного круга, «златая цепь» разорвалась бы.

Ельцин выбрал второй путь: удержать мятежный регион силой оружия. Причины, по которым либеральный президент совершил этот нелиберальный акт, оцениваются по-разному, однако все согласны с тем, что решение было принято лично президентом. Недавнее успешное подавление «парламентского мятежа» военными средствами создало у него иллюзию, что в чрезвычайных ситуациях «хирургический» способ разрешения конфликтов проще и эффективней, а конституция 1993 года давала главе государства возможность провести армейскую операцию собственным указом.

В декабре 1994 года российские войска вошли на территорию Чечни и попытались взять всю ее территорию под контроль.

«Проще и эффективней» не вышло. Началась долгая кровопролитная война: со стороны Москвы колониальная, со стороны чеченцев освободительная.

Но самым важным последствием выбора, сделанного в конце 1994 года, стала трансформация российского государства: ему пришлось пройти всё по той же цепи, звено за звеном. Этого требовала неумолимая причинно-следственная логика.

Для того, чтобы вести тяжелую войну, в которой более слабая сторона активно использовала методы терроризма, российскому правительству пришлось наращивать вооруженные силы и восстанавливать систему спецслужб — последние вскоре вновь стали важнейшим элементом государственной конструкции. Воюющему государству очень мешали и вечно создающая проблемы парламентская оппозиция, и критически настроенная пресса, и могущественные олигархи, каждый из которых вел свою собственную политику. Стареющий, нездоровый Ельцин стал подбирать себе преемника. Поколебавшись между несколькими кандидатами-либералами, он выбрал такого, какой, с его точки зрения, обладал достаточной силой характера, чтобы вывести страну из хаоса: главу Федеральной Службы Безопасности. То, что этот пост в 1999 году занимал человек по имени «Владимир Путин» — историческая случайность, но неслучаен был выбор «силовика» в качестве наследника. На исходе 1999 года, когда Борис Ельцин уходил в отставку, человек либеральных взглядов с ситуацией не справился бы — она зашла слишком далеко.

Политический инстинкт Ельцина не обманул. Новый правитель, проведенный через избирательную кампанию по методике, разработанной еще в 1996 году, то есть с использованием всей мощи административного ресурса, страну из хаоса вывел — но двигаясь не вперед, а назад, к традиционной государственной модели.

Четыре «ордынские» опоры были восстановлены одна за другой.

Всякая политическая «оттепель» в России начинается со свободы слова, а всякие «заморозки» — с ее ограничений. Путин сразу же, в 2000–2001 гг., установил контроль над телеканалами, отобрав главный инструмент влияния на общественное мнение у олигархов, и затем стал активно пользоваться этим средством в собственных интересах.

Одновременно Путин повел наступление и на самих олигархов, лишая их всех рычагов политического влияния. Миллиардеров 90-х сменила новая генерация сверхбогатых людей, которые целиком зависели от власти и не пытались вмешиваться в политику.

В 2003–2004 году на инициированном властью судебном процессе над руководителями нефтяной компании ЮКОС, пытавшимися заниматься политическим лоббированием, новый режим не только продемонстрировал крупному бизнесу, что бывает за непослушание, но выполнил еще одну необходимую задачу: дискредитировал и разгромил институт независимой судебной власти, которая совершенно несовместима с монократической системой. Отныне во всех важных для власти юридических разбирательствах суд будет выносить только те решения, которые спускаются сверху.

Депутатская независимость была упразднена через приручение конформистских партий, превратившихся в «ручную оппозицию», и недопущение к выборам партий непослушных. Сами выборы вскоре превратились в декорацию. И выдвижение кандидатов, и избирательные кампании, и голосование, и подсчет результатов велись под полным контролем исполнительной власти. Вслед за судебной ветвью увяла и законодательная.

