Златая цепь на дубе том

Малозначительные монархи

По контрасту с Петром Великим его преемники в историческом смысле кажутся пигмеями. К тому же все они царствовали недолго.

Екатерина I (1725–1727) в управлении почти не участвовала, во всем полагаясь на своего фаворита Александра Меншикова.

Коронованный после нее подростком Петр II (1727–1730) повзрослеть не успел — умер пятнадцатилетним.

После него при неординарных обстоятельствах, о которых будет рассказано ниже, императрицей стала Анна Иоанновна (1730–1740), дочь забытого, никогда не правившего царя Ивана V. Много лет прозябавшая за границей в безвестности и бедности, она не выказывала ни способностей, ни интереса к ведению государственных дел. Ее нелепое царствование запомнилось потомкам только засилием чужестранцев (русской аристократии царица не доверяла) да скандалами.

Детей у императрицы не было, и трон достался ее внучатому племяннику младенцу Ивану VI (1740–1741), а регентшей стала его мать Анна Леопольдовна, очень молодая женщина, совершенно негодная к правлению. Она и не удержалась у власти, всего через год свергнутая дочерью Петра царевной Елизаветой.

Феномен переворотов

Правительственные перевороты, явление для страны отнюдь не новое, в семнадцатом веке происходили неоднократно (в 1605, 1606, 1610, 1682, 1689 гг.) — в моменты ослабления высшей власти. Иначе выглядят перевороты восемнадцатого века. Монархия окрепла, но зыбким было положение монархов. Объяснялось это их сомнительной легитимностью и, соответственно, дефицитом сакральности. Народ и близкие к престолу (и потому опасные для него) люди не испытывали священного трепета перед неочевидными, а то и странными наследниками и преемниками, а каждый новый успешный переворот усугублял ситуацию, демонстрируя, что подобный акт возможен и очень выгоден для инициаторов.

Екатерина I отнюдь не являлась законной наследницей Петра. Завещания, как уже говорилось, он не оставил, и по династической логике трон должен был бы достаться наследнику по прямой линии — десятилетнему внуку императора Петру Алексеевичу. Но самые влиятельные вельможи очень боялись, что при этом к власти придет окружение матери царевича, разведенной царицы Евдокии, и начнет сводить счеты с «птенцами гнезда Петрова». Поэтому произошел хоть и бескровный, но силовой захват власти: на заседание, где решалась судьба престола, ворвались гвардейские офицеры, сторонники вдовы, и не оставили правительству выбора.

После ранней смерти Петра II, в 1730 году, власть тоже сменилась нестандартным манером. Произошла попытка (выражаясь по-современному) конституционного переворота.

Члены правительства — оно называлось Верховным Тайным Советом — решили передать престол во всех отношениях удобной Анне Иоанновне, которая скромно жила в скромной Курляндии. Идея состояла в том, чтобы править самим — и на совершенно законном основании. Поэтому вельможи составили «пункты» — документ, фактически превращавший Россию в конституционную монархию. Пункты были такие:

— Отказ монархини от права самовластно объявлять войну и заключать мир;

— Отказ от права самовластно вводить подати;

— Отказ от права самовластно назначать кого-либо на высокие посты;

— Отказ от бессудной расправы над дворянами;

— Отказ от права пожалования поместьями;

— Отказ от контроля над государственными расходами.

Таким образом императрица превращалась в фигуру декоративную, а государство — в монархию британского типа.

Участники заговора верно угадали, что Анна предпочтет быть бесправной императрицей, чем оставаться бесправной герцогиней (в Курляндии она тоже ничем не распоряжалась). Радостно подписав «кондиции», будущая царица отправилась в Россию. И тут произошло нечто очень интересное. Россия не захотела отказываться от самодержавия. Россией в государственном смысле тогда было дворянство, служивый класс. И все они — вернее те, что находились в Москве, где должно было состояться коронование — объединились против «конституционалистов». Дворяне не хотели ограниченной монархии. Они отправили Анне петицию с множеством подписей «принять самодержавство», а «подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить», что царица с большим удовольствием и сделала. Таким образом подданные сами, добровольно отказались от уже полученных прав. Объяснение этого вроде бы странного общественного движения следует искать не в наследственной привычке к рабству, а в инстинкте самосохранения. Столичное дворянство, кадровый костяк государственного аппарата, понимало (или чувствовало), что из России никакой Британии получиться не может. Вместо одного центра управления возникла бы поликратия (русские использовали термин «многобоярщина»), что неминуемо привело бы к анархии, и «ордынское» государство развалилось бы — как в результате «семибоярщины» в начале семнадцатого века. Система управления, когда-то созданная Иваном III и недавно восстановленная Петром I, была несовместима с концепцией власти, ограниченной «кондициями».

Следующий переворот случился сразу после смерти императрицы Анны, которая оставила власть своему фавориту Бирону, завещав престол младенцу Иоанну Шестому. Всеми нелюбимый временщик, утратив поддержку сверху, не продержался и месяца. В ноябре 1740 года произошел уже не тихий, как раньше, а громкий переворот — правда, снова бескровный: гвардейцы ночью вытащили регента из кровати и арестовали.

Еще год спустя, точно так же — руками гвардейцев и без жертв — дочь Петра царевна Елизавета свергла новую регентшу Анну Леопольдовну. Маленького царя вместе с родителями отправили в заточение.

Впервые кровь пролилась в 1762 году, в очень похожей ситуации: Екатерина тоже заняла престол с помощью офицеров, взяв своего мужа-императора под стражу, но поскольку Петр III был не младенец, его убили.

Убили в 1764 году и подросшего Ивана Шестого, содержавшегося в Шлиссельбургской крепости. Это тоже была попытка переворота, только очень авантюрная и плохо подготовленная. Младший офицер петербургского гарнизона Василий Мирович почти в одиночку вздумал освободить и возвести на престол свергнутого царя, но лишь погубил и его, и себя.

Удачен был гвардейский переворот 1801 года, когда убили Павла I (об этом будет рассказано дальше).

А закончилась переворотная эпоха, как уже говорилось, в 1825 году — кровавым и бестолковым мятежом столичного гарнизона, так называемым «восстанием декабристов».

Таким образом за сто лет в России произошло пять успешных переворотов (1725, 1740, 1741, 1762, 1801) и три попытки переворота (1730, 1764, 1825).

Фавориты правительниц

Без фаворитов не обошлась ни одна из правительниц кроме замужней Анны Леопольдовны, но во всей этой длинной портретной галерее писаных красавцев значение для истории имеют лишь те люди, кто вмешивался в управление государством.

Первой из таких фигур был Александр Данилович Меншиков (1673–1729), петровский выдвиженец, который при бездеятельной Екатерине I из помощника монарха превратился в полновластного правителя. Любовником Екатерины он побывал в далеком прошлом, теперь она нашла себе сердечного друга помоложе, но всецело доверялась опыту и энергии Александра Даниловича. У кипучего и активного Меншикова личный интерес всегда был на первом месте, а ныне, без грозного Петра, временщик развернулся совсем уж беспардонно, никого не стесняясь и ни с кем не считаясь. Чрезмерная нахрапистость его и погубила. После смерти Екатерины, при царе-подростке Петре II, он повел себя еще наглее, и побудил всех недоброжелателей объединиться. Они настроили юного императора против правителя. Меншиков отправился в Сибирь, а победители потом долго и увлеченно делили огромные конфискованные богатства.

При императрице Анне возвысился приехавший вслед за ней из Курляндии Эрнст-Иоганн Бирон (1690–1772). Все тридцатые годы он пользовался огромным закулисным влиянием: сам не правил, но на все ключевые должности продвигал своих назначенцев. Кроме того он исполнял обязанности личного секретаря императрицы и контролировал все поступавшие к ней сведения, то есть освоил главный закон аппаратного манипулирования: «монополизировал информационные каналы». Анна узнавала лишь о том, что было выгодно Бирону, и лишь в нужном ему свете. Однако из ловких теневых инфлюэнсеров редко получаются хорошие правители, так что придя к власти после Анны, как уже было сказано, Бирон очень быстро пал и потом много лет провел в ссылке.

