Златая цепь на дубе том

ИВАН III, или РАЦИОНАЛИСТ У ВЛАСТИ

Фантазийный портрет из «Царского титулярника» (1672 г.)

О личности самого важного человека российской истории, отца-основателя государства, мы знаем очень мало, поскольку мемуаров в ту эпоху на Руси не писали, а иностранцы заезжали в далекую страну нечасто. Не было и обычая писать портреты, в летописях государей рисовали весьма условно и явно не с натуры, без индивидуальных черт, так что все московские великие князья похожи как близнецы: длиннобородые, благообразные и иконописные.

Единственное короткое описание Ивана есть в записи побывавшего в Москве венецианца Ам-броджо Контарини, который видел великого князя, когда тому было 36 лет. «Он высок, но худощав, — лаконично пишет итальянец. — Вообще он очень красивый человек». Вот и всё. В летописях еще мелькает прозвище «Горбатый», из чего можно предположить, что великий князь сильно сутулился — на настоящий горб Контарини наверняка обратил бы внимание.

Мы много знаем о деяниях Ивана и почти ничего об их мотивах, однако в долгом, почти полувековом правлении этого государя прослеживаются паттерны, которые позволяют реконструировать характер и склад ума, увидеть за поступками живого человека.

Первое, что бросается в глаза — чрезвычайная осторожность. Первый российский историк Николай Карамзин, почтительный к монархам, пишет, что Иван «не любил дерзкой отважности», но современники великого князя, случалось, обвиняли его в трусости. В 1480 году, когда на Русь напали татары, он покинул свое войско и ретировался в столицу, где архиепископ Вассиан обозвал его «бегуном», коря: «Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши и не бившись с ними; зачем боишься смерти?»

Вряд ли Иван был трусом — малодушные люди за великие начинания не берутся. По видимости он на всю жизнь усвоил урок, полученный в раннем детстве. В 1445 году, когда мальчику было семь лет, его отец Василий II во время одной из бесконечных стычек с татарами угодил в плен. А затем, выкупленный за огромные деньги, Василий проявил неосторожность еще раз — дал своему кузену и сопернику, тверскому князю, захватить себя врасплох. Был свергнут с престола и ослеплен (выколоть глаза на Руси считалось менее тяжким грехом, чем регицид). Впоследствии Василий вернул себе власть, но в историю вошел с прозванием «Темный», а его сын потом всегда очень пекся о своей безопасности. Вывод, извлеченный Иваном из этих ранних переживаний и из трагического опыта его беспечного родителя, заключался в том, что государь должен всячески избегать личного риска.

Времени освоить науку власти у Ивана было достаточно. Слепой отец сделал его соправителем еще в девятилетнем возрасте и по мере взросления княжича доверял ему всё больше дел. В двенадцать лет подросток уже повел войско в поход. (Кажется, этот опыт ему не понравился — в зрелом возрасте он будет поручать боевые задачи полководцам). Тогда же Иван женился, что по понятием эпохи было равнозначно совершеннолетию. В общем, когда в двадцать два года (1462) после смерти родителя он начал княжить единолично, это был уже довольно опытный правитель.

Природная или, скорее, обретенная осторожность определила и наиболее характерную особенность ивановского модуса операнди — дальнюю, методичную расчетливость. Он строил планы надолго вперед и никогда не спешил с их осуществлением. Во-первых, старался не решать две большие задачи одновременно, а во-вторых, двигался со ступеньки на ступеньку. Его правление можно разделить на три стратегических этапа. Первый — «новгородский», когда нужно было победить и присоединить самое большое из русских государств, Новгородскую купеческую республику. Этой цели он достиг в 1478 году, который можно считать моментом объединения Руси. Затем наступил «татарский» период — борьба за окончательное избавление от ордынской зависимости. (Исполнено в 1480 году — дата официального появления на карте суверенного русского государства). Третий этап, «литовский», продлился до конца Иванова правления (1505) и знаменовал собой поворот Москвы с востока на запад — начало процесса по присоединению старинных русских земель, оказавшихся под властью Великого княжества Литовского.

Всякий раз Иван применял одну и ту же методику, которую, напомню, в сталинские времена живописно назовут «тактика салями»; другое ее образное название «тактика удава». Он отрезал по кусочку и душил неторопливо. Как он постепенно додавил Новгород, рассказано в первой главе, но и «татарскую проблему» великий князь решил точно так же.

Когда он в 1462 году взошел на престол, Москва была уже намного богаче и сильнее своих номинальных ордынских повелителей, однако Иван не торопился скинуть «ордынское иго». Формально еще целых 18 лет он оставался вассалом хана — по причине сугубо прагматической. Московские великие князья были уполномочены собирать со всех русских земель дань для татар и исправно ее выколачивали. Делал это и Иван III, просто оставлял все сборы себе. Объяви Москва независимость — она лишилась бы важного источника дохода. Но объединив большинство русских областей, которые отныне стали его собственной страной, великий князь и так получил возможность собирать подати в свою казну. «Татарский предлог» ему стал не нужен. Но и после присоединения новгородской половины Руси государь не торопился. Он дождался, чтобы в татарском лагере начались междоусобицы, и только тогда, в 1480 году, окончательно порвал с Ордой, предварительно обезопасив тыл и фланги.

С политической расчетливостью и всепроникающей рациональностью напрямую была связана еще одна полезная для правителя черта, в высшей степени свойственная Ивану: эмоциональная холодность. Государь не гневался и не оскорблялся, а только изображал гнев и оскорбленность, когда ему это было зачем-то нужно. К жестокости он прибегал тоже по исключительно практическим соображением — если требовалось подать сигнал или показательно кого-то покарать.

Примером имитации августейшей ярости был знаменитый эпизод 1483 года с «Верейским саженьем» (осыпанным драгоценностями украшением). Когда Иван решил, что пора присоединить очередное автономное княжество, Верейское, он обвинил молодого князя Верейского в том, что тот якобы обманом заполучил из московской казны пресловутое «саженье», а это дорогая память по незабвенной усопшей супруге Ивана, которой оно когда-то принадлежало. После того как устрашенный (ни в чем не виноватый) Василий Верейский бежал, бросив свои владения, государь забрал их себе, и обида сразу прошла. Беглеца он простил, только княжество ему не вернул. А что касается незабвенной супруги, то к ней Иван, кажется, особенных чувств не испытывал, да и вообще давно уже состоял во втором браке.

Иван никогда не был просто семьянином — мужем, братом, отцом, дедом; в любой ситуации он оставался государем. Все силы души и вся страстность (если она у него вообще была) расходовались на властолюбие и собирание земель. Нет никаких упоминаний о фаворитках или каких-то личных пристрастиях монарха; с родственниками, даже самыми близкими, если требовала государственная необходимость, он обходился безо всякой жалости.

Одного своего брата, Андрея Углицкого, он заморил в темнице. Другой брат, Борис Волоц-кий, избежал той же участи лишь по заступничеству церкви и до конца жизни дрожал от страха. Но больше всего впечатляет железная непреклонность, с которой стареющий Иван выбрал себе преемника. Кандидатов было два. После рано умершего старшего сына остался внук Дмитрий. От второй супруги у государя был сын Василий.

Ивану было понятно, что соперничество между ними неизбежно и что нужно эту проблему решить заранее. Кем-то одним — или сыном, или внуком — придется пожертвовать. Сначала государь сделал выбор в пользу Дмитрия, а Василия много месяцев держал под стражей. Потом, взвесив все за и против, передумал. Сына выпустил, внука посадил. Лишь на смертном одре, после инсульта, Иван напоследок разжалобился и хотел помиловать юношу, но не успел. Так злосчастный Дмитрий и зачах в темнице.

Величие замыслов каким-то удивительным образом уживалось у Ивана с патологической мелочностью, впрочем довольно обычной спутницей расчетливости. Объединитель Руси был очень похож на объединителя Франции и своего современника Людовика XI — такой же скупец и скряга.

Выдавая иностранным послам положенную по протоколу провизию, государь требовал шкуру от съеденных баранов отдавать обратно. В 1504 году, когда в Москву явился посол императора Максимилиана с просьбой прислать для охоты белых кречетов, которыми славилась Русь, Иван Васильевич пожадничал, хотя был очень заинтересован в хороших отношениях с Веной — дал только одного белого кречета и подсунул четырех красных, менее ценных, а посланника одарил такой плохой шубой, что тот даже обиделся.

Очень показательный документ — завещание великого князя, в котором он увлеченно делит свои несметные богатства, в конце доходя до сущих пустяков: кому-то завещает «сорок рублев с аполтиною и полчетверты денги», кому-то два ковша «по две гривенки», и так далее до бесконечности. Такая обстоятельность перед лицом смерти, пожалуй, даже вызывает почтение: управляющий вотчиной под названием «Русь» сдает хозяйство и заботится, чтобы оно поддерживалось в порядке.

И это, пожалуй, самая впечатляющая особенность первого российского правителя: он действовал так, словно мыслил не масштабами своей земной жизни, а интересами династии, которая будет властвовать и после него.

Некоторые его планы строились на десятилетия вперед. Например, условия для присоединения Псковской республики или Рязанского княжества были подготовлены Иваном, а свершились эти события уже при его сыне. Но были и замыслы, рассчитанные на совсем долгий срок.

О повороте политики с «востока на запад» я уже говорил. Но речь шла не только об объединении под скипетром Москвы всех старинных русских земель, а много шире — о гегемонии в православном мире, то есть о наследовании недавно (в 1453 году) погибшей Византийской империи, Второго Рима. При Иване зародилась концепция Руси как «Третьего Рима» — на том основании, что после падения Константинополя огонь истинного благочестия и «правильной веры» теперь переместился в Москву. Эта идеология просуществует века и впоследствии определит имперский формат российского государства.

Первые шаги были сделаны именно тогда, в XV столетии. Овдовев, Иван выбрал для второго брака византийскую принцессу Софью Палеолог и провозгласил себя преемником базилевсов. Всего через 12 лет после того, как Московия перестала быть татарским владением, была заявлена претензия на имперский статус: «И ныне же, в последние сия лета, якоже и в первые, прослави Бог сродника Его, иже в православии просиявшего, благоверного и христолюбивого великого князя Ивана Василевича, государя и самодержца всея Руси, нового царя Константина новому граду Константина — Москве».

Вся сумма знаний о государственном строительстве, которой располагал Иван III, при этом была почерпнута не из византийского, а из татаро-монгольского опыта, ибо Москва уже два с лишним века существовала в азиатской ойкумене, и, называя себя «вторым Царьградом», новая страна скорее являлась «второй Золотой Ордой», сконструированной по заветам великого Чингисхана. (В будущем Россия будет стремиться достичь географических границ не византийской, а чингисхановской «океанической» империи — от Тихого океана до Атлантического).

Фундамент, возведенный Иваном III, оказался столь логичной и рациональной постройки, что переложить его заново до сих пор ни у кого не получается, хоть та логика и рациональность по меньшей мере лет триста как устарели.

ИВАН ГРОЗНЫЙ, или ПСИХОТИК У ВЛАСТИ

Фрагмент картины И.Репина: царь Иван убивает своего сына

Главной проблемой государства, которое создал Иван III, являлся сам государь, поскольку всё зависит от решений, принимаемых одним человеком, а при династической передаче власти на троне может оказаться (и часто оказывался) субъект весьма неважных качеств.

История Ивана IV по прозвищу «Грозный» (1530–1584), внука основателя государства, являет собой ярчайший пример этой истины, даже два примера, ибо соединяет в себе оба типа правления: весьма эффективного в первой половине и катастрофического во второй, причем разительная метаморфоза произошла по причине сугубой личностной — на тридцать первом году царствования Иван перенес нервный срыв, после чего еще два с лишним десятилетия правил совершенно разрушительным образом, выказывая признаки явной ненормальности.

По поводу причин этого срыва высказывались разные предположения (об этом ниже), но корни психической аномальности несомненно следует искать в аномальном детстве Ивана. В трехлетнем возрасте он лишился отца, в семилетнем — матери, по слухам отравленной. Поначалу окруженный заботой и лаской, мальчик вдруг оказался заброшенным, полностью одиноким. Страной правили, сменяя друг друга, боярские клики. Временщики не церемонились с ребенком — эти ранние обиды Иван запомнит на всю жизнь. Моменты показной благоговейности по отношению к номинальному государю (во время официальных церемоний) сменялись бесприютностью и полным пренебрежением. В тринадцать лет Иван внезапно проявил задатки будущей грозности: приказал своим слугам убить очередного временщика князя Андрея Шуйского, после чего жизнь подростка резко переменилась. Страной по-прежнему управляли бояре, но теперь они заискивали перед подростком, поощряли в каких угодно безобразиях, и происходило это в возрасте, когда юный человек начинает усваивать правила и ограничения взрослой жизни. Подросток Иван узнал, что для него ни правил, ни ограничений нет. Всё, что он ни пожелает, должно быть исполнено. Всё, что бы он ни натворил, похвально.

Бунт переходного возраста у мальчика-самодержца происходил не так, как у обычных тинейджеров. Сначала он бросал с дворцовой крыши кошек и собак, потом начал на улицах топтать конями прохожих — придворные лишь восхищались его удалью. Первые расправы юного великого князя над людьми вызывали не ропот, а раболепный страх. По-видимому Иван был начисто лишен эмпатии, то есть ему и в голову не приходило ассоциировать чьи-то страдания с собственными переживаниями. Внутренне он так и останется жестоким ребенком, с любопытством отрывающим крылышки мухе и жадно наблюдающим, как визжит мучаемая кошка.

Впрочем по меркам той эпохи «ранний» Иван Грозный был не грознее других тогдашних монархов. От природы он был наделен живым, острым умом и обладал разнообразными талантами. Например, как это бывает с нервными и впечатлительными натурами, отличался музыкальностью: пел в церковном хоре и даже сочинял стихи. Это был человек начитанный, хорошо знавший Библию и историю, любивший блеснуть своей эрудицией. Уже в раннем возрасте он проявил себя прекрасным оратором, что для русских монархов редкость — самодержцы почитали излишним тратить красноречие на подданных.