На местном уровне тотальный контроль центра был установлен в 2004 году, когда после очередного резонансного теракта, нападения чеченских боевиков на школу в Беслане, Москва отменила выборы губернаторов. Теперь их назначал президент. Логическая связь с терактом была непонятна, но к этому времени неприятные парламентские запросы уже ушли в прошлое, а независимость сохраняли лишь нишевые СМИ, неспособные создать правительству проблемы.

«Чеченский вопрос» власть решила способом, опробованном еще при самодержавии. В XIX веке несколько национальных регионов, управлять которыми напрямую было слишком сложно, имели статус протекторатов — автономных монархий (Бухарское и Хивинское ханства). В таком же режиме стала существовать и Чечня. Управление ею Москва доверила своему ставленнику, который в обмен на лояльность получил возможность властвовать в республике без какого-либо вмешательства со стороны центра.

Таким образом в 2000-е годы были восстановлены сверхцентрализация власти и ее главенство над юридической системой. Две остававшиеся «опорные колонны» — возвеличивание правителя и государственной идеи — тоже возводились заново, но, поскольку эти процессы происходят на уровне массового сознания, они заняли больше времени.

Контроль над прессой и депутатами ограждал правителя от критики за ошибки, а провластные СМИ приписывали ему заслугу за все достижения: стабильность и рост уровня жизни (последний объяснялся резким увеличением цен на энергоносители в первое десятилетие нового века). Это поддерживало рейтинг Путина на высоком уровне. То положение, которое в конце концов занял глава государства в российском официальном пантеоне, лучше всего передает высказывание спикера парламента, сделанное с высокой трибуны в 2014 году: «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России». Такие лозунги не звучали и при императорах династии Романовых.

2014 год стал важной вехой в российской истории. К этому моменту все атрибуты имперского устройства были восстановлены, и произошел переход к этапу экспансии, обязательному для всякой империи.

Этому предшествовали события в Украине. В феврале народная революция свергла близкого к Путину президента Януковича. Новое украинское правительство заявило о курсе на интеграцию с Европой, что было воспринято в Москве как вызов. К этому времени там сложилась официально не провозглашенная, но последовательно проводимая в жизнь концепция России как «регионального лидера», в зоне влияния которого находится большинство бывших союзных республик. В 2008 году Россия даже применила вооруженную силу, когда Грузия стала вести политику, независимую от Москвы: в наказание у маленькой соседней страны отторгли часть территории. Запад отнесся к этому инциденту без особенной тревоги, проблем на международном уровне у Путина не возникло.

Таким же образом он теперь решил наказать Украину, которую привык считать квазигосударством, российским сателлитом. Была у агрессии 2014 года и еще одна, не менее важная цель. Опасаясь, что российская оппозиция, вдохновившись украинским примером, попробует устроить в Москве такую же революцию, диктатор решил ужесточить режим внутри страны.

Оба удара были нанесены одновременно.

24 февраля суд отправил в тюрьму первую группу политзаключенных, участников антиправительственной манифестации 6 мая 2012 года. Это стало первым шагом от авторитарного режима к тоталитарному. Градус репрессий против инакомыслящих с этого момента начал повышаться, а число политзаключенных увеличиваться.

Три дня спустя в украинском Крыму был высажен десант, и затем, в немыслимо короткий срок, в середине марта, под военным контролем был проведен «референдум» о присоединении полуострова к Российской Федерации.

Внешняя агрессия могла означать только одно: Путин решил стать пожизненным диктатором. Человек, который собирался бы в установленный конституцией срок уходить в отставку, не пошел бы на риск оказаться под судом за грубое нарушение международного права.

В апреле российские вооруженные подразделения вторглись в другой украинский регион — Донбасс, по преимуществу русскоязычный, инициировав там сепаратистский мятеж.