У Елизаветы Петровны был многолетний любовник (и, кажется, даже тайновенчанный муж) Алексей Разумовский (1709–1771), но он относился к категории фаворитов «негосударственных», вмешиваться в политику не пытался. Современники говорили, используя всем тогда понятные сравнения, что это не властная мадам Помпадур, а легкомысленная мадам Дюбарри. Однако в это время возник другой интересный феномен: женская клика, состоявшая из двух ближайших приятельниц императрицы — Мавры Шуваловой и Анны Воронцовой, которые были политически, верней назначенчески очень активны. (Этих дам сравнивали с английской герцогиней Марлборо). Они провели на высшие посты своих мужей. Инициативный Петр Шувалов занимался всем на свете (не всегда удачно), а изворотливый Михаил Воронцов — внешней политикой. Правили, так сказать, «фавориты фавориток».

Екатерина II славилась любвеобилием. Общее число ее пассий подсчитывают по-разному (не то 21, не то 23). При всем своем незаурядном уме императрица была, что называется, «по-женски неумна» — влюблялась в очень красивых и при этом, как правило, не очень толковых мужчин, причем (если они того желали) позволяла им участвовать в управлении.

Политическую важность из них имели трое: Григорий Орлов, Григорий Потемкин и Платон Зубов.

Первый, Орлов (1734–1783), был одним из главарей заговора, который привел Екатерину к власти, и неплохо себя проявлял в делах, требовавших решительности, но в большой государственной политике мало что смыслил и лишь создавал своей покровительнице проблемы.

Последний по времени, Зубов (1767–1822), в 25 лет президент Коллегии иностранных дел, глава артиллерийского ведомства, черноморского флота и прочая, был совсем ни на что не годен. Один из его ближайших соратников пишет, что Зубов «из всех сил мучит себя над бумагами, не имея ни беглого ума, ни пространных способностей».

Особняком в этом ряду стоит Потемкин (1739–1791), государственный деятель совершенно иного масштаба, сыгравший важную роль в черноморской экспансии, проведший военную реформу и в течение полутора десятилетий являвшийся самым влиятельным лицом империи. Правда, здесь несколько иная история. «Будуарным» фаворитом Потемкин пробыл недолго и впоследствии ограничивался тем, что контролировал (а иногда и сам обустраивал) интимную жизнь императрицы, то есть это скорее повторение сюжета с первой Екатериной и ее всесильным экс-любовником Меншиковым.

«Русские и немцы»

Российские историки и писатели «патриотического направления» с большим осуждением писали (и поныне пишут) о «немецком засилии», расценивая высокую пропорцию иноземцев в постпетровской элите, в особенности аннинских времен, как явление негативное и для национальной гордости обидное.

На самом деле Россия очень многим обязана иностранным офицерам, инженерам, ученым, медикам, педагогам и прочим специалистам, которых сначала приглашал и нанимал для проведения своих реформ Петр, а затем чужеземцы стали приезжать сами, потому что на них имелся высокий спрос и им хорошо платили. (Вплоть до 1730-х годов в армии, например, иностранцам сулили более высокое жалование, чем русским. Отменил эту несправедливость, между прочим, немец, фельдмаршал Миних).

Среди иноземцев, пробившихся на высокие посты, имелись люди всякие — и дельные, и вороватые, и (часто) совмещавшие оба эти качества. Но точно такими же были и вельможи русского происхождения.

Императрица Анна действительно неохотно пускала на важные должности представителей отечественной аристократии, но вызвано это было не любовью к иностранцам, а недоверием к среде, которая в 1730 году попыталась навязать новой царице «кондиции». К тому же Анна с большим (и оправданным) подозрением относилась к гвардейскому офицерству, состоявшему из русских дворян, и даже учредила лейб-гвардейский полк, Измайловский, куда брали офицерами в основном остзейцев. Измайловцы обычно и охраняли государыню. При этом русских людей незнатного происхождения царица без опаски возвышала. Одним из самых близких и доверенных ее помощников, например, был глава Тайной канцелярии Андрей Ушаков, внешней политикой руководил Алексей Бестужев-Рюмин, большим влиянием пользовался кабинет-министр Артемий Волынский. Последний пал жертвой придворной интриги, которую сам и затеял, пытаясь сыграть на противоречиях между Бироном и главой внешнеполитического ведомства Остерманом. Впоследствии эту «подковерную борьбу» изобразили как расправу зловещих немцев над истинно русским человеком.

Миф о «плохих немцах» зародился при Елизавете Петровне, которой надо было, во-первых, легитимизировать свой переворот, объяснив его патриотическими соображениями, а во-вторых, на кого-то свалить ответственность за бедственное положение страны (иностранцы в таких ситуациях всегда очень полезны). Поэтому в царствование Елизаветы людям с нерусскими фамилиями делать большую карьеру стало трудно.

Той же линии держалась и Екатерина II. Все время помня, что она сама по происхождению немка, царица даже в своей интимной жизни держала линию строго патриотическую: в длинном списке ее фаворитов нет ни одного немца, даже российского, не говоря уж об иностранцах. (Есть один поляк, Станислав Понятовский, будущий король Польши, но то была связь раннего, еще «допрестольного» периода).

Войны императрицы Анны

Страна была разорена и обескровлена петровскими войнами, затевать новые Петербург совершенно не собирался — денег не хватало даже на содержание армии и флота мирного времени. Как уже говорилось, от чересчур накладных каспийских завоеваний даже пришлось отказаться. Но в Европе идти на уступки и пятиться Россия не могла — это означало бы утратить только что обретенный статус великой державы.

Первая война постпетровской эпохи, Польская, была именно такой: имперской и «статусной».

В 1733 году умер давний союзник и почти сателлит король Август. Самая сильная держава континента Франция собралась посадить на престол своего ставленника, столь же давнего российского недоброжелателя Станислава Лещинского. Пришлось вмешиваться.

Большая русская армия вторглась в Польшу, добыла штыками трон приемлемому для Петербурга претенденту, из-за чего чуть не началась война с Францией (вооруженные столкновения даже и произошли). Российская империя свой престиж отстояла, сферу влияния сохранила.

Относительно легкая победа в Польше придала Петербургу уверенности в своих силах. Там решили, что пришло время взять реванш у Турции за Прутскую конфузию 1711 года, тем более что в польском конфликте Россия действовала в союзе с Австрией, у которой к Османской империи тоже имелись территориальные претензии.

В 1735 году Россия напала на Крым, а австрийцы повели наступление на Балканах.

Однако война получилась не слишком победоносной. Русские взяли Азов, взяли Крым, с огромными жертвами захватили важную крепость Очаков, но удержать этих приобретений не смогли, неся большие потери из-за скверного снабжения и болезней. Австрийцы были разгромлены и в 1739 году подписали сепаратный мир.

После этого пришлось выходить из войны и России. Она получила за четыре года колоссальных расходов и 120 тысяч погубленных солдат всё тот же злосчастный Азов да несколько десятков квадратных километров вокруг него.

Прямым следствием этой малоудачной войны стал новый конфликт. Видя, что русская армия не очень-то сильна, реванш за 1721 год захотели теперь уже шведы. На этой волне в Стокгольме в 1738 году пришла к власти партия, взявшая курс на подготовку к войне с Россией. Целью было возвращение всех прибалтийских земель, включая и Петербург.

Правда, боевые действия начались уже после смерти Анны, летом 1741 года, но причиной этой войны стала внешняя политика покойной императрицы.

Миролюбивая Елизавета, взойдя на престол, была вынуждена унаследованную от Анны войну довоевать, зато потом почти полтора десятилетия старалась ни с кем не ссориться (что европейской империи в те времена было непросто).