Кроме того юный государь обладал очень ценным для монарха талантом выделять и приближать толковых людей. Вокруг него собралась команда деятельных и даровитых соратников, так называемая «Избранная рада», при помощи которой великий князь на семнадцатом году жизни начал самостоятельно управлять страной. Знамением великих планов Ивана стало возложение на себя более высокого титула: царя, то есть цесаря. За пятнадцать лет (1547–1562) первый русский царь провел важные реформы, одержал громкие победы, раздвинул границы своего государства на востоке, юге и западе, заставив Западную Европу впервые обратить внимание на некую обширную и видимо могущественную страну, возникшую на месте прежней «Тартарии».

Но с начала 1560-х годов поведение царя меняется. Современники и некоторые историки объясняли перемену тяжелым потрясением: смертью царицы Анастасии — кажется, единственного человека, которого любил жестокосердный Иван. Он подверг опале своих соратников, сделался мнителен и болезненно подозрителен, замкнут, а 3 декабря 1564 года внезапно покинул столицу и переехал в монастырь, объявив, что не хочет царствовать в условиях, когда все желают ему смерти. Два месяца царь отсутствовал, что совершенно парализовало государственную деятельность, а когда вернулся, приближенные его еле узнали. Изменилась даже внешность — у царя выпали все волосы на голове. Медицине известны случаи, когда в результате очень сильного стресса происходит тотальная психогенная алопеция — полное выпадение волос (даже бровей и ресниц) вследствие так называемого синдрома «каски неврастеника», приводящей к спазму мышц черепа и нарушениям микроциркуляции крови.

Впоследствии психиатры, пользуясь отрывочными и скудными сведениями о поведении Ивана во второй половине жизни, попытались составить диагноз его заболевания. Очевидно, это была какая-то форма паранойи с признаками биполярного расстройства. Автор одного из таких исследований психиатр П. Ковалевский пишет: «Его душевная болезнь выражалась в форме однопредметного помешательства (мономания, или паранойя), позволявшего ему одновременно и управлять государством, и совершать деяния, которым могут быть найдены объяснения только в его болезненном душевном состоянии… В период ослабления бредовых идей параноик покоен, тих, исполнителен, более или менее общителен и легко подчиняется требованиям общественной жизни; в период ожесточения бредовых идей параноик выходит из своей тихой жизни и пытается проявить в жизни тяготеющее над ним влияние своих бредовых идей». У царя случались резкие перепады настроений и состояний, припадки исступления, когда на губах выступала пена. Он то предавался разврату и кощунствовал, то иссушал плоть и монашествовал; то упивался чудовищными казнями, то горько оплакивал своих жертв. Сохранилось покаянное письмо, в котором Иван называет себя «псом смердящим» и признается: «Сам всегда в пиянстве, в блуде, в прелюбодействе, во скверне, во убийстве, в граб-лении, в хищении, в ненависти, во всяком злодействе».

Посетивший Московию английский дипломат Джером Горсей рассказывает характерную историю о том, как в 1575 году на Руси случился великий голод, и множество нищих устремились в города, где можно было получить подаяние. В Москве, которую заполонили бродяги, было объявлено, чтобы все они шли за милостыней в Александровскую слободу, где тогда находилась царская резиденция. На зов явились несколько тысяч обездоленных, но царь велел их не кормить, а убивать, бросая трупы в озеро. Так истребили семьсот человек. Затем настроение Ивана внезапно изменилось. Бойня прекратилась, и всех уцелевших отправили на прокорм и излечение по монастырям.

Царя постоянно посещала мысль об «уходе из мира», принятии монашества, однако мешали властолюбие и страх, поэтому Иван пытался совместить царствование с иночеством. Он устроил в Александровской слободе подобие рыцарскомонашеского ордена, членами которого сделал триста самых доверенных опричников. Себя он именовал «игуменом». Когда на царя нападал очередной приступ набожности — а это происходило часто, — все должны были обряжаться в черные рясы и ночь напролет молиться. Пишут, что царь набивал себе шишки на лбу усердными земными поклонами.

Набожность сочеталась в молельщике и начетчике Иване с крайним суеверием. Он верил в приметы, в колдовство, в сглаз, в дурные предзнаменования.

Живший при дворе в 1560-е годы Альберт Шлихтинг сообщает, что царь приказывал убивать всякого, кто случайно оказывался на его дороге в начале какого-нибудь важного пути, считая это зловещим предзнаменованием. Однажды слуга не удержал на поводу породистого скакуна, и тот, порвав уздечку, пронесся мимо вышедшего из дворца Ивана. Тот приказал и коня, и слугу рассечь надвое и кинуть в болото.

Была и вовсе поразительная история с репрессированным слоном. Это экзотическое животное государю прислали в дар откуда-то с Востока вместе с дрессировщиком-арабом. Вскоре в Москве случился мор, и царь решил, что виноват в этом невиданный зверь. Слона и араба сначала отправили в ссылку, но затем Ивану этого показалось мало и он повелел обоих казнить. На счастье дрессировщика, тот успел умереть собственной смертью. Слон горевал, лежа на могиле своего единственного друга. Там животное и убили, а клыки доставили государю в доказательство исполнения приказа.

Теперь царь был окружен не соратниками, а запуганными и покорными рабами, не смевшими ему ни в чем перечить. Дела у государства пошли вкривь и вкось.

Иван испортил отношения с теми соседями, с кем еще не воевал. Истощил казну и разорил подданных, истребил лучших полководцев, и войска стали терпеть поражения на всех фронтах, а крымская конница дошла до самой столицы русского государства. Был момент, когда отчаявшийся царь подумывал забрать казну и уплыть в далекую Англию.

Еще хуже обстояли дела внутри страны. Диковинный эксперимент с разделением страны на «Земщину» и «Опричнину» сопровождался массовыми казнями и всяческими зверствами, которые шли этапами — очевидно в соответствии с обострениями царского психоза. Таких волн было пять: в 1565 году, 1568, 1569, 1570–1571 и 1575-м.

Когда Опричнина царю надоела, он упразднил ее и устроил нечто еще более экзотичное: снял с себя государево звание и передал его своему татарскому вассалу хану Саин-Булату, которого окрестили и нарекли Симеоном. Грозный держался при потешном «государе» с шутовской приниженностью, скромно сидел среди бояр, «бил челом», кланялся, но год спустя эта комедия ему надоела, и он вернулся на престол.

Не приходится удивляться тому, что и в делах семейных (которые у монархов являются важной частью государственной политики) жизнь Ивана тоже делилась на две контрастные половины. В первой он был любящим и заботливым супругом, вторая состояла сплошь из скандалов и преступлений.

Грозного иногда называют «русским Генрихом VIII», но у английского короля было только шесть жен, а в количестве браков русского царя историки несколько путаются. Чаще всего звучит цифра «восемь». Путаница происходит, во-первых, из-за того что православная церковь не позволяла жениться больше трех раз и «поздние» супруги Ивана считались не вполне легитимными, а во-вторых, некоторые браки получились очень короткими и странными. Засчитывать их или нет — непонятно. Похоронив после восьми лет брака вторую жену, черкесскую княжну Марию, царь устроил нечто вроде всерусского конкурса красоты, победительницу назначил своей невестой, но та через несколько дней после свадьбы умерла — может быть, от страха, а может быть случилось что-нибудь ужасное, истории это неизвестно. Следующую жену, пожив с ней полгода, Иван заточил в монастырь. Супругу № 5 княжну Марию Долгорукую по слухам приказал утопить вместе с каретой. Шестой повезло больше — ее, как и четвертую, постригли в монахини. С седьмой, Василисой Мелентьевой, вышло совсем скандально. Она была замужем, но эту-то проблему опричники быстро решили, сделали красавицу вдовой. Царь с ней «имал молитву», то есть сочетался каким-то редуцированным церковным обрядом. Вскоре и эта жена куда-то делась, но куда — неизвестно. (В сведениях о матримониальной жизни Грозного довольно трудно провести черту между фактом и сплетнями). Исторически достоверна последняя царица Мария Нагая, которой выпала удача пережить страшного мужа.

Наличие той или иной супруги совершенно не мешало женатому Ивану свататься к иностранкам. Получив согласие, он всегда мог быстро овдоветь, за этим бы дело не стало. Но ухаживания царя тоже носили черты некоторого безумия. То он требовал в супруги жену шведского короля Юхана, обещая взамен выгодные условия мира. То засылал сватов к английской королеве Елизавете. Та очень хотела торговать с Московией, поэтому отказала с предельной церемонностью. Тогда Иван велел узнать, не найдется ли для него какой-нибудь свободной английской принцессы. В жертвы была намечена очень дальняя родственница королевы Мария Гастингс, но на ее счастье жених умер, и русско-английский брак не состоялся.

Отцом Иван был примерно таким же, как мужем. Трое его сыновей благополучно пережили опасный по тем временам младенческий возраст (смерть тогда забирала в среднем половину детей). Казалось бы, для продолжения династии достаточно. Но со старшим сыном и наследником, тоже Иваном, царь обходился очень сурово: дважды заставил разводиться, поскольку был недоволен невестками. Когда же молодой человек однажды попробовал отцу перечить, тот в истерическом припадке проломил ему голову. Второй сын, Федор, был психически нездоров, но не буен, а тих и робок (что при таком родителе неудивительно). Младший сын Дмитрий родился с тяжелой формой эпилепсии и во время одного из приступов, согласно официальной версии, нанес сам себе смертельную рану. (А может быть, погиб от руки убийцы, подосланного Борисом Годуновым. А может быть, спасся и потом захватил царский престол). Российская история примечательна тем, что ее часто переписывали заново в угоду действующей власти. В любом случае Дмитрий Иванович долго на свете не прожил и династии не спас.

Это и есть главный результат биполярного царствования Ивана Грозного: на нем пресекалась династия Ивана III. (Слабоумный царь Федор, наследовавший Грозному, не в счет — он был куклой на престоле). Государственное здание, возведенное по проекту основателя, обладало высокой сейсмостойкостью — но только не от удара по главному своему стержню.

ПЕТР I, или ГИПЕРДИНАМИСТ У ВЛАСТИ

Гравюра с прижизненного портрета

Это самый активный, деятельный и беспокойный из всех российских правителей. Всё его долгое царствование представляло собой сплошную лихорадочную гонку. Судорожный, непоследовательный, подчас нелепый сценарий петровских преобразований в значительной степени определялся субъективным фактором: каков был реформатор, таковы были и реформы.

Петр не давал передышки ни себе, ни своей стране, ни соседям. Он был гипердинамичен, то есть не мог долгое время пребывать без движения и в самом обычном, физическом смысле: вечно куда-то спешил, наскоро и неряшливо ел, при ходьбе быстро перебирал своими журавлиными ногами, так что свита сзади была вынуждена нестись вприпрыжку. Так же быстро он и ездил — гнал лошадей во весь дух, часто без остановок, даже спал в санях или в коляске.

Царь не мог находиться в роли пассивного зрителя, ему обязательно требовалось участвовать в любом действии. В 1717 году в Париже регент герцог Орлеанский как-то решил побаловать высокого русского гостя оперой — Петр очень скоро сбежал из зала, оставив всех в недоумении. При неразборчивом и жадном заимствовании каких угодно европейских новинок русское общество начала восемнадцатого века не пристрастилось к театру, потому что монарх не признавал развлечений, за которыми достаточно было просто наблюдать. Иное дело — самому участвовать в театрализованных шествиях и маскарадах или запускать фейерверки.

Иногда нетерпеливая порывистость Петра мешала осуществлению его замыслов. Так, в 1698 году, во время Великого посольства, главной целью которого были переговоры с Венским двором, с немалым трудом добившись личной встречи с императором, молодой московит произвел на него весьма несерьезное и невыгодное впечатление — нарушив протокол, которому при церемонном австрийском дворе придавали большое значение, он бросился навстречу Леопольду I гигантскими шагами, а потом, совсем уже ошеломив придворных, выбежал в парк, сел в лодку и начал бешено работать веслами. Такое поведение не помогло русско-австрийским переговорам, и без того трудным.

Подданным этот непомерно долговязый человек (рост — 201 сантиметр) с крошечной головкой, выпученными глазами, дергающимся лицом и приступами неконтролируемой ярости внушал ужас. Им казалось, что царь одержим бесами.

Эту поведенческую конвульсивность (в том числе и буквальную — у царя случались судорожные припадки, а его лицо постоянно дергалось в тике) обычно объясняют травматическим потрясением, которое Петр перенес в десятилетнем возрасте, когда во время мятежа 1682 года стрельцы ворвались в Кремль и на глазах у мальчика растерзали несколько человек, причем жертвами насилия стали двое его близких родственников, дяди по матери. Однако ряд авторов на основе сохранившихся свидетельств предполагают, что причины были медицинскими. Петр мог страдать синдромом Туретта, серьезным расстройством нервной системы, сопровождаемым моторными тиками. Приступы этой болезни нередко стимулируются сильным эмоциональным переживанием — как это происходило с царем. Люди с синдромом Туретта гиперактивны, подвержены атакам бешеного гнева и склонны к обсессионно-компульсивному поведению. Еще есть предположение, что тяжелая болезнь, от которой Петр чуть не умер зимой 1693–1694 года, была клещевым энцефалитом, повлекшим за собой осложнение в виде так называемой «кожев-никовской эпилепсии». Для этой хронической болезни свойственны и судорожный симптом, и гемипарез (ослабление мышц одной половины тела, случавшееся с царем), и эмоциональнопсихические нарушения. У людей, страдающих этим видом эпилепсии, бывают периоды неконтролируемого веселья, сменяемые депрессией и страхами.

Несколько раз в драматические моменты царь проявлял постыдную трусость — или вел себя так, что были основания его в этом обвинять.

Накануне Нарвского поражения в ноябре 1700 года Петр бросил свою обреченную армию, да и позднее в Белоруссии дважды, имея превосходящие силы, поспешно скрылся от небольшой армии Карла XII, которого он очень боялся.