Когда-нибудь закулисная подоплека этих событий выяснится, но с небольшой исторической дистанции логика двухступенчатой операции Крым-Донбасс выглядит следующим образом. Путин создал очаг напряженности в Донбассе, чтобы потом «разменять» этот проблемный регион на признание Украиной утраты Крыма. Если так, план не сработал. В Донбассе развернулся долгий военный конфликт, то обострявшийся, то временно сдерживаемый непрочными перемириями. Противостояние тянулось год за годом.

В сентябре 2015 года Путин попытался точно таким же образом надавить уже не на Украину, а на поддерживающий ее Запад: отправил войска в помощь сирийскому диктатору Асаду, угрожая «вернуться» на Ближний Восток. Как и с «донбасским гамбитом» из этой затеи ничего не вышло. В конце концов, потратив много денег и погубив много людей, Россия была вынуждена из Сирии уйти, и промосковский режим пал.

Военные операции «на земле» дополнялись войной иного рода, диверсионно-идеологической. Российские спецслужбы стали вести активную деятельность по дестабилизации политической жизни в самых разных странах — примерно так, как это в свое время делал Советский Союз, поддерживая оппозиционные движения и выступления внутри «капиталистического лагеря». Только лозунги теперь стали совсем иными, нереволюционными.

В середине 2010-х годов наконец сформировалась идеология «путинизма» — последняя из обязательных «опор» восстановленной конструкции. В официальной терминологии для нее появилось особое обозначение, намеренно старообразное словосочетание «духовные скрепы». В «Большой российской энциклопедии» оно разъясняется как «нематериальные ценности, объединяющие народы России в единый державный общественный союз». А в пропагандистском фильме, снятом к 25-летию путинского правления, «национальный лидер» (общепринятое титулование Путина) говорит: «Каждый россиянин осознал, что он и есть государство». Это просто классическая формулировка одного из четырех непременных законов «ордынскости».

Современная российская идеология складывается из двух компонентов. Во-первых, из всегдашнего постулата о том, что главной ценностью России является государство, которое должно быть великим и которому каждый гражданин должен служить верой и правдой. Во-вторых, из букета ультраконсервативных лозунгов. Вторая составляющая представляет собой попытку использовать «мягкую силу» в противостоянии с коллективным Западом, который вплоть до последнего времени активно продвигал либеральную повестку, делающую упор на защиту прав беженцев и меньшинств, гендерную революцию, всякого рода diversity. Эти тенденции настраивали консервативную часть общества, в том числе в западных странах, против «левацких трендов». Демонстративная пропаганда «традиционных ценностей» — авторитета церкви, двухполой любви и крепкой семьи, неприязни к иммигрантам и возвеличивания «коренной нации» — по расчету кремлевских идеологов должна была превратить Москву в Мекку всемирного консерватизма. На международном уровне этот курс принял вид ориентации на самые недемократические режимы и на поддержку антилиберальных, ксенофобских партий, в которых Россия видела естественных союзников. Специальные структуры, созданные российскими спецслужбами, пытались оказать влияние на избирательные кампании в демократических странах, вели агитацию в соцсетях и так далее.

Собственно говоря, ничего нового в путинской идеологии нет. Используемые для внутреннего употребления «скрепы» (великий правитель, великая этика, великий русский народ) — это та же идейная триада «самодержавие-православие-народность», которую изобрели еще при Николае Первом. Неново и использование популистских идей в идейной борьбе с Западом, просто в постреволюционные времена это был набор ультралевых лозунгов, а теперь — ультраправых.

Проблема классического российского государства, однако, в том, что «мягкой силой» оно владеет неважно. Поэтому и на внутреннем, и на внешнем фронте успехи этой стратегии оказались скромны. Жители Российской Федерации, совсем как в позднесоветские времена, «терпят, но не верят». На мировом уровне из России оплота «традиционной морали» тоже не получилось — этому помешал переход украинского конфликта из формата «гибридной войны» в полномасштабное военное столкновение.