«Слово и дело»

Наиболее последовательным элементом внутренней политики при императрице Анне был курс на восстановление престижа монархии, очень ослабевшего из-за непрезентабельной чехарды наверху. Самым тревожным проявлением этого падения, конечно, стала попытка высших чинов государства навязать новой царице «кондиции» в 1730 году. Анна Иоанновна не ограничилась тем, что, войдя в силу, отомстила всем участникам аристократического заговора. Она сразу же принялась внедрять в подданных если не почтение, то страх по отношению к престолу. Тогда же, в 1730 году, вышел императорский указ о том, что любые «злые и вредительные слова» о государыне приравниваются к цареубийственному заговору и караются смертной казнью. Через год после этого была восстановлена Тайная канцелярия. Эту спецслужбу, расследовавшую государственные преступления, в свое время учредил грозный Петр, его преемники страшный орган упразднили, и вот он понадобился вновь. Его функции однако изменились. Если при Петре канцелярия в основном вынюхивала казнокрадство и обслуживала растущую с годами подозрительность государя, то аннинская тайная полиция сосредоточилась на запугивании населения. Заговоры раскрывать она не умела, что наглядно продемонстрировали успешные перевороты 1740 и 1741 гг., зато исправно хватала «зловредитель-ных» болтунов, подвергая их пыткам и отправляя на каторгу, а то и предавая казни. Развернутой сети шпионов канцелярия не содержала. Всю черновую работу выполняло само население. Оказалось, что достаточно ввести кару за недоносительство, и доносы потекут рекой.

Широкое распространение получила стандартная формула, при произнесении которой все замирали: «Слово и дело государево!» или коротко «Слово и дело!». Как только кто-то выкрикивал эти слова, увидев или услышав (а то и вообразив) нечто крамольное, немедленно начиналось следствие, всегда с мучительством и выколачиванием признания. В застенок можно было попасть за то, что человек сказал просто «Анна», а не «ее царское величество» — а также за то, что кто-то присутствовал при этом страшном злодеянии и не донес.

Многолетний глава жуткого ведомства Андрей Ушаков имел прямой выход на императрицу, держал в ужасе весь двор и за свою службу был удостоен высших наград: графского титула, генерал-аншефского чина и щедрых денежных пожалований. Самое примечательное, что этот функционер был абсолютно непотопляем — высшая власть в нем нуждалась. Ушаков оставался на своей должности при Бироне, при Анне Леопольдовне, при Елизавете. Характерно, что и эта императрица, имеющая в истории репутацию милостивой, не только сохранила Тайную канцелярию, но даже побудила ее работать еще активней. В «милостивую» эпоху Елизаветы расследований по доносам «Слово и дело» ежегодно происходило вдвое больше, чем в предыдущий период. Вколачивание в головы сакрального отношения к престолу было не прихотью своевольной и жестокой Анны, а государственной необходимостью, что признавала и нежестокая Елизавета.

В 1762 году новый император Петр III, начавший свое короткое царствование с щедрых подарков, прикрыл Тайную канцелярию. В указе объявлялось: «Ненавистное выражение, а именно "слово и дело", не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому». Это послабление было вызвано тем, что за тридцать с лишним лет запугивания подданные уже очень хорошо усвоили: трон надо чтить.

Императорский двор

Благоговение перед престолом внедрялось в сознание людей не только через страх, но и посредством «наглядной агитации» — именно в этом был смысл больших затрат на строительство великолепных царских дворцов, на пышные придворные мероприятия, на усыпанные драгоценностями наряды, на золоченые кареты и так далее. Верховная власть должна ослеплять своим блеском — этот закон известен с древности.

Петр Великий жил в почти аскетической простоте, денег на ветер не пускал, но его преемники компенсировали недостаток величия пышностью. В казне постоянно не хватало денег на самые насущные нужды, и всё же из года в год тратились огромные средства на всякие вроде бы необязательные изыски. Содержание двора стало второй по значимости статьей бюджета после военных расходов. В скудные 1730-е годы, например, когда российский флот из-за недофинансирования почти весь сгнил, на утехи ее величества уходило по 400 тысяч рублей в год — в десять раз больше, чем на науку и образование. Мемуарист князь Щербатов пишет: «…Императрица Анна Иоанновна любила приличное своему сану положение и порядок, и тако двор, который ещё никакого учреждения не имел, был учреждён, умножены стали придворные чины, серебро и злато на всех придворных возблистало, и даже ливрея царская сребром была покро-венна; уставлена была придворная конюшенная канцелярия, и экипажи придворные всемогущее блистание с того времени возымели. Италиан-ская опера была выписана, и спектакли начались, так как оркестры и камерная музыка. При дворе учинились порядочные и многолюдные собрании, балы, торжествы и маскарады».

Высшая власть стала не только страшной (тут-то больших расходов не потребовалось), но и обрела не свойственное ей ранее великолепие.

При Елизавете доходы казны увеличились, и пышности стало еще больше. После царицы в ее гардеробе насчитали 15 тысяч платьев (по два на один день царствования), и каждое стоило, как хорошее поместье. Дело было не только в щегольстве. Тон тогда задавал французский королевский двор, где со времен Людовика XIV, «Короля-Солнце», августейшая роскошь подавалась как символ величия державы. Российские монархи взяли эту во всех отношениях приятную пиар-стратегию на вооружение: они тоже хотели сиять, как солнце. Помимо внутриполитического эффекта достигался еще и внешнеполитический. Петербург был витриной империи. Послы иноземных держав чаще всего только столицу в России и видели. Слава о великолепии российского двора разносилась по всей Европе. Со временем она затмит версальскую.

Елизаветинская стабильность

Елизавета Петровна пришла к власти, можно сказать, от безысходности. Это была жизнерадостная, легкомысленная молодая женщина, никогда не интересовавшаяся государственными делами. Она жила в свое удовольствие и вовсе не стремилась к власти. Но регентша Анна Леопольдовна, остро ощущая свою сомнительную легитимность, относилась к дочери великого Петра с подозрительностью и неприязнью. Подозрительность впрочем была небезосновательна. Сама царевна о заговорах не помышляла, но в ее ближайшем окружении имелись два ловких француза: версальский посланник Жак-Жоакен де Шетарди и лейб-лекарь де ль'Эсток (в России его называли «Лесток»). Французская дипломатия той эпохи строилась на активном вмешательстве в политическую жизнь других стран — например, довольно успешно манипулировала двором турецких султанов.

Интересы Франции требовали оторвать Петербург от Вены, главного соперника Версаля, а для этого было желательно посадить на престол дружественную французам Елизавету.

При никчемной регентше и Тайной канцелярии, которая занималась только «Словом и делом», устроить переворот было нетрудно. Дочь Петра пользовалась популярностью у гвардейского офицерства, вместе с которым пировала и весело проводила время. Друзья-французы напугали царевну тем, что ее вот-вот арестуют и сошлют в монастырь, Елизавета обратилась за защитой к гвардейцам, и всё моментально устроилось.

Правда, Францию ждало разочарование. Новая императрица с Австрией ссориться не стала и участвовать в европейских конфликтах желания не выказала. Елизавета вообще ни во что не вмешивалась и ничего нового не затевала.

После трех десятилетий бешеных петровских понуканий и полутора десятилетий посттравматических судорог, после множества потрясений, переворотов, страхов и правительственных перетасовок наступает период отрадной малособы-тийности. Страна будто погружается в сон, восстанавливая подорванные силы.

Главным же благом было то, что народ предоставили самому себе, не мучая гиперпроектами, чрезмерным регламентированием и экстренными поборами. Наоборот, в 1752 году были прощены недоимки за двадцать с лишним лет — огромное облегчение. Предоставленная сама себе, Россия оказывалась весьма жизнеспособной и даже успешной страной.

Затишье привело к тому, что перестало сокращаться — наоборот, заметно увеличилось — население, а вместе с ним и доходы, ведь основным их источником тогда являлись подати. В 1743 году Сенат известил царицу, что за предыдущее царствование податное население сократилось на миллион человек. Мужских «душ», с которых брали налоги, насчитали 6 миллионов 643 тысячи. С них собиралось пять миллионов триста тысяч рублей. В конце же елизаветинского правления, согласно переписи, в стране насчитывалось уже 7 миллионов 363 тысячи податных душ, что вызвало соответственное пополнение ежегодного бюджета на 11 %. Ключевой сектор экономики — живые люди — «обнаруживал тенденцию к росту».

Но империи не могут долго обходиться без войн, и елизаветинская стабильность закончилась еще при Елизавете.