Вместе с тем царю случалось проявлять нешуточную, даже излишнюю отвагу. По меньшей мере дважды он без трепета подставлял себя под пули: во время захвата двух шведских кораблей в мае 1703 года на Неве (это была первая, пусть скромная победа русских на воде) и в Полтавском сражении, где вражеские пули продырявили царю шляпу и седло.

Храбро он себя вел не только на поле брани, где решалось многое, но и в совершенно необязательных ситуациях. Собственно, одной из причин преждевременной смерти царя стала жестокая простуда, полученная поздней осенью 1724 года, когда Петр во время бури бросился в ледяную воду спасать гибнущее судно (если это, конечно, не красивая легенда).

Мало-мальски правдоподобный ответ на эту загадку душевного устройства государя дает только невропатология.

Гиперактивность, какими бы физиологическими или психологическими причинами она ни объяснялась, для правителя качество ценное. Особенно если такой же подвижностью обладает ум, а у Петра тело вечно не поспевало за стремительностью мысли. У этого человека беспрестанно возникали новые идеи, он ими загорался и немедленно приступал к их осуществлению. Но при этом, увлекаясь новой целью, он не охладевал к прежней, так что с годами поставленные задачи всё множились. Царь был упорен и упрям — иногда до абсурдности, но без этой петровской «упертости» ни одно начинание не было бы завершено. Одна из самых сильных, позитивных черт Петра состоит в том, что он никогда не опускал руки и не смирялся с неудачей. Наоборот, поражение словно удваивало его энергию.

Не менее ценным порождением огня, всю жизнь опалявшего эту неспокойную душу, была жадная любознательность. Она с одинаковым пылом расходовалась на важные предметы и на чепуху, но сама всеядная широта петровских интересов не может не восхищать.

Подростком Петр занимался лишь тем, что тешило его любопытство, а это в основном были всякие технические вещи: механизмы, инструменты и прочее. Поскольку иностранцы разбирались в этих премудростях лучше, чем русские, около юного царя все время находились иноземные мастера. С иностранцами ему было проще и интересней, чем со скучными, раболепными подданными. Подросший Петр часто ездил в Кукуй, маленький европейский сеттльмент на краю Москвы. Иноземная слобода с ее геометрическими улочками, аккуратными домами и уютностью станет для Петра образом земного рая. Он попытается превратить в такой же регулярный парадиз всю свою косматую державу. Задача окажется неподъемной, Петр натворит много несуразностей и зверств, и если чего-то все-таки добьется, то не по части парадизности, а лишь по части регулирования.

Одним из симптомов «кожевниковской эпилепсии», которой возможно, страдал Петр, является склонность к чрезмерной детализации.

Фантастической масштабностью замыслов и в то же время фиксированностью на мелочах Петр превосходил даже Ивана III. Это проявлялось буквально во всем. Петру всегда мало было указать магистральное направление, он должен был составить пошаговую инструкцию, разметить каждый дюйм на обозначенном пути. Повелитель огромной страны, а впоследствии один из вершителей судеб Европы тратил большую часть своего драгоценного времени на детализацию собственных указов, часто на совершенную ерунду. Скрупулезное расписывание должностных обязанностей самых мелких чиновников, подробные указания, как кому одеваться, как стричь волосы, как бриться, в каких жить домах, как проводить свадьбы и как хоронить покойников, как торговать, какими серпами жать — вот основное времяпрепровождение «самодержавного властелина».

Петр относился к числу правителей, строивших государство не по принципу стимулирования частной инициативы, а по принципу строжайшего регламентирования — не слишком эффективная технология в условиях огромных просторов и плохих коммуникаций. Извечная российская беда — неорганизованность, безалаберность, неисполнительность — исторически объясняется непривычкой проявлять инициативу и думать своим умом; вечное государственное принуждение отбивало эти качества. Петр же пытался справиться с этой хронической болезнью, закручивая гайки еще туже. По психологическому типу он безусловно был «маньяком контролирования». Вероятно, жажда контроля — вообще код для понимания механизма петровских поступков и реакций. Царь, кажется, чувствовал себя уверенно и безопасно, только когда он контролировал всё и всех. Если же видел, что контроль утрачен, — впадал в судорожную ярость.

Петр не любил теоретизировать и рассуждать на идеологические темы, но яркое представление о его взглядах на методы государственного управления дает эпизод, рассказанный царским денщиком Нартовым.

«Государь, возвратясь из сената и видя встречающую и прыгающую около себя собачку, сел и гладил ее, а при том говорил: "Когда б послушны были в добре так упрямцы, как послушна мне Лизета, тогда не гладил бы я их дубиною"».

К досаде Петра, русские были мало похожи на Лизету, и «гладить их дубиною» приходилось часто. В 1722 году царь издал несколько комичный указ, строго-настрого постановивший, чтобы «никто не дерзал иным образом всякие дела вершить и располагать против регламентов». Государю казалось, что достаточно издать правильное распоряжение — и люди переменятся.

При своей нетерпеливости, при незыблемой вере в силу принуждения Петр желал перекроить народ на «правильный лад» немедленно, сию же минуту. Достичь этого, по убеждению государя, можно было, заставив людей строить всю свою жизнь по указке начальства, по установленным властью детальнейшим правилам.

Петровской страсти к тотальному порядку, на первый взгляд, противоречили шокировавшие современников безобразия, которым предавался царь. Он создал нечто вроде карнавального клуба — Всешутейший и Всепьянейший Собор, пародию на православную церковь. Пьянствуя и развратничая, члены Собора глумились над церковными таинствами: венчанием, крещением, отпеванием, рукоположением в священство. В формуле осенения благодатью «Святой Дух» заменяли «Бахусом», шутовски искажали «Символ Веры», непристойно переиначивали слова Писания и так далее. Любого другого человека, который позволил бы себе подобные вещи, в те времена сожгли бы на костре. При этом известно, что Петр был человеком искренней веры: он много и истово молился, любил церковное пение, сам пел на клиросе — и в то же время, кажется, получал особое удовольствие от кощунств. Историки пытались объяснить это раздражением против чрезмерного влияния патриархата, однако возможно всё объяснялось проще.

Когда Петр уставал от государственных дел, отдыхом для него становился временный отказ от всех правил и регламентаций, которым он придавал столько значения в повседневной жизни. А поскольку самой главной регламентацией являлись церковные запреты, им больше всего и доставалось.

Петр нагромождал планы друг на друга, от каких-то из них потом отказывался, какие-то лихорадочно корректировал, росчерком пера менял жизнь целых сословий, бестрепетно губил мега-ломанскими, подчас нелепыми прожектами десятки тысяч людей. Подданные часто не понимали, чего царь добивается и зачем их терзает, однако за всей этой многосторонней, хаотической деятельностью просматривается некая система взглядов, твердое представление о правильном и неправильном.

Стержень и главная цель всех петровских начинаний — максимальное укрепление государства, сильно расшатавшегося на протяжении семнадцатого века. В тогдашних условиях государство могло быть сильным, лишь обладая мощной армией и флотом, развитой промышленностью, работоспособной бюрократической машиной, эффективной финансовой системой. Решить все эти задачи более или менее быстро можно было лишь применяя «ордынские» мобилизационные механизмы. Так, шаг за шагом, и восстановилось прежнее, изначальное государство с поправкой на требования эпохи.

Личные черты царя Петра отразились и в особенностях созданной им империи: размашистой, мечущейся из стороны в сторону — от завоевания к завоеванию, от одной гигантомании к другой. Достоевский писал, что русская литература вся «вышла из гоголевской шинели». Про российское государство можно сказать, что оно до сих пор не износило петровские ботфорты.

ЕКАТЕРИНА II, или РЕАЛИСТКА У ВЛАСТИ

Екатерина: всегда с милостивой улыбкой Портрет И.-Б. Лампи

В российской истории два монарха наречены «великими»: Петр Первый и Екатерина Вторая. Их методы управления и внутренние установки были не просто различны, но в определенном смысле противоположны.

Петр, если так возможно выразиться, пытался приспособить страну к особенностям своей натуры; Екатерина, наоборот, меняла себя, если чувствовала, что этого требует природа страны. Царица всегда и во всем была реалисткой. Устанавливала границы достижимого методом проб и ошибок и всякий раз отступалась, если видела, что хочет невозможного. По действиям императрицы можно было бы составить руководство для самодержавных властителей, обучая их, в каких ситуациях допустимо проявлять свою личность, а в каких нельзя. Таким образом, ее величие было совсем иного рода, чем у Петра, вечно действовавшего напролом, за что стране порой приходилось платить огромную цену. Екатерина же умела, промахнувшись, скорректировать прицел, никогда не бралась за неподъемные задачи. Если цель была достижима — добивалась своего; если нет — перенастраивалась. Весь ее жизненный маршрут состоял из перемены галсов — начиная с раннего возраста.

Российская императрица Елизавета хотела женить своего юного наследника Петра Федоровича на сестре нового прусского короля Фридриха II. Но, по выражению историка С. Соловьева, «Фридриху жаль было расходовать свою сестру на русских варваров», и взамен он предложил прислать в Петербург дочь одного из своих генералов, фюрста Ангальт-Цербстского. Елизавета согласилась взглянуть на захудалую принцессу, и София-Августа-Фредерика в сопровождении матери отправилась за тридевять земель на смотрины. Вот и всё, что сделала для четырнадцатилетней немки Фортуна. Дальнейшее — заслуга самой девушки. Она совершенно очаровала Елизавету, продемонстрировав уникальную способность адаптироваться к ситуации — главный свой талант. Путь к сердцу императрицы девочка нашла, выказав истовое желание сделаться русской. Она старательно учила язык и молитвы, а когда тяжело заболела и ее хотели причастить, попросила позвать православного священника, чем окончательно завоевала расположение чувствительной государыни.

Точно так же Екатерина (новое имя она получила после принятия православия) попыталась приручить своего юного инфантильного мужа, играя с ним в солдатики и потакая его чудачествам, но, поняв, что пары из них не получится, отказалась от «проекта семейного счастья» и заменила его другим проектом, политическим: стала обзаводиться сторонниками. К участию в заговоре молодую женщину тоже подтолкнули обстоятельства: она узнала, что муж собирается с ней развестись и потом не то посадить в крепость, не то упечь в монастырь. И поступила так, как требовала сложившаяся реальность.

Самую привлекательную черту Екатерины я бы назвал старинным словом «благонамеренность». Эта государыня искренне намеревалась творить благо, как его трактовали философы Века Просвещения, ее кумиры. Всем этим чудесным планам не было суждено осуществиться, что дает повод многим авторам обвинять императрицу в лицемерии, но причина заключалась в ином. Екатерина II была прежде всего реалисткой и всякую благонамеренную идею испытывала этим мерилом: семь раз отмеряла, а потом, бывало, и не отрезала. Осторожность, всегда полезная в управлении государством, была для императрицы почти что идеей фикс. Это и понятно. Захватив власть посредством переворота, она долгое время чувствовала себя очень неуверенно. «Я должна соблюдать тысячу приличий и тысячу предосторожностей», — признавалась царица в частном письме. В первые год-два она почти ничего не предпринимала, заботясь только о том, чтобы попрочнее утвердиться на троне. Все время помня, что она — иностранка в не слишком расположенной к чужеземцам стране, Екатерина долгое время окружала себя только природными русскими, от вельмож до личных служанок. Весьма патриотичен всегда был и выбор любовников — упаси боже, никаких немцев. Лишь убедившись, что власть крепка и что оппозиции нет, Екатерина начала осуществлять свои «благие намерения» — до того осторожно, что в результате от них почти ничего не осталось. В своих записках она горько сетовала: «Недостаточно быть просвещенну, иметь наилучшие намерения и даже власть исполнить их». И была совершенно права: недостаточно.

Иногда ей приходилось из осторожности поступаться государственными интересами. Так, опасаясь рассориться с духовенством, она отменила совершенно разумный указ Петра III о секуляризации церковных земель; страшась народного недовольства, побоялась бумажных денег, хотя эта мера очень оживила бы финансовую жизнь страны.

Однако эти отступления были временными. Убедившись в необходимости той или иной меры, Екатерина воплощала ее в реальность, когда чувствовала, что почва созрела. Так произошло и с секуляризацией, осуществленной полтора года спустя — уже не волей перекрещенной немки-царицы, а по решению особой комиссии, сплошь состоявшей из русских, истинно православных людей. И все прошло тихо. Еще четыре года спустя были пущены в обращение и бумажные ассигнации.

Но из великих светлых замыслов молодой императрицы в жизнь не воплотился ни один. Очень уж несветлой была российская реальность.

О том, как царица поэкспериментировала с народным представительством, было рассказано в основном тексте книги. Приведу еще два примера.

Интересны подробности екатерининских поползновений упразднить крепостное рабство. Императрица писала, что «противно христианской вере и справедливости делать невольниками людей (они все рождаются свободными)». И начала с весьма необычного, даже новаторского шага.

В 1765 году Вольное экономическое общество, созданное Екатериной для развития сельского хозяйства, затеяло международный конкурс на тему прав крестьянства. (Характерно, что устроителем была заявлена не высшая власть). Объявили солидную премию за лучший трактат, и в конкурсе приняли участие более 160 авторов, почти сплошь иностранцы, в том числе самые именитые — Вольтер и очень модный тогда писатель Жан-Франсуа Мармонтель, но золотую медаль получило рассуждение малоизвестного французского юриста Беарда де ль'Аббея. Автор писал, что хотя человеческое достоинство и государственная польза безусловно требуют освобождения крестьян и наделения их собственной землей, но поспешать с этим так же опасно, как спускать с цепи неприрученного медведя. Прежде нужно воспитать рабов, постепенно приучить их к восприятию свободы, а на это потребно время.

Такая логика была Екатерине хорошо понятна. По-видимому, она пришла к тем же выводам. И отступилась. В тогдашней России отмена крепостничества неминуемо привела бы в лучшем случае к очередному перевороту, в худшем — к тотальному коллапсу. Весь государственный механизм империи держался только на дворянстве, а оно на утрату главного своего источника существования, крепостного труда, никогда не согласилось бы. Екатерина твердо для себя решила, что при ее жизни рабство отменено быть не может — и закрыла для себя эту тему.