Если говорить о закономерных и субъективных факторах в исторических событиях, то нападение России на Украину в феврале 2022 года безусловно было «личным проектом» Владимира Путина. Стремление к экспансии для возрожденной империи было естественно и неизбежно, но форма открытой агрессии для Европы двадцать первого века выглядела явным анахронизмом.

Причины, подтолкнувшие диктатора к такому шагу, известны. Патовая ситуация в затянувшемся украинском конфликте и связанные с этим экономические трудности привели к тому, что рейтинг Путина стал ползти вниз и к началу 2022 года спустился до уровня восьмилетней давности. Тогда резко поднять уровень поддержки удалось за счет захвата Крыма — российское массовое сознание восприняло это как победу. На такой же эффект рассчитывал правитель и отдавая приказ о «специальной военной операции», целью которой теперь было уже не отторжение территорий, а смена власти в Киеве.

Всякий долго правящий диктатор, окруженный раболепием и огражденный от малейшей критики, проникается мегаломанией и самоуверенностью. Примерно такая же метаморфоза произошла с весьма прагматичным и хладнокровным Сталиным, когда он провел у власти столько же времени, сколько Путин, и достиг того же возраста. Охваченный мегаломанией, уверовавший в свою гениальность, семидесятилетний Сталин стал ввязываться в плохо продуманные конфликты вроде «Берлинского кризиса» или корейской войны. Субъективная причина была та же: отрыв правителя от реальности, преувеличенное представление о собственной мощи и недооценка сил противника.

Опять — уже в который раз в российской истории — у «государя» возникло искушение «маленькой победоносной войны» — и опять она получилась большой и трудной.

Эта ошибка могла бы стоить диктатору власти, если бы не ошибки, которые совершила и противоположная сторона. Западные лидеры, поддержавшие Украину, плохо понимали конструкцию государства, с которым вступили в борьбу. Ударами извне победить его невозможно. Это не удалось ни в 1812 году Наполеону, ни в 1941 году Гитлеру. Ресурсы прочности «ордынской» системы при внешнем давлении безграничны. Она начинает разрушаться только при внутреннем расколе, при революционной ситуации, как это произошло в 1905-м, в 1917-м и в конце 1980-х. Вместо того, чтобы поддерживать недовольство войной внутри России и вести борьбу с диктатурой Путина, Украина и Запад взяли курс на борьбу со всей Россией, что включило в сознании населения психологические механизмы «осажденного лагеря» и консолидации. После первоначального смятения и растерянности, пик которых пришелся на лето 2023 года, когда против Путина взбунтовались созданные им же наемнические формирования, система начала оправляться, а общественная температура стабилизировалась на градусе «нам эта война не нравится, но деваться некуда — надо довести ее до конца».

В 2025 году стала меняться и общая геополитическая ситуация на планете. Миропорядок, сложившийся после победы Запада в Холодной войне, строился на существовании одного главного центра решений — в Вашингтоне. Однако сочетание двух обстоятельств — объективного (появление новой «второй сверхдержавы», Китая) и субъективного (ставка новоизбранного президента Трампа на национальные американские интересы) — по-видимому, обозначают конец тридцатипятилетней эпохи и начало новой, контуры которой пока не вполне понятны.

Несомненно изменится и положение России, однако ее будущее предсказать легче, чем будущее мира в целом. «Златая цепь на дубе том» не оставляет свободы для маневра. Неясно, сколько времени продлится нынешний реакционный период, но ясно, чем он закончится — тем же, чем заканчивался всегда. Когда движение вправо зайдет слишком далеко, цепь натянется до предела, и Россия повернет в обратную сторону, к новой «оттепели».

Есть, правда, и вторая гипотетическая возможность: что пресловутая цепь от чрезмерного натяжения наконец лопнет и разлетится на звенья. В северной Евразии появится какое-то иное, конфедеративное государство, либо возникнет несколько новых независимых стран.

Тогда и можно будет дописать эту главу. Пока же — «продолжение следует».