Участие России в Семилетней войне

Главной причиной большой европейской войны была активность нового кандидата в великие державы — Прусского королевства. Вслед за Россией на континенте возникла еще одна военная империя, которой правил авантюрный и напористый Фридрих II. В 1740-е годы, пользуясь пассивностью Елизаветы, прусский король разгромил Австрию и очень увеличил свои владения. Чтобы противодействовать этой угрозе, Вена и Петербург сначала подписали союзный договор, а затем стали готовиться к неминуемому столкновению. Когда оно в 1756 году разразилось, стало ясно, что на карту поставлена не только судьба центральной Европы, но и всего мирового устройства.

Державы поделились на два лагеря. С одной стороны Австрия, Россия, Франция, Швеция и Испания — с другой Пруссия, Англия, Португалия и несколько немецких княжеств. Сражения шли также в Америке, Азии, на многих морях. Это семилетнее побоище стало прообразом будущих мировых войн.

Россия ввязалась в чужую драку сугубо из имперских соображений: чтобы не допустить в и без того тесный европейский огород еще одного козла. Елизавету пришлось долго уговаривать, что это совершенно необходимо для интересов России. Главным агитатором был канцлер Бестужев-Рюмин, стоявший на проавстрийских и антипрусских позициях.

На европейском театре военные действия шли довольно однообразно. Зажатый врагами с трех сторон Фридрих блистал полководческими талантами, метался с французского западного фронта на южный австрийский, потом на восточный русский, чаще всего одерживал победы, но из-за неравенства сил Пруссия постепенно ослабевала. Самая важная русско-прусская битва произошла в 1759 году под Кунерсдорфом, где Фридрих Великий был наголову разбит невеликим полководцем Петром Салтыковым, но воспользоваться плодами победы русская армия не сумела. Ее часто сменявшиеся командующие были медлительны и малоинициативны. Пока триумфаторы готовились к наступлению, проворный Фридрих успел собрать новое войско, и война продолжилась.

В конце концов Пруссия несомненно выдохлась бы, но в декабре 1761 года после смерти Елизаветы на российский престол взошел Петр III, преклонявшийся перед Фридрихом, и немедленно заключил мир безо всяких условий.

Остальные участники всемирной драки бились еще долго, окончательно обескровив друг друга.

Новая династия

Мужская линия Романовых прервалась еще в 1730 году со смертью Петра II, а в 1761 году пресеклась и женская. Своим наследником Елизавета назначила Гольштейн-Готторпского герцога Карла-Петера-Ульриха, по материнской линии внука Петра I. Мальчика перекрестили в православие, нарекли Петром Федоровичем (отец был Карл-Фридрих), привезли в Петербург и начали учить русскому языку.

Этот немецкий принц и стал основателем новой династии, которая сохранила прежнее имя. На самом деле всех последующих русских царей следовало бы называть Гольштейн-Готторпами.

Невесту для цесаревича императрица тоже подобрала в Германии: дочь мелкого князька Софию-Августу-Фредерику, в память о Елизаветиной матери переименованную в Екатерину. Это решение, сначала казавшееся малозначительным, сыграло в российской истории гораздо большую роль, чем выбор наследника.

Двойное убийство Петра III

Несчастный Петр III процарствовал всего полгода и был злодейски убит, можно сказать дважды: сначала физически (удавлен ружейным ремнем), а затем и исторически. Желая оправдать переворот, победительница-вдова изобразила своего мужа перед потомками нелепым идиотом, а поскольку Екатерина правила долго и оставила в истории сияющий след, клеймо жалкого ничтожества приросло к Петру III намертво.

Факты, однако, не соответствуют подобной репутации. За шесть месяцев своего правления Петр III успел не так уж мало, причем его решения и указы выглядят совсем не глупо. Хватило бы и одного выхода из войны, совершенно не нужной России, но Петр стал инициатором нескольких новшеств вполне исторического значения.

Как уже говорилось, одним из первых указов император упразднил зловещую Тайную канцелярию. Были помилованы и выпущены на свободу осужденные по «злословным» делам. Отменялись также гонения против старообрядцев, длившиеся целый век. (По этой причине многие старообрядцы потом вольются в войско Пугачева, считая его воскресшим Петром III).

Новый царь велел основать Государственный банк и печатать бумажные деньги «яко самое лучшее и многими в Европе примерами изведанное средство» — важная веха в истории российского финансового дела. С впечатляющей смелостью император отобрал в пользу государства все церковные земли — поистине эпохальное событие. Главное же — Петр III выпустил указ о «дворянской вольности», освобождавшей высшее сословие от государственной кабалы: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают». Это изменит весь формат государства.

В чем Петр действительно был повинен — это в беспечности и слабохарактерности. Переворот застал его врасплох. Когда в столице взбунтовались гвардейские полки, царь не поднял армию, а вступил в переговоры и в конце концов сдался. Екатерина позволила мужа убить, а затем приписала себе все его начинания. Три вышеназванных важных новшества — дворянская вольность, печатание бумажных денег, секуляризация церковных земель — будут потом считаться екатерининскими.

Екатерина II: формирование личности

Вторая Екатерина стартовала не с такой низкой позиции, как Екатерина Первая (все-таки она родилась хоть и малозначительной, но принцессой), однако взлетела неизмеримо выше своей тезки, оставив несравнимо более глубокий след в истории. При этом случайности судьбы сыграли роль лишь в восхождении Екатерины на самую первую ступеньку головокружительной лестницы: когда 14-летняя принцесса Ангальт-Цербстская была приглашена в Санкт-Петербург на смотрины. Всего остального девочка, девушка, молодая женщина потом добилась сама. Обладая врожденной сметливостью, тактом, умением понимать и располагать к себе людей, она очаровала императрицу Елизавету и двор. Поближе узнав своего инфантильного супруга, не пожелала становиться покорной женой, а повела собственную, осторожную и неторопливую интригу, которая в конце концов привела ее к высшей власти. «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России», — призналась она потом в своих «Записках». Так всё в ее жизни и сложилось: мало счастья, много честолюбия.

Взгляды Екатерины сформировались в условиях вынужденного одиночества, когда она была супругой наследника. Никто, включая собственного мужа, великой княгиней не интересовался, и она утешалась чтением. «Никогда без книги и никогда без горя», — рассказывала потом она. Книги были те же, какие читали тогда все образованные европейцы: Вольтер, Руссо, Монтескье, Д'Аламбер.

Самое интересное свойство личности Екатерины — причудливое сочетание прекраснодушия, свойственного Веку Просвещения, с абсолютно несентиментальным, а по временам и жестоким прагматизмом. Она всегда хотела как лучше, но готова была довольствоваться тем, что возможно. Когда выяснилось, что Россия для воплощения великих идеалов непригодна, зато годится для создания великой империи, этой дорогой Екатерина и отправилась.

Турецкая война 1768–1774

При энергичном Мустафе III Турция до некоторой степени привела в порядок расстроенные финансы, реформировала вооруженные силы и вообще очень окрепла. Стамбул вполне обоснованно опасался, что Россия тоже усилится и опять заявит претензии на черноморское побережье, поэтому султан решил нанести упреждающий удар. Основания для этого имелись. По Прут-скому договору 1711 году Россия отказывалась от вмешательства в дела Речи Посполитой, но в 1767 году, готовясь к захвату польских земель, Екатерина ввела туда войска. Турки решили, что на южном направлении русские теперь много сил не соберут, и при поддержке своего союзника крымского хана в 1768 году начали войну.

Боевые действия шли нескладно для обеих сторон. Русские разбили крымцев и оккупировали полуостров, но на турецком фронте перевеса добиться долго не могли. В 1770 году турки потерпели два крупных поражения — одно на суше, под Кагулом, другое на море, в Чесменской бухте, но сохранили численное преимущество. Затея графа Алексея Орлова поднять греческое восстание в тылу у Порты провалилась, на форсирование Дуная у русской армии не хватало солдат.

Лишь после многомесячного топтания на месте, летом 1774 года быстро набиравший славу Александр Суворов прорвал турецкую линию обороны, быстро пошел вперед, на Стамбул, и турки наконец подписали мир. Он был для России не особенно триумфальным, но всё же выход к Черному морю и контроль над Крымом императрица получила.