Другим прогрессивным начинанием, которое императрица с большим сожалением отменила, был эксперимент с журналистикой — чем-то в прежней России совершенно невообразимым.

Следуя европейской моде, Екатерина пожелала завести и у себя в стране периодическую печать. Пример подала сама, начав выпускать журнал «Всякая всячина» — вроде бы анонимно, но особенным секретом ее участие не являлось. Журнал называл себя сатирическим и обличал общественные пороки, впрочем, в основном сетуя на недостатки человеческой натуры, нежели на злоупотребления должностных лиц. Пример оказался заразительным. Немедленно возникло множество других изданий, уже самопроизвольно. Включился всегдашний алгоритм либеральной «оттепели». Вскоре некоторые журналы стали по-настоящему острыми, осмеливаясь критиковать российские суды и даже крепостное право. Екатерина не сразу поняла опасность этого явления и поначалу охотно включилась в новую игру — принялась под псевдонимом полемизировать с критиками. Те, делая вид, что не знают, с кем спорят, начали позволять себе дерзости. Лишь теперь Екатерина сообразила, что независимая пресса разрушает са-кральность высшей власти, а это чревато потрясениями, и непочтительные журналы были закрыты.

В 1787 году, умудренная опытом, царица раздраженно пишет: «В одно и то же время хотят образовать третье сословие, развить иностранную торговлю, открыть всевозможные фабрики, расширить земледелие, выпустить новые ассигнации, поднять цену бумаге, основать города, заселить пустыни, покрыть Черное море новым флотом, завоевать соседнюю страну, поработить другую и распространить свое влияние по всей Европе. Без сомнения, это значит предпринимать слишком многое». Правительнице приходилось определять приоритеты, руководствуясь прежде всего практичностью и осторожностью. За 34 года правления она совершила много великого, но не много «благого».

Впрочем ей принадлежит одна благая, хоть и совсем не демократическая новация, сильно изменившая стиль российского самодержавия. Начиная с Екатерины оно меняет свой «имидж» и инструменты стимулирования — применительно не ко всему населению, а к высшей его прослойке, дворянству, что было напрямую связано с переводом государства в «корпоративный» монархически-дворянский формат. И само это преобразование, и смена стиля тоже были продиктованы обстоятельствами, исходили из реалистичного представления о состоянии страны.

До Екатерины царская власть прежде всего внушала трепет и добивалась повиновения, пугая непокорных и нерадивых карами. При Екатерине особа монарха стала восприниматься прежде всего как некое солнце, изливающее золотые лучи на всякого, кто удостоится августейшего внимания. Государыня была великодушна, милостива и щедра. Она награждала, возвышала и возносила — а карали при необходимости другие. Екатерина говорила, что мечтает вывести из употребления старинную русскую поговорку «Близ царя — близ смерти» и заменить ее другой: «Близ царицы — близ счастья». И это ей вполне удалось.

Поистине революционным для российской высшей власти стало открытие, что при управлении пряник много эффективнее кнута. Человек лучше работает не когда его запугивают, тем самым подавляя инициативность, а когда его поощряют. «Мое правило хвалить громко вслух и бранить тихо, на ушко», — говорила Екатерина, которая была незаурядным психологом.

Но были в биографии Екатерины совсем не благостные, черные страницы. Всё из той же приверженности реалиям политической необходимости императрица, если требовалось, не останавливалась и перед преступлениями. Ее низложенный супруг Петр был убит если не по прямому приказу жены, то по ее молчаливому указанию: она назначила ему в тюремщики людей, которые твердо знали, чего от них ждет Екатерина, и выполнили ее желание. Другим кровавым преступлением стало убийство заточенного в крепость Ивана V, который успел процарствовать в пеленках один год, прежде чем свергли его мать-регентшу. У тюремщиков, выбранных на свою должность за исполнительность, имелась высочайшая инструкция умертвить узника, если возникнет риск его освобождения. И они приказ выполнили, когда заговорщики попытались спасти юношу. Неблагостно выглядела и проведенная в 1774 году операция по похищению из Италии княжны Таракановой — самозванки, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы и заявлявшей права на российский престол. Девушку обманом заманили на корабль, увезли в Россию, и там она с подозрительной быстротой скончалась в темнице.

Разительная трансформация Екатерины в 1790-е годы, когда она из ученицы Вольтера и Дидро превратилась в архиреакционерку, тоже имела совершенно рациональные причины.

Изменилась реальность — изменилась и Екатерина. Ее привела в ужас и панику французская революция.

Путь, пройденный Екатериной, можно проиллюстрировать двумя цитатами.

Первая относится к 1760-м годам: «Свобода, душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов. Я хочу общей цели делать счастливыми, но вовсе не своенравия, не чудачества и не тирании, которые с нею несовместимы».

Вторая — к 1790-м: «Столь великая империя, как Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления, чем деспотический, потому что только он один может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний, всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую всему жизнь». Это классическое обоснование «ордынской» государственной модели. Великая просветительница превратилась в великую ханшу.

АЛЕКСАНДР I, или ИДЕАЛИСТ У ВЛАСТИ

Александр в романтическом возрасте. Литография 1804 г.

Сюжетно правление Александра I похоже на правление Екатерины: такое же либеральное начало и такой же реакционный финал, да и причины этой эволюции или скорее деградации остались прежними — сознание, что российское государство не готово к введению свобод. (Под конец царствования Александр станет думать, что оно с ними вообще несовместимо — и будет прав). Однако внутренний склад у Екатерины и ее внука был совершенно разный, что сказалось и на жизни России. Александр был не реалист, а идеалист, то есть не примерял идеи к реальности, а наоборот испытывал реальность идеями. И когда идея экзамена не выдерживала, у царя не просто менялись политические планы, а рушилось всё мировоззрение, после чего держава начинала двигаться в совсем другую, а то и в противоположную сторону.

Из-за резких смен курса современники считали Александра лицемером и лицедеем, но ошибались. Это был человек рефлексирующий и страдающий — в отличие от гедонистки Екатерины, сетовавшей на несовершенства мира, но не портившей себе ими настроение.

В семнадцать лет он страдал из-за того, что бабушка-императрица хочет сделать его своим наследником, и составлял прожекты бегства в Америку, где он и его юная жена будут «свободны и счастливы, и про нас больше не услышат». В девятнадцать лет писал: «Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения) поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и в изучении природы».

Но трон унаследовал отец, и вскоре, увидев, как скверно правит Павел, как он губит страну, Александр ощутил ответственность своего положения и захотел получить власть, чтобы (его собственное выражение) «сделать всё правильно».

Он поддерживал заговорщиков, но взял с них обещание, что царя они не тронут. Когда же узнал, что Павел убит, потерял сознание и потом некоторое время пребывал в ступоре. Страстность, с которой молодой царь кинулся в реформаторскую деятельность, видимо объяснялась еще и потрясением, чувством вины: Александр словно пытался искупить свой страшный грех общественным служением.

Две последующие жизненные метаморфозы тоже были вызваны глубокими потрясениями, менявшими сначала самого царя, а затем и всю его политику.

Поражение при Аустерлице стало для 28-летнего императора личной катастрофой. Был нанесен чудовищный удар по его самолюбию. Александр считал себя выше и лучше предшественников, но никто из них на протяжении целого столетия не подвергался такому унизительному разгрому, не бежал с позором от неприятеля. Над русским царем потешались в Европе, на родине роптали. И во взглядах императора произошел кардинальный переворот, полная переоценка ценностей. Оказалось, что иметь сильную армию и сильное государство важнее, чем поощрять свободы и просвещенность! Александр разочаровывается в соратниках-мечтателях и начинает опираться на «практиков». Он и сам становится таким же: человеком дела.

Но в 1812 году он переживает еще одно потрясение, «нашествие двунадесяти языков». Видит, что долгая подготовка к войне не спасла страну, что армия пятится под натиском сильного врага, вот пала древняя священная столица, и Бонапарт разгуливает по Успенскому собору, в котором коронуют русских царей. Земные труды тщетны, уповать можно только на Бога, лишь Вера дает силу — таков вывод, к которому приводит Александра новая катастрофа. И он, воспитанный в духе «вольтерьянства», далекий от религии, начинает истово молить Бога о спасении России. «Пожар Москвы просветил мою душу, а суд Господень на снеговых полях наполнил мое сердце такой жаркой верой, какой я до сих пор никогда не испытывал… Теперь я познал Бога… Я понял и понимаю Его волю и Его законы. Во мне созрело и окрепло решение посвятить себя и свое царствование прославлению Его. С тех пор я стал другим человеком», — скажет Александр впоследствии.

Разгром Великой Армии царь воспринял, как ответ Господа на молитвы, как Божье Чудо, и всю оставшуюся жизнь провел в экзальтированномистическом состоянии.

Он не расставался с конвертом, где лежали листки с заветными молитвами, выискивал тайные послания в «Апокалипсисе» встречался с «божьими людьми» разных конфессий. В Силезии государь умилялся благости братьев-гернгутеров, в Бадене благоговейно внимал теософу Иоганну Штиллингу, во время посещения Англии сблизился с квакерами. Повсюду он искал озарения, ждал неких мистических сигналов.

И однажды такой знак явился. Летом 1815 года на немецком постоялом дворе царь по своей привычке перед сном читал «Откровение Иоанна Богослова», дошел до места, где говорится «И знамение велие явися на небеси: жена, облеченна в солнце, и луна под ногами ея, и на главе ея венец» — в этот миг ему доложили, что явилась и просит аудиенции баронесса Криденер, известная европейская прорицательница. Потрясенный Александр принял ее как посланницу Господа.

Экзальтированная баронесса толковала Евангелие на собственный манер, излучала святость, изрекала вдохновенные пророчества — одним словом, произвела на царя огромное впечатление. Эта пятидесятилетняя дама по-видимому обладала незаурядным обаянием и даром внушения. На некоторое время император стал с ней неразлучен. Находясь в Париже, он поселил ее по соседству и доверял ей свои сокровенные мысли.

Это увлечение Александра сыграло важную роль в европейской истории. Идея Священного Союза зародилась у царя под влиянием возвышенных бесед с баронессой, убеждавшей императора, что он избран Богом для спасения Европы от тлетворной революционной заразы.

Собственной державе за мистические увлечения самодержца пришлось расплачиваться еще горше, чем Европе. Не только «эпохой Затемнения», от которой пострадала лишь образованная часть общества: педагоги с учащимися, издатели с читателями; не только сгущением атмосферы всепроникающего начетничества и ханжества — но и народными страданиями.

История человечества вся вымощена благими намерениями, заводившими в ад, а иные носители высоких идей погубили больше народу, чем отъявленные злодеи — в российской истории такое случалось неоднократно. Даже Иван Грозный, зверствуя, был уверен, что губит лишь смертную плоть подданных, зато спасает их души.

В последний период царствования Александр увлекся новой идеей: устройством военных поселений. В мирное время жители должны были возделывать поля, живя все вместе, по-полковому, но при этом имея собственные семьи и ведя свое хозяйство, а в случае войны пополнить ряды обычной армии.

В поселенцы целыми полками записывали солдат, но из этих людей, в юности оторванных от крестьянского труда, получались неважные работники. Тогда стали делать наоборот: превращать жителей определенной местности в солдат. Детей, как и отцов, одели в форму, стали готовить и к военной службе, и к крестьянским занятиям.

На практическом уровне цель была — сократить расходы на армию и занять большое количество здоровых и праздных мужчин (солдат) полезным трудом. На уровне идеологическом — явить стране все выгоды дисциплинированной жизни под управлением мудрого начальства. Если в России лучше всего устроена и содержится армия, так не распространить ли принципы военной дисциплины и всеобъемлющей организованности шире?

Предполагалось, что в результате реформы возникнет обширное военно-крестьянское сословие — вроде казачьего, только гораздо более послушное. Оно-то и станет костяком новой России. Ну а кроме того армия будет сама себя кормить, перестанет отягощать государственный бюджет.

С 1817 года началось массовое строительство военных поселений, и к концу александровского царствования в них обитало уже более полумиллиона человек (треть из них — солдаты действительной службы). Впоследствии население военных колоний возрастет до 800 тысяч.

На бумаге это выглядело очень убедительно, да и на вид неплохо. Все деревни строились по утвержденному плану: геометрические кварталы, стандартные дома, плацы, хозяйственные постройки, шоссейные дороги, правильно размежеванные поля, обязательно церковь, больница, школа, гауптвахта. Потрачено на всё это было не менее 100 миллионов рублей.

Изнутри, однако, всё было необразцово.

На бедных поселенцев легла двойная нагрузка: надо было и тянуть солдатскую лямку, и производить тяжелые работы — не только крестьянские, а любые, какие прикажет начальство.

Людей изводили мелочной опекой, у них не было совсем никакой частной жизни.

В военных поселениях были часты самоубийства. Множество раз колонисты писали жалобы царю о невыносимости свой жизни. Ропот и недовольство не прекращались, временами перерастая в бунт. Счет подобных инцидентов шел на тысячи. А поскольку люди это были военные, имевшие доступ к оружию, подавлять такие восстания было непросто. Иногда даже приходилось использовать артиллерию. В 1819 году произошло большое восстание на Харьковщине. Понадобилось две дивизии, чтобы с ним справиться. 29 бунтовщиков были засечены насмерть, многих искалечили шпицрутенами и отправили на каторгу.

По сути дела Александр попытался осуществить утопию: задумал построить нечто вроде земного рая — но не либерального, а государ-ственнического. Разочаровавшись в благе свободы, он уверовал в спасительность Идеального Порядка. Как всегда бывает с тоталитарными утопиями, вместо земного рая получился земной ад. Впоследствии это уродливое (да к тому же еще и нерентабельное) порождение царской фантазии ко всеобщему облегчению упразднят.

Временами у разочаровавшегося в идеалах юности императора случалось нечто вроде фантомных болей.

В 1818 году он тайно поручил нескольким доверенным лицам составить план отмены крепостного права. Результаты этой работы не были преданы гласности, а приступ царской ностальгии по свободе, равенству и братству скоро прошел.