Победа обошлась дорого. Полученная от турок контрибуция, четыре с половиной миллиона рублей, покрыла лишь мизерную часть военных расходов (47 миллионов), а хуже всего было то, что разорение народа стало одной из главных причин пугачевского восстания, доставившего стране еще больше бед, чем война.

Захват Крымского ханства

По Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 года Турция отказывалась от своего Крымского протектората. Россия изобразила дело так, что она-де добилась для ханства независимости. На самом деле одна зависимость заменялась другой, более плотной. На престол победители посадили марионеточного хана из династии Гиреев, ввели в ключевые города свои гарнизоны, и этот промежуточный период продолжался несколько лет. Но в 1782 году, воспользовавшись мятежом, который подняли против бессильного Шахин-Гирея его подданные, Россия полностью оккупировала полуостров, вынудила хана отречься от престола и попроситься в российское подданство. В 1783 году Крым (а вместе с ним Кубань, входившая в территорию ханства) были торжественно включены в состав империи.

Коренные жители-татары массово покидали родину, не желая оставаться под властью «неверных», и Потемкин стал активно завозить на полуостров, прежде всего в города, русских и украинских переселенцев. Расположенный на берегу удобной бухты новый город Севастополь стал главной базой Черноморского флота.

Турецкая война 1787–1791

Османская империя не пожелала мириться со столь бесцеремонной аннексией Крыма, начала ускоренно готовиться к новой войне и в июле 1787 года потребовала от Петербурга возвратить Крым.

Действовали турки решительно, повсюду атаковали, и вся первая кампания для русских была оборонительной, а на следующий год положение еще больше осложнилось: ситуацией воспользовалась Швеция и тоже объявила России войну.

Правда, появился и союзник, Австрия, но ее армия терпела неудачу за неудачей, так что боевой дух турок только возрос.

Перелом наступил, когда Потемкин доверил командование Суворову. В 1789 году этот выдающийся полководец во главе союзной австрийскороссийской армии разбил турецкую армию при Рымнике, после чего противник был вынужден перейти к обороне, а в 1790 году после кровавого штурма Суворов захватил крепость Измаил, имевшую сильный гарнизон и считавшуюся неприступной.

Начались долгие переговоры, завершившиеся Ясским миром. От претензий на Крым турки окончательно отказались.

Реформа армии

Семилетняя война показала, что русская армия не очень-то хороша. Она успешно проявляла себя в обороне, но не умела наступать; очень медленно передвигалась; плохо снабжалась; слабее же всего было качество командования.

При Екатерине вооруженные силы империи вышли на совершенно иной уровень. Связано это было прежде всего с деятельностью Григория Потемкина. Он был президентом Военной коллегии, а также главноначальствующим над армией и флотом.

Реформы светлейшего князя были всеохватны. Он не только организовал исправную интендантскую и медицинскую службу, что очень сократило небоевые потери, но и реорганизовал управление, введя более гибкую батальонную структуру, а главное — отказался от прусского подхода к солдату. «Завивать, пудриться, плесть косы, солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же букли?… Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то готов», — писал Потемкин царице. Он ввел простое и удобное обмундирование, что позволило войскам совершать невиданные ранее марш-броски.

Отказ от обязательной службы улучшил качество офицерского корпуса: теперь в армию шли только те дворяне, кто стремился к воинской карьере. А на высшие командные посты Потемкин выдвигал талантливых военачальников.

Под руководством сначала Румянцева, а потом Суворова русские войска освоили науку наступления и успешно ее использовали даже против превосходящих сил противника.

Флот Потемкин фактически создал заново, потому что прежний сгнил от неупотребления. И если на Балтике довольно было заменить старые корабли, то на Черном море всё понадобилось строить с нуля. В 1790-е годы русский флот стал в мире третьим по мощи — после британского и французского. Правда, обходилось это казне в очень большие деньги, 5 миллионов ежегодно (почти десятая часть всего бюджета).

Шведская война 1788–1790

Непосредственным поводом для этого столкновения стало то, что Россия увязла на черноморском фронте, но причина была давняя: Швеция никак не желала смириться с потерей балтийских владений.

С 1771 года в скандинавской стране царствовал беспокойный, амбициозный Густав III, нацелившийся на реванш. Этому способствовали посулы политических врагов Петербурга — Англии и Пруссии. С первой Екатерина рассорилась во время Американской войны, выступив в поддержку восставших колоний, а с Берлином отношения были обострены из-за дележа Польши.

Армия у Швеции была небольшая, но самые лучшие русские войска находились далеко на юге, поэтому целых два года боевые действия на суше шли вяло, без больших сражений.

Основные события произошли на море.

Сначала в августе 1789 года русский флот нанес тяжелое поражение шведскому при Рочен-сальме, и стало казаться, что война вот-вот закончится победоносно для Петербурга, но в июне следующего года удача повернула в другую сторону: под Выборгом шведы утопили половину русской эскадры.

Король Густав ухватился за шанс уйти от разгрома и предложил мир; Екатерине надо было развязать руки, чтобы покончить с турками — и эта бестолковая война быстро закончилась без какого-либо результата. Она будет не последней.

Первый раздел Польши

В середине XVIII столетия Речь Посполитая оставалась одной из крупнейших стран Европы: более 700 тысяч квадратных километров территории, двенадцать с половиной миллионов жителей (в России было девятнадцать). В 1763 году, пользуясь тем, что другие соседи Польши — Австрия и Пруссия — ослаблены Семилетней войной, Екатерина беспрепятственно усадила на освободившийся польский престол своего ставленника и бывшего любовника Станислава Понятовского. Тот попытался навести порядок в плохо устроенной стране и даже добился некоторых успехов, что совершенно не устраивало смежные державы. Фридрих Прусский писал Екатерине: «Польша может сделаться государством, опасным для своих соседей». Русские спровоцировали шляхетский мятеж (в вечно неспокойной Польше это было нетрудно) и в 1768 году, как бы защищая законную власть и порядок, ввели в страну войска.

Именно это событие побудило султана объявить Петербургу войну, что на время приостановило процесс поглощения, но, выдержав первый турецкий натиск, Екатерина вновь взялась за дело. Поторговавшись между собой, Россия, Австрия и Пруссия в 1772 году отхватили себе по большому куску польской территории. Наконец осуществилась мечта, которую вынашивал еще Иван III: присоединить все православные земли бывшего княжества Литовского. Официальное обоснование захвата было возвышенным. Оказывается, Польшу уполовинили из лучших намерений: «для сокращения границ последней, чтоб дать ей положение, более сообразное с ее консти-туциею и с интересами ее соседей, наконец, для самого главного, для сохранения мира в этой части Европы».

Второй раздел Польши

Два десятилетия спустя, в 1791 году, Екатерина решила, что пришло время вообще убрать Польшу с географической карты. На западе континента происходили грозные события, отвлекавшие внимание Вены и Берлина — французская революция. С Австрией, которая уже воевала с Францией, теперь можно было вовсе не делиться. В 1793 году Россия и Пруссия попробовали отрезать себе еще по части Польши, но поляки этого не стерпели, и развернулось большое восстание. Почти весь 1794 год повстанцы сражались на два фронта, против российской и прусской регулярных армий.

Осенью восстание было утоплено в крови. Король Станислав отказался от трона. Польши не стало.

К победителям присоединилась Австрия, и в 1795 году остатки польских земель были окончательно поделены, причем больше всех поживилась Россия, в итоге унаследовавшая почти половину бывшей Речи Посполитой. Границы империи отодвинулись на 600 километров к западу.

Наказ императрицы

Екатерина замыслила разработать новое законодательство, построенное на принципах гуманизма и европеизма, — замысел величественный и во всех отношениях похвальный. Действовала она с присущей ей осторожностью. Собственноручно написала программу, проникнутую духом вольномыслия, но сначала показала ее «референтной группе» из ближайших соратников. Те испугались радикальных перемен, и царица половину пунктов убрала. Устроила вторую проверку, с более широким кругом «вельми разномыслящих» рецензентов. После этого исчезла еще половина предполагаемых нововведений.

Осталось 22 раздела. В них шла речь о равенстве всех граждан перед законом; об отмене уголовной ответственности за высказывания; о разрешении всех религий. То есть монархиня предлагала безо всякого перехода превратить Россию из «ордынской» империи сразу в правовое государство со свободой слова и свободой совести. Также отменялась смертная казнь, ибо «при спокойном царствовании законов и под образом правления, соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве… не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина». Запрещались и пытки.

На крепостное право прожект, правда, не покушался — Екатерина опасалась настроить против себя главную свою опору, дворян, но в тексте содержался призыв относиться к трудолюбию крестьян с уважением.

Документ получил название «наказа», поскольку имел вид инструкции, адресованной представителям сословий.

Даже по европейским понятиям программа Екатерины выглядела неслыханно революционной — ее положения выходили далеко за рамки «просвещенного абсолютизма». Когда «Наказ» перевели на другие языки и издали (Екатерина хотела, чтобы Европа ею восхищалась), на родине Вольтера и Монтескье эту крамолу запретила цензура.

Уложенная Комиссия

В самом конце 1766 года Екатерина издала указ, приведший в изумление всю умевшую читать Россию: велела прислать в древнюю столицу Москву со всей страны депутатов (новое для русских слово), «для того, дабы лучше нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». После этого общественные представители должны были принять свод справедливых законов «понеже наше первое желание есть видеть наш народ столь счастливым и довольным, сколь далеко человеческое счастье и довольствие могут на сей земле простираться». Еще одно поразительное новшество состояло в том, что депутатов предписывалось избирать, да не только из числа привилегированных сословий, но и из государственных (то есть лично свободных) крестьян, из казаков, мещан, даже инородцев. Чтоб депутаты не страшились говорить смело и обладали материальной независимостью, им предоставлялась пожизненная неприкосновенность и щедрое жалованье.

По спущенной сверху квоте выходило, что дворян и чиновников в составе созываемой Комиссии окажется непропорционально много (больше трети), но и это было очень либерально для страны, которой доселе безраздельно управлял лишь один класс — помещичий.

31 июля следующего 1767 года избранные депутаты, 460 человек, торжественно приступили к работе, предварительно ознакомившись с «Наказом».

Из громкого, монументального начинания ничего не вышло, да и не могло выйти.

Встреча лучших людей страны обнаружила, что русское общество совершенно не готово к свободам и не хочет их. В стране, где отсутствовали средний класс и буржуазия, где горожане составляли только 3 % населения, где ни одно из сословий, даже дворянское, еще толком не сформировалось, идея общественного участия в управлении государством (хотя бы на уровне законотворчества) была утопией.

Екатерина, не решившаяся затронуть тему крепостного права, надеялась, что депутаты поднимут этот вопрос на заседаниях — хотя бы в качестве отдаленной перспективы. И это действительно произошло, но совсем не так, как мечталось царице. Дискуссия о крепостничестве получилась весьма бурной. Однако депутаты спорили не о том, как и когда освободить крестьян, а о том, как их еще больше закрепостить. Недворянские сословия — купцы, священники, казаки — обижались, что лишены права тоже владеть «душами».

Никакого свода законов все эти люди, рассматривавшие съезд как площадку для отстаивания своих узких интересов, не выработали. Императрица увидела, что Россия пока совсем не Европа и править здесь надобно по-другому. «Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведение о всей империи, с кем дело имеем…», — напишет она впоследствии.

Разочаровавшись в Комиссии, царица стала ею тяготиться и воспользовалась начавшейся турецкой войной, чтобы прекратить съезды «доколе от нас паки созваны будут». «Паки» так никогда и не наступило.

После этого неудачного эксперимента матушка-государыня правила и издавала законы по-старинному, по-самодержавному, избегая резких перемен.

Пугачевское восстание

Из-за непомерных трат на турецкую войну пришлось вводить чрезвычайный налог, дававший в казну не так много — 630 тысяч в год, но для нищего крестьянства это стало дополнительным источником раздражения, особенно по сравнению с тем, что положение «бар» при Екатерине заметно улучшилось. И царица-немка, и подозрительная смерть ее мужа (публично было объявлено, что он скоропостижно скончался от каких-то «геморроидальных колик»), и странность положения, при котором совершеннолетний наследник Павел не вступал на престол, давали толчок всяким слухам, будоражившим народное сознание.

Один из таких слухов, очень настойчивый, вызывал особое возбуждение: что Петр III хотел дать крестьянам волю, дворяне за это вздумали извести доброго батюшку-царя, да только он спасся и вот-вот объявится.

Вновь, как в начале семнадцатого века, стали появляться самозванцы. Их вылавливали, но слухи не стихали.

К шестому году трудной турецкой войны положение стало взрывоопасным, не хватало только искры. «Недоставало предводителя. Предводитель сыскался», — лаконично пишет в «Истории пугачевского бунта» Пушкин.

Емельян Пугачев, подобно Кондратию Булавину и Степану Разину, был донским казаком, и мятеж тоже начался как казачий — только не на Дону, а на реке Яик (нынешняя река Урал), где было расквартировано Яицкое казачье войско. Его создали, чтобы защищать пограничные земли от степных разбойников, а заодно постепенно сдвигать границы империи в азиатском направлении. Власти вели себя с этими своенравными, хорошо вооруженными людьми весьма неосмотрительно, раздражая их всякими несправедливостями, назначая новые поборы, покушаясь на казачьи привилегии.

В 1772 году вспыхнуло восстание, вскоре подавленное, но искры еще тлели, когда в сентябре 1773 на Яике вдруг появился «государь Петр III» и пообещал пожаловать казаков «рекой, землею, травами, денежным жалованьем, свинцом, порохом и хлебом». Это был Пугачев, арестованный за разные провинности, пустившийся в бега и оказавшийся далеко от родного Дона. По складу характера вождь народной войны был человеком непутевым и непоседливым, постоянно ввязывавшимся в какие-то плохо обдуманные авантюры. Но он оказался в критическом месте в критическое время — и стал искрой, попавшей в порох. Казаки поверили самозванцу, потому что очень хотели поверить, а дальше восстание разрасталось со скоростью степного пожара. Крепости сдавались одна за другой, потому что недовольные тяжелой службой солдаты без боя переходили на сторону «законного государя».

Казачий мятеж перерос в большую гражданскую войну. Она продолжалась полтора года и делится на три периода.

Первый длился полгода, до весны 1774 года. На этом этапе восстание оставалось локальным и состояло из двух очагов: Оренбургского края и Закамья, где восстали измученные заводские рабочие.

Крепости все пали, города Оренбург и Уфа были осаждены, правительство отправляло в мятежные области некрупные отряды, и восставшие били их по частям.

Пугачев — так же, как в свое время Разин — никуда не торопился. Он пировал со своими «енаралами», женился на красивой казачке, объявив ее императрицей (наличие законной жены Екатерины в Петербурге «царя» не смутило). Всё это дало время властям наконец собрать значительные силы, и в марте 1774 года Пугачев был разгромлен. Бросив свою «императрицу», Емельян бежал на север, и там, в Приуралье, война перешла в новую стадию: из казачьей стала рабочей и башкирской. Пугачевское войско теперь пополнялось в основном заводским людом, а главным союзником стали местные башкиры, у которых имелись давние счеты с империей. Ситуация была странная: наступление Пугачева одновременно являлось отступлением. Он нес большие потери в боях с правительственными войсками, но ряды всё время пополнялись, и войско разбухло до 20-тысячного состава. Так война докатилась до Волги. Пал большой город Казань. Здесь каратели наконец настигли врага и опять уничтожили всю мятежную армию.

Всего с несколькими сотнями людей Пугачев ушел за Волгу. Началась третья стадия войны, самая массовая и кровавая: крестьянская. Восстание перекинулось в регион традиционного хлебопашества, населенный крепостными.

«Петр III» издал манифест, который рассылался во все концы, и там, где указ зачитывали, крестьяне брались за топоры. Государь император велел «рабам всякого чина и звания» убивать и грабить помещиков — «поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами».