Другим «рецидивным спазмом» было внезапное поручение составить не более и не менее как проект конституции. Задание было дано одному из бывших членов Негласного Комитета — Николаю Новосильцеву. Тот охотно взялся за работу, и появился удивительный документ «Государственная уставная грамота», рисовавший план какой-то совсем другой России. Она делилась на десять «намест-ничеств» (сейчас сказали бы «субъектов федерации») с автономным управлением в виде собственных парламентов-сеймов. Высшим законодательным органом должен был стать Государственный Сейм с двумя палатами.

Исполнительная власть отделялась от представительной и судебной. Гарантировались свобода печати и неприкосновенность личности. Одним словом, это была Россия, о которой и двести лет спустя остается только мечтать.

Должно быть, государь прочитал этот чудесный документ с ностальгическим вздохом, а Новосильцев с удовольствием вспомнил молодость, но всерьез никто осуществлять эту программу, конечно, не пытался. Она начисто разрушила бы основу «ордынского» государства. Вместо этого Александр усугубил строгости, а Новосильцев, отправленный искоренять крамолу в Царстве Польском, проявил себя там отъявленным врагом всяких вольностей.

На самом последнем отрезке жизни императором овладело странное беспокойство. Он всё метался из конца в конец своего обширного царства, будто наконец решил изучить его получше. В 1824 году добрался до Северного Кавказа, оренбургских степей и Урала. В 1825 году проследовал через Украину и Крым до Таганрога, где жестоко простудился и 19 ноября скончался. Незадолго до смерти в частном разговоре создатель Священного Союза и военных поселений сказал: «А все-таки, что бы ни говорили обо мне, я жил и умру республиканцем». Идеалиста могила исправит.

Впрочем, существует маловероятная, но не полностью разоблаченная версия, что в Таганроге сорокавосьмилетний император не умер, а скрылся, и в гроб положили похожего на него солдата. Колоритную версию подпитывало и то, что вскоре после царя точно так же, вдали от свидетелей, скончалась его жена Елизавета. Кто знает, не исполнили ли они свое юношеское намерение «поселиться на берегах Рейна» или уплыть в Америку. Вряд ли конечно. Но вдруг?

НИКОЛАЙ I, или ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ У ВЛАСТИ

Николай I: знаменитый «взгляд василиска»

Николай Павлович родился в 1796 году, то есть был почти на двадцать лет младше своего брата и предшественника Александра I. Воспитывали его совершенно иначе — не на французский лад, а на немецкий. У его матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны представления о педагогике были старомодными. Сначала ребенка доверили попечению ласковых, заботливых женщин, а потом передали в руки сурового воспитателя-мужчины. Этот перепад, несомненно травматический для четырехлетнего мальчика, вероятно, сформировал у Николая убеждение, что «женский» и «мужской» миры должны существовать по разным правилам. В частной жизни Николай будет мягок и сердечен, в государственной — жёсток и холоден. Главное влияние на формирование личности великого князя оказал его наставник генерал Ламсдорф, состоявший при юноше целых 17 лет. Это был человек грубый и жестокий, превыше всего ставивший порядок. Николая учили не столько наукам, сколько дисциплине, повиновению, фрунту. Сам царь потом вспоминал: «Меня часто, и я думаю не без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламсдорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков». Мальчика ставили в угол на колени. За тяжкие провинности могли и отлупить железным шомполом. Конечно, нельзя всё в человеке объяснять его ранним опытом, но факт остается фактом: Александра Павловича в детстве не пороли — и, взойдя на престол, он отменил телесные наказания (по крайней мере для дворянства); Николая Павловича нещадно били — и он превратился в Николая Палкина.

С детства он обожал мундир и военные упражнения, это доходило до обсессии. В конце концов мать даже обеспокоилась односторонностью в образовании юноши и попыталась приобщить его к гражданским наукам, но было уже поздно. Николай так навсегда и останется солдафоном. Один из современников вспоминает: «Необыкновенные знания великого князя по фрунто-вой части нас изумили: иногда, стоя на поле, он брал в руки ружье и совершал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним равняться; к тому же показывал барабанщикам, как им надлежит бить».

К гуманитарным знаниям великий князь относился пренебрежительно, а из наук точных охотно занимался лишь математикой, ибо увлекался военно-инженерным делом. Впоследствии, познакомившись с великим самодержцем, английская королева Виктория с разочарованием напишет: «Очень умным я его не нахожу, а мысль его не просвещенна; образованием его пренебрегали» («Very clever I do not find him, and his mind is uncivilised; his education has been neglected»).

Когда юного Николая отправили в ознакомительное путешествие по Европе, в России очень волновались, не заразится ли он духом английских свобод. Его предостерегала мать: Англия — «страна, достойнейшая внимания», но увлекаться ею не следует. Министр иностранных дел граф Нессельроде составил специальное разъяснение, в котором говорилось, что всякая попытка пересадить «английское своеобразие» на другую почву опасна. Беспокоились зря. В Англии молодой человек интересовался чем угодно, но не конституционным устройством, а непочтительность тамошнего народа к монархии вызвала у Николая живейшее осуждение.

В 1825 году на плечи этого «фрунтовика» (так называли энтузиастов шагистики) внезапно свалилось огромное бремя самодержавной власти, и управлять страной он стал так же, как командовал строем солдат. Направление, в котором замарширует Россия, определилось шоком, испытанным Николаем в момент вступления на престол.

Если зигзаги политики Александра I были определены тремя потрясениями: убийством отца, аустерлицким позором и победой над Наполеоном, то у Николая I подобное переживание случилось только однажды, во время декабристского путча, и пережитый в тот день ужас определил стиль всего царствования. Из собственноручных записок императора известно, как он растерялся 14 декабря. Смертельная опасность, которой Николай подвергся в тот день, испытанные им страх и унижение уверили молодого самодержца в мысли, что самое страшное для государства — выпустить ситуацию из-под контроля. Рецепт царю виделся только один: сдерживать разрушительный Хаос при помощи неукоснительного Порядка. Любые изменения, не придуманные и не санкционированные высшей властью, вредны, а то и губительны. Николай будет отличать только людей военных, а к «статским» относиться к презрением — даже запретит дворянам-неофицерам отращивать усы. Все министры, в том числе руководящие сугубо гражданскими ведомствами, у императора будут генералами — вплоть до главы Святейшего Синода. Мемуаристка фрейлина Анна Тютчева, близко наблюдавшая Николая, пишет: «Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал её не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполнения долга… Николай I был дон Кихотом самодержавия, дон Кихотом грозным и своенравным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять всё своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века».

По своим убеждениям Николай был классическим, беспримесным «государственником», то есть приверженцем концепции, по которой смыслом существования России является государство — как сверхидея и наивысшая ценность. Все обязаны дисциплинированно и беззаветно служить государству, никто не смеет покушаться на его авторитет и «раскачивать лодку».

Любовь к порядку сама по себе весьма похвальна, но до тех пор, пока она не начинает препятствовать естественному развитию жизни, очень часто совсем не упорядоченному. Мания тотальной организованности в фатально неорганизованной стране — камень, о который споткнулся еще Петр Великий, такой же фанатик контроля, как и Николай. Заставить всех шагать строем, единообразно действовать и мыслить не удалось ни тому, ни другому. Но Петр был открыт новизне и эксперименту, Николай же в любой нестандартности усматривал угрозу.

Другой современник, романист Николай Лесков, человек весьма нелиберальных взглядов, пишет: «…Всё сколько-нибудь и в каком-нибудь отношении „особенное" тогда не нравилось и казалось подозрительным, или во всяком случае особенность не располагала к доверию и даже внушала беспокойство. Желательны были люди „стереотипного издания", которые походили бы один на другого, „как одноформенные пуговицы"».

В военизированной иерархии есть только одна фигура, принимающая решения и отдающая приказы — командующий. Поэтому ключевая особенность николаевской системы — личное управление. Но в девятнадцатом веке эффективно править огромной страной в «армейском режиме» было уже совершенно невозможно. Этот классический «ордынский» принцип мешал нормальному функционированию государственной машины. Если так можно выразиться, система была плохо систематизирована. В ней преобладал не любимый Николаем порядок, а волюнтаризм, от него же самого и исходивший. Если Российская империя и была армией, то очень странной — командующий руководил ею помимо штаба и часто вмешивался в действия мелких подразделений поверх голов непосредственных начальников.

Коррупция, непременный побочный эффект контроля только «сверху», да еще контроля столь бессистемного, приняла в николаевской империи всепроникающий характер. Царь считал это неизбежным злом и однажды сказал цесаревичу: «Во всей России не воруем только мы двое».

Николай пытался (довольно комично) даже ввести «порядок в беспорядок», учредив подобие иерархии и в коррупции. Уголовное уложение 1845 года установило нечто вроде шкалы простительных и непростительных злоупотреблений.

Получение подарков и всякого рода «борзых щенков» классифицировалось как мздоимство, которое, конечно, осуждалось, но строго не каралось. Виновный платил штраф и обычно оставался на своем месте.

Но если ради мзды чиновник злоупотреблял своими должностными обязанностями, это было уже лихоимство, и тут дело пахло арестом.

Еще строже котировалось вымогательство, за что могли лишить чинов с дворянством и посадить в тюрьму на срок до 6 лет.

Вымогательство с отягчающими обстоятельствами (например, в особо крупных размерах или с тяжелыми последствиями) при обвинительном приговоре заканчивалось каторгой.

Снисходительное отношение к «мздоимству» превращало низовую коррупцию в полуразрешенный промысел.

Самым вредоносным недостатком императора было то, что любую проблему он должен был непременно решать сам. В 1826 году, едва взойдя на престол, Николай объявил в одной из своих резолюций: во всех делах империи должно руководствоваться «моей весьма точной волей» и запретил кому-либо действовать «не в указанном мною направлении». То же царь изрекает и двадцать с лишним лет спустя: «Не ясно ли то, что там, где более не повелевают, а позволяют рассуждать вместо повиновения, там дисциплины более не существует… Отсюда происходит беспорядок во мнениях, противоречие с прошедшим, нерешительность насчет настоящего и совершенное незнание и недоумение насчет неизвестного, непонятного и, скажем правду, невозможного будущего». Поскольку в армейской службе главным достоинством считается исполнительность, точное выполнение полученного приказа, Николай превыше всего ценил это качество во всех своих помощниках. Ему принадлежит знаменитая фраза: «Я не имею ни малейшей нужды в гениях, лишь в исполнителях». Гениев вокруг него и не было.

Запрещая подданным «рассуждать», Николай оставлял это право только за самим собой, то есть взваливал на себя ношу, с которой никак не мог справиться. Он все время, каждую осень, совершал поездки по стране, чтобы давать личные указания; обо всем составлял поверхностное, часто неверное представление, за чем обычно следовало безапелляционное изъявление «очень точной воли», которой никто не смел противиться.

Конечно же, находиться на подобных позициях в разгар промышленной революции, научных открытий и социальных сдвигов мог только человек глубоко верующий. Царь никогда не пропускал воскресную службу, пел в церковном хоре, и это было не данью традициям, не демонстрацией. В основе всех действий Николая, по-видимому, лежало мистическое чувство — уверенность в неких особенных отношениях с Господом. Живое воплощение российской государственности — помазанник Божий, самодержец. Он подотчетен лишь Богу, Ему единому и ответит, если в чем-то неправ.

Эта психологическая аномалия, своего рода профессиональное заболевание диктаторов, давала стержень всему характеру Николая, от природы не такому уж сильному. Император усердно и небезуспешно изображал из себя сверхчеловека, ходячую бронзовую статую, испепелял подчиненных грозным «взглядом василиска», но внутренне был еще ранимее и неувереннее, чем вечно рефлексирующий Александр. В раннем детстве Николай был застенчив, впечатлителен, до трусости робок. Пугался грозы, фейерверков, пальбы. Военные учения избавили его от страха перед шумом, но нервность никуда не делась. Грозный самодержец страдал клаустрофобией и высотобоязнью, был чрезвычайно мнителен, подвержен ипохондрии. В 1836 году после дорожного происшествия (выпал из коляски) несколько недель находился во взвинченном состоянии; год спустя, после пожара в Зимнем дворце, стал пугаться дыма и огня.

Нервное расстройство и депрессия вследствие военных поражений Крымской войны стали одной из причин смерти государя. Уныние, упадок душевных сил, ощущение, что Бог отвернулся от Своего избранника, свели Николая в преждевременную могилу. Он слег от обычной простуды и не поднялся. В последние месяцы жизни император был так удручен, что после его кончины поползли слухи о самоубийстве, и многие верили.

Умирая, Николай, до последнего мига солдафон, виновато сказал своему наследнику: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал».

АЛЕКСАНДР II, или ФЛЕГМАТИК У ВЛАСТИ

Первый правитель фотоэпохи.

Обычно реформаторы — люди активные, полные идей. Но самый главный реформатор российской империи представлял собой нечто абсолютно противоположное. По своим личным качествам Александр II вообще мало интересен, однако в историческом смысле это довольно необычный тип правителя-флегматика, который не имел никакой идейной повестки, не придерживался какой-либо системы взглядов, государственными делами занимался без большой охоты, исключительно из чувства долга, — и всё же совершил много выдающихся деяний.

Это был человек, прежде всего увлеченный заботами частными: семейными и любовными; царские обязанности его тяготили. Однако он искренне пытался понять, в чем именно нуждается его страна, и соответствовать запросам времени. А кроме того, Александр был гуманен. Воспитанием цесаревича руководил благонамеренный поэт Василий Жуковский, считавший главной задачей педагогики настраивание «нравственного компаса».

Оказалось, что двух этих факторов достаточно, чтобы произвести в стране если не социально-политическую, то ментальную революцию — а при Александре II произошло именно это: духовная и идейная энергия перетекла от самодержавного государства к Обществу.