Избиение дворянства было массовым. В некоторых уездах помещиков и членов их семей истребили полностью.

Неизвестно, чем кончилось бы, если б Пугачев пошел дальше вглубь России, где крепостных было еще больше. Но Емельяну захотелось повернуть на юг, в родные донские края. Он взял Пензу и Саратов, всюду вешая чиновников, и был уже у Царицына, когда его вновь догнали правительственные войска. Произошел очередной разгром, после которого чудом спасшийся Пугачев совершил еще одну роковую ошибку. Вместо того чтобы вернуться в крестьянские области, где он без труда собрал бы новую армию, Емельян побежал в малонаселенную степь. В конце концов его схватили и выдали властям собственные помощники, надеясь на помилование.

Предводителя восстания провезли в клетке, как зверя, через пол-России и казнили в Москве.

Итогом обильного кровопролития и колоссального разорения было то, что императрица уяснила три вещи.

Во-первых, терпению народа есть предел, нельзя перегибать палку. Вскоре появятся высочайшие указы, до некоторой степени облегчающие жизнь пахотных и заводских крестьян, а также мещан.

Во-вторых, необходимо коренным образом укрепить систему местной власти. Это, как мы знаем, тоже было сделано благодаря соучастию дворянства.

Но в историческом смысле важнее всего был вывод, что низам воли ни в коем случае давать нельзя и что крепостное право отменять не нужно, иначе может подняться волна, которая сметет всё государство.

После пугачевщины Екатерина окончательно решила оставить проблему крепостничества будущим государям.

Зарождение нового сословия

Социально-культурный феномен, известный как «русская интеллигенция», в полной мере проявит себя лишь во второй половине девятнадцатого века, но зародился он в екатерининские времена.

Предпосылки для формирования вольнодумной прослойки, которая в будущем доставит монархии столько хлопот, создала сама Екатерина своим манифестом о дворянской вольности.

Понадобилось соединение двух условий.

Во-первых, у дворян появилось много досуга, который при желании можно было употребить на размышления. А во-вторых, освобождение от телесных наказаний и обладание некими неотъемлемыми правами вылились в идею личного достоинства, очень опасную для всякой тоталитарной власти.

Это пока еще не социальная группа, а всего лишь умонастроение очень небольшой кучки тогдашних интеллектуалов, но они уже обладают главной видовой чертой интеллигенции: сознанием своей культуртрегерской миссии и социальной эмпатией.

Первыми российскими интеллигентами следует считать дворян из круга Николая Новикова (1744–1818), создавшего большое частное издательство «Типографская компания», которое на рубеже 1790-х выпускало четверть всей книжной продукции, в основном просветительского назначения, и писателя Александра Радищева (17491802), не побоявшегося открыто возмутиться уродствами окружающей действительности. «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — написал Александр Радищев в книге «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790). С этой даты, с этой фразы можно вести отсчет истории отечественной интеллигенции.

Напуганная французской революцией Екатерина сочла этих людей опасными.

Радищева она назвала «бунтовщиком хуже Пугачева». Книгу, выпущенную скромным тиражом 650 экземпляров, изъяли и сожгли, а ее автора приговорили к смертной казни, заменив ее сибирской ссылкой. Хрупкая психика прекраснодушного литератора надломилась, перенесенное потрясение привело его к самоубийству.

Столь же сурово императрица обошлась с Новиковым и его товарищами.

Безо всякого суда, лишь по приказу царицы, издателя посадили в каземат Шлиссельбургской крепости, откуда он был выпущен только Павлом совершенно сломленный и больной. Остальных членов высокодуховного кружка отправили в ссылку. Книги сожгли.

Нужно признать, что умная женщина Екатерина в своих опасениях была права. Радищевы с Новиковыми для самодержавия были опасней Пугачева. Пугачеву можно отрубить голову, и от него ничего не останется, а раз высказанная идея — если она востребована жизнью — будет набирать силу, и с этим уже ничего не поделаешь.

Преемники первых российских интеллигентов в конце концов царский режим и похоронят.

Национальные «вопросы»

Обрусевшей немке Екатерине хотелось, чтобы все российские народности стали как-то пооднообразнее. Она говорила, что их надобно «привести к тому, чтоб они обрусели бы и перестали бы глядеть, как волки в лесу». В этом духе царица и действовала.

Проблемы возникли с теми нациями, которые никак не желали обрусевать. Прежде всего с поляками, не смирявшимися с утратой независимости. «Польский вопрос» станет постоянной головной болью царской России. Ее монархи будут пробовать и кнут, и пряник, будут пытаться то запугать, то расколоть польское общество, но вплоть до самого распада империи в 1917 году проблему так и не решат. Перманентное брожение в самые острые моменты будет выплескиваться кровавыми восстаниями, а за ними будут следовать еще более кровавые кары. Вопрос о том, пошло ли России на пользу это завоевание, даже трудно назвать спорным. «Польский вопрос» стал одной из хронических болезней российского государства.

Другой проблемой для самодержавия было большое количество евреев, издавна живших на территории Речи Посполитой. Что делать с этими упрямыми людьми, не соглашавшимися отказываться от своей религии, ассимилироваться, растворяться, российские власти не знали. Действовали они по привычке — полицейскими методами, но это только сплачивало закаленные в гонениях еврейские общины. О собственной государственности тогдашние евреи не мечтали, но на притеснения и несправедливости отвечали сопротивлением. Когда развернется революционное движение, еврейская молодежь будет массово вступать в самые радикальные партии и подпольные организации, из этой среды выйдет немало революционных вождей. Сто с лишним лет спустя, уже в начале ХХ века, убежденный апологет самодержавности, икона русских «государственников» Петр Столыпин скажет: «Если бы я жил в таких условиях, может быть, и я стал бросать бомбы».

«Украинский» вопрос, исторически возникший еще в семнадцатом веке, Екатерина попробовала решить радикально. Украинцев просто стали считать русскими, их больше не выделяли в отдельную нацию. Последние остатки автономии, обещанной когда-то Богдану Хмельницкому, упразднили в 1774 году, когда отменили гетманство. Царица объявила, что оно «с интересом государственным весьма несходно». Однако после аннексии Правобережья украинцев в империи стало очень много — пятая часть всего населения, и «вопрос» обострился. Если против поляков власти использовали в основном репрессии, а против евреев — дискриминацию, то украинцев пытались ассимилировать через подавление национальной культуры и языка. С дворянством это более или менее получалось, но на народном уровне — нет. «Украинский» вопрос окажется самым долгим и труднорешаемым, попытки привязать Украину к России продолжатся до XXI века.

Гонения против башкиров и калмыков

Башкиры, большой заволжский народ, вошли в состав России еще в XVI веке и с тех пор жили собственным укладом, на основе самоуправления. Но в царствование Анны в эти края были введены войска и разразилось пятилетнее восстание (1735–1740), подавлявшееся с показательной жестокостью — дабы внушить башкирам «потомственный страх».

Второй этап репрессий произошел в царствование «кроткой» Елизаветы, в 1755–1756 годах. Причиной возмущения стали отмена права местных жителей на добычу соли, бесцеремонное миссионерство и попытки перевести часть башкир в крепостные. Восставшие убивали чиновников и солдат, жгли почтовые станции и казенные заводы.

Правительственные отряды гасили мятеж очаг за очагом — опять с крайней жестокостью. Число карательных войск достигло пятидесяти тысяч (при том что всех башкиров с женщинами и детьми насчитывалось тысяч двести). В итоге примерно четверть народа попросту ушла от притеснений за границы империи — в казахскую степь.

Совсем уж геноцидной выглядела расправа над калмыками, немаленьким степным народом. Они имели собственных правителей-ханов, вассальных по отношению к России. Калмыцкая конница исправно участвовала во всех больших войнах русских царей в качестве иррегулярных частей, охраняла юго-восточные границы от набегов степных разбойников. Грубые попытки христианизации (калмыки исповедовали буддизм), захват земельных угодий русскими переселенцами и вмешательство чиновников во внутренние дела ханства довели народ до последней крайности, а в 1770 году еще и выдалась аномально холодная зима, вызвавшая падеж скота. Русские власти усугубили беду, установив монополию на хлебную торговлю. Народ стал вымирать от голода. Тогда основная часть калмыков снялась и отправилась на восток, прочь от родных мест. Они надеялись найти убежище в далеком Китае. Семимесячный переход превратился в настоящую катастрофу. От голода, лишений, стычек с враждебными племенами погибли девяносто процентов ушедших. В нижневолжских степях осталась лишь четверть калмыков. Большой народ стал маленьким, и Екатерина запретила ему иметь собственных правителей.