Перипетии интимной жизни императора сами по себе тривиальны и не заслуживали бы места в кратком обзоре российской истории, но они дают ключ к характеру Александра Николаевича. Он рано охладел к жене, Марии Гессен-Дармштадтской, на которой женился очень молодым. Со своим «нравственным компасом» на интрижки не разменивался. Долгие годы у него была постоянная связь с Екатериной Долгорукой, родившей ему троих детей. Когда императрица умерла, Александр узаконил отношения с любимой женщиной, вступив с ней в морганатический брак. Для русского царя это был акт, потребовавший изрядного мужества. Почти все августейшее семейство, включая наследника, восприняли этот поступок как афронт, и последние годы жизни Александра были сильно омрачены враждебностью со стороны родственников. Больше всего их возмутило, что царь даже не выдержал положенный срок траура и вдовел всего один месяц. Но в это время (1880 год) на Александра вели охоту террористы, и он хотел обеспечить матери своих детей прочное будущее. Как показали дальнейшие события, царь поступил правильно. Времени у него оставалось немного.

В главнейших государственных решениях Александр проявлял точно такую же твердость: когда речь шла о делах по-настоящему важных, он не отступался и шел до конца. Это его качество проявилось в вопросе неизмеримо более важном, чем устройство личного счастья, — в осуществлении великой реформы 1861 года, провести которую в помещичьей стране было невероятно трудно и, если бы не упорство самодержца, «эмансипации» бы не произошло.

Описывая личность самого выдающегося реформатора российской дореволюционной истории, испытываешь некоторое разочарование. Личности как таковой почти не просматривается.

В 1837 году, совершая ознакомительную поездку по стране, Александр повидался с сосланным в Вятку молодым Александром Герценом, острым и наблюдательным мемуаристом. Герцен вспоминает: «Вид наследника не выражал той узкой строгости, той холодной, беспощадной жестокости, как вид его отца; черты его скорее показывали добродушие и вялость. Ему было около двадцати лет, но он уже начинал толстеть. Несколько слов, которые он сказал мне, были ласковы, без хриплого, отрывистого тона Константина Павловича [дяди], без отцовской привычки испугать слушающего до обморока». Таким этот человек, по-видимому, и был: превосходно воспитанным, мягким — и только. Правовед Б. Чичерин (один из учителей юного Александра) описывает его так: «Добрый по природе, он был мягок в личных отношениях; он, не доверяя себе, не доверял и другим; он скрытничал, лукавил, старался уравновешивать различные направления, держа между ними весы, но делал это так, что каждое парализовалось в своих действиях и не чувствовало под собой твердой почвы». Никто из современников не поминает глубокий ум, дальновидность, энергию, какие-либо таланты императора.

Пока властный Николай был жив, сын совершенно находился в тени отца, подавленный его волей, мощью характера и силой личности. В 1855 году, после неожиданной смерти родителя, в разгар тяжелой войны, Александр вдруг оказался правителем расшатавшейся империи, совершенно не зная, как выходить из кризиса. «Не одаренный от природы ни сильным умом, ни крепкой волей, не получив даже воспитания, способного дать ему руководящие нити среди тех шатких условий, в которые он был поставлен, он призван был исполнить одну из труднейших задач, какие могут представиться самодержавному правителю», — пишет Б. Чичерин.

Всю четверть века царствования Александр будет придерживаться одной и той же флегматичной стратегии, которую можно было бы назвать «реактивной»: он не создавал ситуации, а реагировал на них, причем как правило замедленно.

Уже проигранную (это было ясно) войну царь продолжает еще целый год, будто оттягивая неизбежное. Потом так же неспешно проникается идеей, что без коренных реформ никак не обойтись. Ему говорят и пишут об этом со всех сторон: и государственные мужи, и либералы, и члены царской семьи. Министр внутренних дел С. Ланской представляет царю доклад о тяжелом положении страны. Государь делает сдержанную приписку: «Читал с большим любопытством и благодарю в особенности за откровенное изложение всех недостатков, которые, с Божиею помощью и при общем усердии, надеюсь, с каждым годом будут исправляться».

Одним словом, этот правитель всегда запрягал медленно, да и ехал потом небыстро. При осуществлении «революции сверху» это очень опасно — прежде всего для ее инициатора. Когда нетерпение радикалов вылилось в «охоту на царя» и начались покушения, государственная политика приняла странный вид медленных либеральных подъемов и резких реакционных спадов, что в точности соответствовало внутреннему устройству самодержца. Он то постепенно поддавался уговорам либеральных министров и начинал двигаться влево, то получал встряску в виде очередного покушения, пугался и шарахался вправо. Такое повторялось по меньшей мере трижды. Либералы взывали к разуму и «нравственному компасу», государственники — к инстинкту самосохранения (не только личного, но и державного). Царь постоянно находился под влиянием то тех, то других. Наконец нашелся ловкий стратег Лорис-Меликов, получивший прозвище «бархатный диктатор»: он виртуозно соединил либеральную политику по отношению к Обществу с курсом «твердой руки» по отношению к революционерам, а кроме того еще и завоевал благодарность императора, поддержав его морганатический брак.

Если бы Александр не размышлял так долго над «конституционным проектом» Лорис-Меликова, общественное напряжение спало бы и Россия пошла бы по другому, менее драматичному пути. Граф предлагал создать нечто вроде предпарламента, который оставил бы все властные рычаги в руках царя, но выпустил бы весь накопившийся пар «в свисток» — и волки были бы сыты, и овцы целы. Но царь поставил свою подпись под указом лишь 1 марта 1881 года, когда террористы уже вышли на боевые позиции.

Смерть Александра II выглядит символично. Взорвали царя на глазах у толпы, но умереть «на миру» он не захотел. Прежде чем потерять сознание, он выразил последнее желание: «Несите меня во дворец… Там… умереть». И скончался за закрытыми дверями, в кругу самых близких людей, приватно.

В холерические времена судьба правителя-флегматика обычно бывает трагичной.

НИКОЛАЙ II, или ФАТАЛИСТ У ВЛАСТИ

Последний император

Очень многие пытались дать характеристику этому исторически важному персонажу. Советские авторы обычно рисовали его злодеем, «Николаем Кровавым», авторы-эмигранты — страстотерпцем и мучеником. Православная церковь путинской эпохи, ностальгирующей по царским временам, и вовсе причислила последнего императора к лику святых. Но Николай Александрович не был ни кровавым, ни святым. От этого исторического деятеля остается странное ощущение, что он вообще никаким не был. Подобно воде, он был лишен цвета, вкуса и запаха. Он принимал форму сосуда, в который его «наливал» исторический момент. Можно сказать и так: он просто плыл по волнам, куда подует ветер, и надеялся, что как-нибудь оно обойдется.

Лучше всего эту личность, на мой взгляд, разъяснил не ученый муж, а один из придворных, князь Николай Оболенский: «Государь по натуре индифферент-оптимист. Такие лица ощущают чувство страха, только когда гроза перед глазами, и, как только она отодвигается за ближайшую дверь, оно мигом проходит». Именно это качество — фаталистская вера в то, что всё как-нибудь устроится, что Господь придет на помощь Своему помазаннику и спасет его, — дает ключ к пониманию многих поступков правителя. Министров подобный ни на чем не основанный оптимизм бесил, историков приводил в недоумение, на самом же деле это была совершенно естественная и, пожалуй, психологически единственно возможная защитная реакция абсолютно ординарного человека на ту исключительную ситуацию, в которую поставила его судьба. Когда ум не в состоянии справиться с объемом и сложностью обрушенных на него задач, приходится уповать только на Бога. Протопресвитер Г. Шавельский пишет, что Николай как-то признался: «Я стараюсь ни над чем серьёзно не задумываться — иначе я давно был бы в гробу».

Дело не только в том, что царь обладал очень средними интеллектуальными способностями и вообще был натурой неяркой. К концу XIX века государство превратилось в такой сложный агрегат, что никакой гений в одиночку не смог бы им управлять. Нагрузка самодержца была совершенно невозможной. Времена, когда претенденты брали престол с боем и затевали перевороты, остались в далеком прошлом. Последним царем, рвавшимся к власти, был Павел. Уже его сын Александр I мечтал о том, чтобы отказаться от престола и жить частной жизнью. Все последующие государи, даже динамичный Николай I, считали корону тяжким бременем и, если б существовал выбор, с радостью от нее отказались бы.

Отец последнего императора Александр III не блистал ни умом, ни способностями, но по крайней мере обладал сильным характером и взошел на престол в зрелом возрасте, имея некоторый опыт государственной деятельности. Николай Александрович стал царем, совершенно не готовый к роли властителя империи. «Когда мой отец умер, я был просто командир лейб-эскадрона гусар», — скажет Николай впоследствии. Он действительно ничем крупнее эскадрона прежде не командовал. К тому же власть свалилась на него неожиданно. Лишь за две недели до кончины Александра III стало ясно, что болезнь этого 49-летнего богатыря опасна. Когда царь умер, его наследник оцепенел не только от горя, но и от ужаса. Он пишет в дневнике о «страшной перемене», которая с ним произошла: «Для меня худшее случилось, именно то, чего я так боялся всю жизнь!»

Всё время своего правления этот заурядный, не уверенный в себе человек честно пытался соответствовать своему положению — не более.

Нельзя сказать, что цесаревича плохо готовили к высокой миссии. Романовы еще со времен Екатерины считали воспитание наследников важнейшим государственным делом. В детстве и юности у Николая были превосходные педагоги. Его учили по индивидуальной программе финансист Н. Бунге, правовед К. Победоносцев, химик Н. Бекетов и лучшие преподаватели Академии Генштаба. Молодой человек в совершенстве владел тремя иностранными языками — английским, французским и немецким. Но использовать полученные знания на практике в бытность наследником он не успел. По статусу обязанный присутствовать на заседаниях Государственного совета и комитета министров, Николай никак там себя не проявлял. В 26 лет по кругу интересов это был обыкновенный гвардейский офицер, по-настоящему увлекавшийся только охотой, спортом и музыкой.

Все, кто читал личный дневник Николая, исправно ведшийся на протяжении всей его жизни, вероятно, испытали горестное недоумение по поводу того, от какой тусклой личности зависела жизнь огромной страны — не только ста семидесяти миллионов ее тогдашних обитателей, но и последующих поколений. Это весьма депрессивное чтение. Возникающий портрет саморазоблачителен.

Ноль мыслей, минимум эмоций, а те, что встречаются, как правило, мелки — чаще всего они вызваны погодой: «Утром погода привела меня в отчаяние», «Обиделся на мороз и не пошел гулять утром». Бесконечные перечисления подстреленной дичи, причем больше всего почему-то достается несчастным воронам: «Удалось наконец убить ворону из монтекристо!» «Во время прогулки убил отлично — ворону». «Гулял два часа; сегодня удалось дойти до 50 убитых в парке ворон». Просто какой-то вороний маньяк.

Про государственные дела записей немного, а если и встречаются, то сделаны они явно без интереса, часто с досадой. «В 2 часа у меня происходило заседание соединенного присутствия Сибирского Комитета и департамента экономии. Оно окончилось в 3 3/4, и затем мы поспешили в Аничков на каток». «Полоскался с наслаждением в моей ванне и после кофе засел за несносные телеграммы».

Интровертность, замкнутость, сдержанность в проявлении эмоций для венценосца вполне естественны, но в Николае ощущается еще и природная скудость чувств. Трудно без содрогания читать записи, сделанные в самые драматические дни истории. Скупое упоминание об ужасной трагедии на Ходынском поле (1896), когда во время коронации возникла давка и погибло больше тысячи человек, заканчивается так: «Обедали у Мама в 8 ч. Поехали на бал к Montebello [французский посол]. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч». В 1905 году, когда пришло известие о Мукденской катастрофе (людские потери — сто тысяч человек), царь вздыхает: «Господи, что за неудачи». Следующая фраза: «Имел большой прием. Вечером упаковывали подарки офицерам и солдатам санитарного поезда Аликс на Пасху».

Трудно представить более неудачный тип правителя, которому выпала судьба вести страну через череду тяжелых испытаний.

Николай был не просто фаталист — он верил, что только так и должно управлять Россией, что «наитие свыше» неизмеримо надежней всяких «умствований». В самые важные моменты царь принимал решения, руководствуясь неким мистическим ощущением «прямого канала» между помазанником и Богом. Барон Р. Розен, дипломат и гофмейстер, в своих мемуарах пишет, как поражало его невероятное хладнокровие государя во время потрясений 1905 года. Однажды Николай сказал барону: «…Я столь мало встревожен, ибо твердо и непоколебимо верю в то, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи в руках Всемогущего Господа, который сделал меня тем, что я есть».

Другой мемуарист, генерал А. Мосолов, начальник царской канцелярии, свидетельствует: «Он [царь] воспринял от отца, которого почитал и которому старался подражать даже в житейских мелочах, незыблемую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога. Он ответствовал за свои действия только пред совестью и Всевышним. Царь отвечал пред совестью и руководился интуициею, инстинктом, тем непонятным, которое ныне зовут подсознанием. Он склонялся лишь пред стихийным, иррациональным, а иногда и противным разуму, пред неведомым, пред своим всё возрастающим мистицизмом».

Николай ощущал ответственность за свои решения и поступки не перед народом, а исключительно перед Господом. Сергей Ольденбург, автор чрезвычайно почтительной биографии царя, утверждает: «Он считал, что ответственность за судьбы России лежит на нем, что он отвечает за них перед престолом Всевышнего. Другие могут советовать, другие могут ему мешать, но ответ за Россию перед Богом лежит на нем. Из этого вытекало и отношение к ограничению власти — которое он считал переложением ответственности на других, не призванных, и к отдельным министрам, претендовавшим, по его мнению, на слишком большое влияние в государстве. “Они напортят — а отвечать мне” — таково было в упрощенной форме рассуждение государя».

Ситуация усугублялась тем, что по-фаталистски хладнокровно царь относился только к государственным делам. Он был любящим отцом и нежным мужем — до такой степени, что семейные заботы заслоняли всё остальное. В этом последний российский самодержец являлся контрастом первого — великого князя Ивана Васильевича. Монархия началась с правителя, жертвовавшего своими близкими ради державы, и закончилась правителем, жертвовавшим государственными интересами ради своих близких.

Преданная любовь к супруге побудила Николая совершить несколько тяжелых ошибок, которые дорого обошлись стране и ускорили гибель империи. Неумная, упрямая царица пользовалась огромным влиянием на супруга. И разрушительная для царского престижа распутинская эпопея, и вмешательство Александры Федоровны в назначения министров, и ее враждебность к Думе, и всяческое поощрение мистической веры мужа в Промысел Божий — все эти факторы сыграли свою роковую роль.

В последние годы (и какие годы!) жена была единственным человеком, чьему давлению поддавался Николай. Прежде он, случалось, попадал в зависимость от напористых, деятельных министров, среди которых попадались и люди недюжинные, вроде Столыпина, но дееспособные администраторы, сделавшие карьеру за счет своей энергии и способностей, часто бывают чересчур настойчивы — потому что твердо знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. Чем дольше Николай находился у власти, тем хуже он выносил людей подобного типа.

Император очень старался входить сам во все дела, но, во-первых, не обладал для этого нужными талантами, а во-вторых, при объеме и запутанности возникающих вопросов это было в принципе невозможно. Никому не доверяя, подозревая каждого в каких-то задних мыслях и тайных намерениях, Николай обходился без собственной канцелярии и даже не держал личного секретаря. Он и в этом уповал на свои особые отношения с Судьбой и Богом.

В 1914 году в царскую канцелярию поступила докладная записка бывшего министра внутренних дел П.Н. Дурново, одного из опытнейших государственных деятелей. Он был смертельно болен и написал императору безо всякого верноподданничества письмо-предостережение. Старый сановник заклинал царя не вступать в конфликт с Германией и с поразительной точностью предсказывал, что произойдет, если война все-таки разразится: какие сложатся коалиции, сколько тягот принесут России военные испытания и чем всё закончится. «…Все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него… В стране начнутся революционные выступления… Армия, лишившаяся наиболее надежного кадрового состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

Поражает не то, что все эти пророчества в точности сбылись, а то, что письмо осталось непрочитанным. Очевидно, Николай взглянул, да и отложил эти умствования в сторону. Впрочем, если бы даже и прочитал, то лишь пожал бы плечами: человек предполагает, а Бог располагает.

Судьба обошлась с тем, кто в нее верил, со звериной жестокостью. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николая, Александру и пятерых их детей убьют в подвале большевики. Но не менее жестоко Рок обойдется и со страной, которой правил августейший фаталист. Доля его исторической ответственности велика. Когда капитан корабля смотрит только в небо, происходит кораблекрушение.

ЛЕНИН, или ТЕОРЕТИК У ВЛАСТИ

Ленин в 50 лет.

Иконическая фотография Павла Жукова.

При всём колоссальном объеме литературы о Ленине, из чтения очень трудно составить представление о живом человеке. Беспристрастных свидетельств почти нет — рассказчики или смотрят на объект снизу вверх, с благоговением, либо люто его ненавидят. Создается впечатление, что «живого и человеческого» в этом историческом деятеле было не так много. Всё его существование, все поступки подчинялись Идее, Теории. Если изъять ее из ленинской жизни, от Владимира Ильича Ульянова ничего не останется.

Демократический литератор XIX века Дмитрий Писарев, которого Ленин высоко ценил и чью фотографию держал на письменном столе, очень точно описал такой тип личности: «Сам мечтатель видит в своей мечте святую и великую истину; и он работает, сильно и добросовестно работает, чтобы мечта его перестала быть мечтою. Вся жизнь расположена по одной руководящей идее и наполнена самою напряженною деятельностью… Он счастлив, потому что величайшее счастье, доступное человеку, состоит в том, чтобы влюбиться в такую идею, которой можно посвятить безраздельно все свои силы и всю свою жизнь».

Когда юный Володя Ульянов «влюбился в идею», мы не знаем. В зрелые годы он очень скупо делился воспоминаниями о ранней поре своей жизни, но однажды упомянул, что отказался от идеи Бога в 16 лет — выкинул нательный крестик в мусор. Подростковый бунт — явление вполне заурядное, но мало на кого в переходном возрасте обрушивается такое потрясение, как казнь любимого старшего брата. К этому следует прибавить стену отчуждения, которая моментально возникла в симбирской чиновничьей среде вокруг семьи «цареубийцы». По-видимому именно тогда определилась вся последующая судьба юноши. Царизм стал его заклятым врагом.

Впрочем ничего уникального в ульяновской увлеченности идеей революции не было. Российская молодежь интеллигентского сословия в ту эпоху была чуть не поголовно охвачена подобного рода идеализмом. Да и не только молодежь. В конце девятнадцатого века многим казалось, что строительство «земного рая» в той или иной форме вполне достижимо.

Цель, к которой стремился Владимир Ульянов, была грандиозной и утопической: перестроить весь мир согласно идеалу другого утописта, Карла Маркса.

Герберт Уэллс, разговаривавший с вождем революции в 1920 году, очень многого — да почти ничего — в большевизме не понял, но своим писательским чутьем угадал в собеседнике самое главное, когда назвал его «кремлевским мечтателем» и ощутил с ним родство душ. Один фантаст распознал другого.

Да, Ленин был самый настоящий утопист и мечтатель. Государство, образовавшееся в результате его деятельности, Союз Советских Социалистических Республик, вовсе не являлось реализацией этой мечты. Оно получилось «теоретически неправильным» — и это очень важное дополнение к портрету Ленина: когда прекрасная теория, жившая в его мозгу, сталкивалась с безобразной реальностью, он с горечью, но твердо делал коррекцию в теории. И начинал руководствоваться исправленной версией. Это называлось «марксистско-ленинской диалектикой». «Наша теория не догма, а руководство к действию, — говорили Маркс и Энгельс», — написал Ленин в 1920 году, когда большевики забрели совсем уже далеко от классического марксизма. И сразу опубликовал целый каскад статей, сформировавших новую доктрину. А год спустя проделает это еще раз. Лестница, по которой поднимался Владимир Ильич, вела в облака, но каждый шаг и каждая ступенька на этом пути были тщательно продуманы, рассчитаны и теоретически обоснованы.

Вообще-то в идеале Ленин планировал создать Всемирную Коммунистическую Республику, и победа на российской территории рассматривалась всего лишь как промежуточный период. Владимир Ильич не являлся российским патриотом. Ему, в общем, не было дела до России. «Дело не в России. На нее, господа хорошие, мне наплевать — это только этап, через который мы приходим к мировой революции!» — сказал однажды Ленин в частном разговоре.

Подобно своему кумиру Карлу Марксу, Ленин относился к типу «кабинетных революционеров». Все свои сражения он вел за письменным столом и на заседаниях. В выстраивании стратегий и тактик, в полемике и рассуждениях на теоретические темы ему не было равных.

Ульянов обладал блестящими интеллектуальными способностями — это признают все. В гимназии он, не будучи зубрилой, шел первым учеником и, являясь братом «цареубийцы», получил золотую медаль; сдавая экстерном в Санкт-Петербургском университете экзамены на юриста, заработал высшие оценки по всем дисциплинам; первая же опубликованная работа 24-летнего автора («Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?») стала важным событием в революционной среде, одним из первых манифестов российского марксизма.

Но столкновения с грубой и нелогичной действительностью всякий раз выбивали Владимира Ульянова из колеи. Во времена его юности российские враги режима придерживались народнической идеологии, то есть делали ставку на крестьянство, что было естественно в аграрной стране. Рабочий класс был малочислененен, и марксизм воспринимался как явление чуждое, сугубо европейское. Не интересовался им поначалу и юный бунтарь.

Поворот «от крестьянина к рабочему» произошел при довольно занятных обстоятельствах. Поступив в университет, Владимир сразу же принял участие в студенческих беспорядках, был отчислен и по несовершеннолетию отправлен под присмотр матери, в деревню, где у Ульяновых имелось поместье.

Там восемнадцатилетнему помещику пришлось иметь дело с живыми, а не идеализированными крестьянами, по народнической теории носителями революционного духа. И они очень не понравились юноше своей хитростью, прижимистостью, необязательностью. Он навсегда разочаровался в сословии «мелких хозяйчиков».

Рабочему классу повезло больше. Владимир влюбился в него дистанционно, по книжкам, и стал марксистом прежде, чем познакомился с живыми пролетариями. Реальное знакомство с ними у него произошло в 1895 году, в Петербурге, когда Ульянов стал членом марксистского кружка с громким названием «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Молодые интеллигенты занимались агитацией в фабрично-заводской среде. Но они были переловлены полицией прежде, чем Ульянов успел разочароваться и в рабочих.

В дальнейшем он с пролетариатом вживую общаться не будет и сохранит об этом «революционном классе» довольно идеализированное представление.

Другим примером неудачного столкновения со стихией жизни было странное поведение Ленина в июле 1917 года, когда в Петрограде солдаты взбунтовались против Временного правительства, на несколько дней захватили улицы и колобродили по всему городу. Протестующие были вооружены и агрессивно настроены. Произошла перестрелка, были раненые и убитые.

Толпа нуждалась в лидере. Не найдя поддержки в меньшевистско-эсеровском Петросо-вете, она направилась к большевистскому штабу. Ленин вышел на балкон, произнес короткую, неопределенно-ободряющую речь и удалился. Вскоре он скрылся и из города, предвидя, что добром для большевиков события не закончатся.

Теоретик пролетарской революции растерялся. Это происходило с Лениным всякий раз, когда случалось нечто, не совпадающее с его планами. Схематический, стремящийся всё контролировать Владимир Ильич с недоверием относился к самопроизвольно возникающим «низовым» движениям. Стихия народного бунта его пугала.

При всей сухости ума Ленин вовсе не был человеком холодным — совсем напротив, это был настоящий пассионарий. (Как впрочем и Карл Маркс, прозванный за темпераментность «Мавром»). Люди, близко знавшие Ленина, пишут о его одержимости (жена Надежда Крупская называет это «ражем»). Он был человеком увлекающимся и в своих увлечениях страстным. Это касалось даже мелочей: езды на велосипеде, походов за грибами, охоты — чего угодно. «Он мог сидеть за шахматами с утра до поздней ночи, и игра до такой степени заполняла его мозг, что он бредил во сне. Крупская слышала, что во сне он вскрикивал: если он конем сюда, я отвечу турой», — рассказывает ленинский приятель Николай Валентинов. При этом, отмечают несколько мемуаристов, Ульянову очень нравились всякого рода состязательные досуги, и он должен был непременно побеждать, а проигрыш сильно портил ему настроение.

Примечательно, что, проигрывая не за шахматной доской, а в больших и важных политических делах (это случалось нередко), Ленин, наоборот, не падал духом, а немедленно начинал выискивать, какую пользу можно извлечь из неудачи — весьма сильное качество для лидера.

Страстность натуры и неумение проигрывать делали Владимира Ильича человеком конфликтным. Он был резок и безапелляционен в спорах, без конца с кем-то пикировался и ссорился. Хорошие отношения у него складывались только «сверху вниз» — с теми, кто безоговорочно признавал его правоту. «Для терпимости существуют отдельные дома», — презрительно говорил Ульянов, и терпимостью он действительно не отличался.

Эта проблемная черта компенсировалась большой харизмой, которую отмечают очень многие. Ленин умел ценить толковых людей, отдавая должное их достижениям. Так называемая «ленинская гвардия» состояла из очень ярких соратников (в отличие от будущей «сталинской гвардии»).

Во всяком человеке и уж особенно в правителе важны моральные качества. Этика Ульянова-Ленина заслуживает отдельного разговора — она в значительной степени определила и облик партии, и облик нового государства.

С точки зрения нормальных человеческих представлений о добре и зле, Владимир Ильич был существом совершенно имморальным — и эта жизненная позиция тоже была теоретически обоснована. У Ленина имелись твердые нравственные принципы, но весьма специфические, легшие в основу концепции «партийной морали». Она гласила, что нравственно всё полезное для партии и безнравственно всё для партии вредное. Вообще-то ничего новаторского в этой идее нет, она известна испокон веков: цель оправдывает средства.

Основы большевистской этики еще в 1870-е годы сформулировал нигилист Сергей Нечаев, к которому Ленин относился с большим пиететом. В поразительном по сочетанию идеализма и цинизма «Катехизисе революционера», своего рода библии всех последующих террористов, готовых ради Цели идти на любой collateral damage, Нечаев хладнокровно поучает, что революционер — это человек, который «разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира… Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение».

«Партия не пансион для благородных девиц, — однажды сказал Ленин. — Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем полезен, что он мерзавец».

Давний знакомый Ленина социал-демократ Потресов пишет про него: «человек, способный идти к своей — пусть высокой, священной цели — через какие угодно низкие преступления».

Ленин лично никого не убил и вряд ли вообще в своей жизни видел, как кого-то убивают, но его телеграммы и распоряжения времен «военного коммунизма», приведшие к массовым казням, поражают своей теоретизированной бесчеловечностью. «Если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок…», — писал Ленин. Эта безжалостность отдает схоластикой. Большевистский вождь существовал в мире, где наличествовали классы и властвовали большие числа, а отдельные живые люди особенной важности не имели. Таковы более или менее все идеалисты-визионеры, стремящиеся облагодетельствовать не конкретных людей, а некое абстрактное человечество, или нацию, или класс. Они мыслят массами и миллионами, не боятся, когда при рубке леса летят щепки, видят только «народ», но не различают отдельных лиц. По-видимому, Владимир Ильич существовал в мире, населенном какими-то масками: вот Капиталист, вот Рабочий, вот Крестьянин-Бедняк и Крестьянин-Кулак, вот Профессиональный Революционер, и так далее. Кто-то вреден, кто-то полезен, и всеми можно пожертвовать ради Великой Цели.

Цель и была достигнута, пусть с корректировками. Это стало возможно, потому что в истории сыграла свою роль личность по имени «Владимир Ульянов-Ленин» — кабинетный теоретик, обладавший большой харизмой и незаурядными организаторскими способностями.

СТАЛИН, или ПРАГМАТИК У ВЛАСТИ

Пятидесятилетний Сталин. Уже не один из вождей, а Вождь.