Заговор 1801 года

Монархический переворот возможен, только если у заговорщиков имеется собственный кандидат на престол, готовый участвовать в деле. Наследник, великий князь Александр страдал от самодурства отца, но долгое время уклонялся от участия в заговоре. Пален в конце концов запугал цесаревича тем, что император собирается своего старшего сына арестовать. Тут Павел, за что-то в очередной раз рассердившись, еще и прислал сыну книгу о смерти царевича Алексея, да подчеркнул место, где говорилось, что узник подвергался пыткам. Сомнения Александра кончились. Он поставил Палену одно условие: отца не убивать, а лишь заставить отречься от престола. Этого предводителю заговора было вполне достаточно, но исполнителей он назначил таких, которые царя люто ненавидели и в живых ни за что бы не оставили. Повторилась ситуация 1762 года: законного монарха мало свергнуть, его следует убить, чтобы избежать осложнений в будущем.

Человек поразительной ловкости, Пален сумел выкрутиться, даже когда Павлу стало известно о готовящемся перевороте — не моргнув глазом ответил, что тоже участвует в заговоре, дабы выявить «все нити». И царь успокоился.

Ночью 11 марта 1801 года в царские покои проникли гвардейские офицеры и прямо на месте умертвили Павла голыми руками — то ли проломили голову, то ли задушили шарфом, то ли просто забили до смерти.

Узнав о случившемся, Александр упал в обморок. Отцеубийцей он становиться не хотел и к участникам переворота впоследствии относился с отвращением.

Пален, уверенный, что при новом режиме станет очень влиятельной персоной, ошибся. Александр не простил генералу обмана, снял со всех постов и отправил в ссылку — впрочем, вполне комфортабельную, в собственном поместье.

Война с Францией

В государствах абсолютистского типа существует разновидность войн, которые можно назвать «каприз самодержца». Такова, например, была азовская авантюра Петра I (1695–1696 гг.). Век спустя Павел I точно так же, безо всякой государственной необходимости, затеял войну с постреволюционной Францией.

Император оскорбился на то, что французы захватили остров Мальта, издавна находившийся во владении рыцарей Мальтийского Ордена. Незадолго перед тем они пригласили русского царя стать их Великим Магистром. Павел, с детства увлекавшийся рыцарской символикой, был очень польщен, с удовольствием выполнял церемониалы и ритуалы, нисколько не смущаясь тем, что он православный царь, а орден католический. Сам остров при этом российской территорией не являлся.

Когда французы отобрали любимую игрушку, Павел разгневался и пошел на обидчиков войной.

В начале царствования он громогласно заявлял, что его империя ни с кем воевать не станет — не из миролюбия, а чтобы во всем отличаться от матери. Следуя этому курсу, Павел сильно сократил армию, и теперь, когда она вдруг понадобилась, выяснилось, что наличных сил для борьбы с таким мощным противником недостаточно.

Преисполнившись энергии, Павел составил антифранцузскую коалицию с Англией, Австрией, Турцией и еще несколькими странами поменьше. В Европу отправились три русских экспедиционных корпуса: один в Голландию, другой в Швейцарию, третий в Италию. Первый и второй были разбиты, но третьим, итальянским командовал великий Суворов.

Исполняя генеральную диспозицию, весной 1799 года фельдмаршал высадился на Апеннинском полуострове, прошел по нему на север, чтобы соединиться с швейцарским корпусом Римского-Корсакова и австрийцами. Во всех сражениях Суворов побеждал и куда надлежало прибыл, но к тому времени соединяться стало уже не с кем. В сентябре в битве под Цюрихом французский генерал Массена, будущий маршал Империи, уничтожил русско-австрийскую армию. Суворову с его 20 тысячами солдат пришлось пробиваться через горные перевалы и уходить от вчетверо превосходивших сил противника.

Фельдмаршал проявил чудеса полководческого искусства, его войска проявили чудеса героизма, так что унести ноги из Швейцарии удалось, но война была проиграна на всех фронтах.

Отношения с Англией

В 1800 году внешнеполитический курс России развернулся на 180 градусов — по причине опять-таки субъективной. Теперь государь император обиделся на союзную Англию и решил ее наказать.

Сначала перлюстрационная служба перехватила письмо английского посла, доносившего в Лондон, что русский царь страдает от «расстроенной фантазии» и что состояние это прогрессирует.

Потом опять вылезла злополучная Мальта, которую англичане отобрали у французов, но и не подумали передать «великому магистру». (Роль Мальты никогда не была и потом никогда не будет столь роковой в российской истории, как в 1798–1800 гг.).

На первых порах Павел ограничился тем, что запретил экспортировать в Англию все российские товары, от чего, разумеется, больше пострадала его собственная экономика. Но этого императору показалось мало, и он пошел на сближение с Бонапартом, только что захватившим власть во Франции. Диктатура российскому самодержцу была ближе и понятнее, чем республика. Царь вступил с первым консулом в переписку. Наполеон поиграл на тщеславии Павла, осыпал его комплиментами — и образовался новый союз, теперь антианглийский.

Царь был очень горд идеей, пришедшей ему в голову. У прославленного Бонапарта прорваться в британскую Индию через Египет не получилось, а у русского императора получится!

Даже не удосужившись объявить Лондону войну, Павел приказал собирать в Оренбурге войска, чтобы идти оттуда прямиком в Индию. В приказе говорилось, что ходу туда вероятно месяца четыре и что географические карты есть только до Хивы, ну да ничего, «далее ваше уже дело достать сведения до заведений английских и до народов индейских, им подвластных». А потом всё будет просто: «землю привесть России в ту же зависимость, в какой они у англичан, и торг обратить к нам».

Для похода за три с половиной тысячи километров, через мертвые пустыни и снежные горы, через множество враждебных земель, без провианта и опорных баз, было выделено двадцать две с половиной тысячи человек. Они получили приказ выступать немедленно, посреди зимы. И делать нечего, пошли.

Отношения Павла с дворянством

Стремясь отменить все материнские реформы, Павел, конечно же, нанес удар по самой главной из них — по второму элементу самодержавно-дворянской системы управления. Он не собирался делиться с дворянами властью, которая должна была принадлежать только назначенным сверху администраторам. Губернские дворянские собрания упразднялись. Закончилась и очень удобная для «благородного сословия» практика фиктивной военной службы, когда детей чуть не с рождения записывали в полк и к совершеннолетию они уже «выслуживали» офицерский чин. Более полутора тысяч недорослей исключили из одного только Конногвардейского полка.

Чувствительнее всего было возвращение телесных наказаний для дворян. Формально человека благородного звания по-прежнему выдрать кнутом было нельзя, но при Павле всякого осужденного стали лишать дворянства, за чем почти во всех случаях следовала порка — какое уж тут благородство.

Общая атмосфера строгости и всеобщей под-надзорности очень возвысила роль тогдашних «органов безопасности» — Тайной экспедиции. Ее деятельность при Павле чрезвычайно расширилась и активизировалась даже по сравнению с последними годами Екатерины. При покойной императрице секретная служба в среднем ежегодно вела 25 дел, при Павле — в семь раз больше. В общей сложности за четыре года в разряд «государственных преступников» угодило около тысячи человек. Поскольку наибольшие опасения у царя вызывало высшее сословие, на него Тайная экспедиция в основном и охотилась. При том, что доля дворян в населении составляла всего один процент, среди подследственных их набралось 44 процента.

Дворяне, вкусившие при Екатерине совсем другой жизни, в любом случае не стали бы долго терпеть такого царя. Если бы его не убрал Пален, нашелся бы кто-то другой. Возврат к прежней государственной модели на рубеже девятнадцатого века был уже невозможен.