Второй советский правитель являлся своего рода антиподом первого. Роднит обоих только абсолютная бесчеловечность, просто у Ленина она диктовалась резонами теории, а у Сталина — соображениями «практической пользы». Если Владимир Ильич всегда отталкивался от теории, пытаясь осуществить ее на практике, то Иосифа Виссарионовича теории, кажется, вообще не занимали. Он был твердокаменным марксистом лишь на словах и часто расправлялся с политическими врагами, обвиняя их в отступлении от догмы, но при этом извратил идею всемирной революции и пролетарского Интернационала до полной противоположности: построил националистическую империю. При этом Сталин был всегда готов к маневру, всегда готов повернуть туда, куда требовали сложившиеся обстоятельства — и умел ловко воспользоваться ими. В политическом смысле он был изобретательным «шахматистом», успешно разыгрывавшим комбинацию за комбинацией, и люди для него всегда оставались просто пешками.

В 1943 году в Тегеране произошел весьма характерный эпизод. Советский, американский и британский лидеры обсуждали, как поступить после победы с Германией, чтобы эта страна в будущем вновь, уже в третий раз, не стала причиной новой мировой войны.

Сталин, должно быть уверенный, что имеет дело с такими же шахматистами, предложил самое простое и эффективное решение: взять и расстрелять пятьдесят или сто тысяч немецких офицеров. Опыт у него имелся. В 1940 году он «решил» так проблему с Польшей, приказав расстрелять 15 тысяч «классово чуждых» пленных поляков.

Рузвельт подумал, что это шутка, и засмеялся:

«Может, хватит сорока девяти тысяч?» Черчилль лучше знал, с кем имеет дело, и возмутился. Тогда Сталин заявил, что конечно он пошутил. (И видимо стал после этого относиться к собеседникам с меньшим уважением).

Подобно тому, как другой кровавый диктатор, Гитлер, в юности был художником, Сталин до 17 лет писал стихи на родном грузинском языке, и, кажется, даже неплохие. Однако в отличие от фюрера, который до конца жизни заявлял, что «на самом деле он художник, а не политик», российский правитель о своем романтическом увлечении вспоминать не любил и попытки льстецов вытащить из прошлого «поэтического Сталина» пресекал. Такое ощущение, что вождь стыдился своего юношеского увлечения. Если что-то столь бесполезное как поэзия в этом человеке изначально и было, то впоследствии полностью вытравилось. Остался только беспримесный прагматизм. Поскольку качество это незамысловатое, реконструировать ментальное устройство Сталина-правителя представляется несложным. Подобно тому как сталь, в честь которой Иосиф Джугашвили выбрал свой псевдоним, в основном состоит из железа и углерода, личность воссоздателя империи складывалась из двух основных компонентов.

Во-первых, из стопроцентной оппортунистич-ности. Этот человек всегда был готов поступиться принципами в угоду целесообразности (или того, что ему представлялось целесообразным). Для диктатора такая змеиная гибкость — качество чрезвычайно полезное. Оно привело Сталина к власти, позволило сохранить и укрепить ее, а затем и стать самым могущественным политиком планеты.

Во-вторых, Сталин обладал по-человечески отвратительным, но ценным для правителя свойством никого не любить. Он подбирал ближайших соратников в первую очередь по принципу полезности, а не по личной симпатии. И, если ошибался в помощнике, немедленно избавлялся от него. Друзей у такого человека не было и быть не могло. Имелись близкие соратники, полезные люди, но ни к кому из них он, кажется, не испытывал личной привязанности. А если и испытывал, то ради практических целей ею неизменно жертвовал.

Сталину, кажется, был симпатичен маршал А. Егоров, вместе с которым они были на фронте в 1920 году и который всегда твердо поддерживал своего бывшего сослуживца. Но в тридцатые годы началось переписывание официальной истории Гражданской войны с целью возвеличивания роли Вождя. Поскольку должности он занимал не особенно высокие, поступили просто: одного за другим убирали всех, кто тогда находился на более важных постах — и люди исчезали из книг.

Егоров стал нехорош тем, что был командующим, а Сталин при нем всего лишь политическим комиссаром. Маршала арестовали, приговорили к расстрелу. В Сталине шевельнулось что-то живое, и с первого раза он старого друга из списка вычеркнул. Но потом перестал сентиментальничать, и Егорова казнили.

Точно так же — без сантиментов — Сталин обходился и с членами своей семьи. Любил он, по-видимому, только первую жену, умершую очень рано. Вторую жену он довел до самоубийства. Старшего сына Якова, офицера-артиллериста, попавшего в немецкий плен, отказался выменивать, и тот погиб. Сталинисты прославляют сталинскую реплику «Я лейтенантов на фельдмаршалов не меняю» (немцы хотели получить взамен пленного фельдмаршала Паулюса) как пример высокого самопожертвования, но на самом деле Сталин, похоже, просто не испытывал обычных отцовских чувств. Он был Отец Народов. К своему младшему сыну вождь относился с презрением. Разрушил счастье дочери, заставив ее развестись с мужем-евреем, когда политика СССР приняла антиизраильское направление и брак стал «политически неправильным». («Сионисты подбросили тебе муженька», — заявил он).

Повторю еще раз: отсутствие личных привязанностей или полное подчинение их соображениям государственной пользы для правителя — качество даже похвальное. Однако иногда всепроникающий сталинский прагматизм оборачивался проблемами. Если так можно выразиться, Сталин был слишком прагматичным. Когда он видел перед собой некую цель, которая «сама шла в руки», он мог ради близкой выгоды совершать тяжелые ошибки.

Такова, например, вся история недолговечного альянса с Германией. Прямая и близкая практическая польза: стравить между собой «немецких фашистов» с «европейскими капиталистами» привела к тому, что Гитлер сначала развязал себе руки на Западе, усилился за счет оккупированных территорий, а потом обрушился всей мощью на СССР. «Трофеи», на которые польстился Сталин — доставшиеся ему по договору «Риббентроп-Молотов» территории — тоже оказались весьма неполезным приобретением.

Если сравнить карту СССР начала 1939 года с картой начала 1941 года, этот период выглядит настоящим триумфом Сталина. В официозной брошюре «Территория и население СССР» (1940) провозглашалось: «Мудрая сталинская мирная политика, неуклонно проводимая Советским Союзом, обеспечила нашей стране новые громадные победы. В 1939–1940 гг. страна социализма значительно расширила свою территорию… Капиталистическому миру пришлось потесниться. 23 миллиона рабочих, крестьян, интеллигенции, вырванных из-под ига капитализма, встали под знамя Советов». В общей сложности государство аннексировало 460 тысяч квадратных километров чужой территории.

Однако дальнейшие события показали, что эти приобретения лишь ухудшили положение Советского Союза в канун большой войны, к которой он так долго и напряженно готовился.

Сталинская экспансия 1939–1940 годов имела для обороноспособности Советского Союза самые негативные последствия.

Перенос границы означал, что инженерно-защитная линия, проходившая по прежней границе, утратила значение. Пришлось возводить новую, и к июню 1941 года работы еще далеко не завершились. Поэтому танковые клинья Вермахта без труда пронзят советскую оборону.

Население новых областей, познакомившись с реалиями советской жизни и практикой массовых репрессий, в значительной степени прониклось враждебностью к социалистическому строю. Это приведет к широкому коллаборационизму на первом этапе немецкой оккупации и существенно обезопасит тыл Вермахта.

Кроме того расширился лагерь союзников Рейха. Румыния и Финляндия, жертвы сталинской экспансии, будут участвовать в войне на стороне Гитлера.

Разгром Красной Армии летом 1941 года тоже стал прямым результатом чрезмерной веры Сталина в политический прагматизм. Сам будучи шахматистом, он почитал таковым и Гитлера. Был уверен, что имеет дело с родственной душой. Однако фюрер принадлежал к иной породе диктаторов. Он играл не в шахматы, а в покер. Действительно, был своего рода «художником» — из тех, что пишут полотна кровью. И в своих поступках руководствовался не столько математикой, сколько мистикой и верой в удачу. Шок, полученный Сталиным 22 июня 1941 года, был столь велик, что на несколько дней стальной человек совершенно оцепенел, и его помощникам пришлось в условиях тяжелейшего кризиса принимать решения самим. Боясь вызвать гнев Вождя нарушением его воли, они заставили командование Красной Армии следовать довоенным указаниям Сталина «бить врага на его территории», то есть не отступать, а атаковать. Из-за этого в самые первые дни армия понесла чудовищные потери.

Подбор помощников — еще один серьезный изъян «чрезмерно прагматичного прагматизма». Относясь к людям сугубо функционально, как к винтикам, Сталин, подобно Николаю Первому, предпочитал не «гениев, а исполнителей». Он уничтожил всю генерацию ярких лидеров, выдвинутых революцией и Гражданской войной, и заменил ее удобными и угодливыми, но робкими приближенными. Эта отрицательная селекция очень дорого обошлась стране. И самый тяжкий ущерб — накануне тяжелейшей войны — понесла армия, во главе которой оказались исполнительные, но малоинициативные полководцы. Всех их потом пришлось заменять на людей, чьи способности выявила война. Когда она закончилась, Сталин снова уберет наиболее ярких людей — вроде маршала Жукова или блестящего руководителя военной экономики Н. Вознесенского. И окружит себя либо тусклыми и серыми функционерами, либо хамелеонами, которые умели мимикрировать под серость.

Сталь, из которой был выкован Сталин, к тому же не была нержавеющей. Под конец она заметно корродировалась. Во-первых, диктатор старел и начинал утрачивать адекватность — уверовал в собственное величие, к которому раньше тоже относился вполне трезво. Во-вторых, всемирный масштаб, которого достигла его держава после победы 1945 года, очевидно выходил за рамки сталинской логики «подъема по лестнице со ступеньки на ступеньку». У «величайшего гения всех времен и народов», как называли его газеты, закружилась голова, и он стал совершать плохо просчитанные поступки. Конфликт с Югославией, «Берлинский кризис», Корейская война, абсурдные гонения на генетику и лингвистику, наконец нелепый для больного старика отказ от медицинского ухода ничего прагматического в себе не содержали.

ГОРБАЧЕВ, или МИОПИК У ВЛАСТИ

Михаил Горбачев в последний год власти. Фот. С. Биддл

Очень хотелось бы назвать этот очерк «Приличный человек у власти», ибо Михаил Сергеевич Горбачев по своему складу, в особенности на фоне других советских лидеров, выглядит до отрадного приличным. Он был человечен, воспитан, демократичен. Но к сожалению «приличность» не является дефинирующей и вообще важной чертой для правителя государства, в котором человечность, воспитанность и тем более демократичность никогда не имели важности. Николай II в личном отношении тоже был очень неплох и если бы не правил империей, а вел частный образ жизни, наверняка считался бы прекрасным членом общества.

В отличие от злосчастного (для себя и своей страны) последнего императора последний генсек не оставил после себя тотальный коллапс и кровавую кашу, но всё же без развала и крови не обошлось. Главное же — правитель привел свою страну совсем не туда, куда собирался. Весь его путь состоял из провалов: Горбачев всегда хотел одного, а добивался чего-то нежданного. Он был умен и даже хитер, тактически изобретателен, однако страдал политической миопией. По словарю, это «неспособность оптической системы глаза к отчетливой фокусировке на удаленных объектах».

Вблизи-то Михаил Сергеевич видел очень хорошо. У него была отменная реакция, четкое целеполагание, настойчивость в достижении поставленной задачи.

Его маршрут делится на две части. Пока Горбачев существовал в ситуации, не требовавшей заглядывать далеко вперед, ехать по проложенным рельсам советской номенклатурной карьеры, дела шли очень успешно. Когда же Горбачев съехал с советских рельсов, управляемое им транспортное средство под названием СССР, вдруг превратившись из трамвая в автобус, начало прыгать по бездорожью, сотрясаться на ухабах и в конце концов развалилось. Справедливости ради следует сказать, что будущее, даже близкое, было окутано туманом, никто из пассажиров его тоже не угадывал, однако ответственность ведь всегда лежит на водителе.

Миша Горбачев родился в обычной крестьянской семье, которая как раз в год его рождения (1931) стала семьей колхозной и хлебнула всех бед коллективизации. Хлебородное Ставрополье очень пострадало в 1933 году от искусственно созданного голодомора (напомню, что Сталину нужно было выгнать крестьян с земли на заводы и стройки); тетя и два дяди мальчика умерли от истощения. Потом была война и полгода жизни при немецкой оккупации. Это сильно испортило бы ему анкету и затруднило карьеру (в формуляре имелся специальный пункт о пребывании на оккупированной территории), но парню помог его дед, председатель колхоза. Юноша получил за ударный труд на полях орден (большая редкость в таком возрасте), в 19 лет стал кандидатом в члены партии, и с такой стартовой поддержкой смог не только вырваться из деревни, что было непросто, но и поступить в московский университет, а потом подняться на обычном советском карьерном лифте: комсомольский работник, партийный функционер. В 39 лет Горбачев возглавил Ставропольский край, в 40 сделался членом ЦК. Для брежневских геронтократиче-ских времен это была просто-таки неприличная молодость.

Горбачев скользил по номенклатурным рельсам с такой стремительностью, потому что всегда прицеплялся к мощному паровозу. Сначала его аппаратно «вел» член Политбюро Ф. Кулаков, а когда тот умер, обаятельного и работящего ставропольца взял под свою опеку влиятельнейший Юрий Андропов, благодаря которому Горбачев попал на высшую ступень партийной лестницы — в Политбюро, будучи лет на двадцать младше тамошнего среднего возраста.

Горбачев отлично ладил со всеми кремлевскими старцами, он обладал драгоценным даром нравиться нужным людям. Это качество, наряду с молодостью, и привело его после смерти старого, больного Константина Черненко на должность генсека. На заседании Политбюро, где выбирали преемника, восьмидесятилетний премьер Н. Тихонов, голосуя за Горбачева, сказал: «Это контактный человек, с ним можно обсуждать вопросы», что в переводе с аппаратного языка означало «с которым всегда можно договориться». Никаких ярких поступков покладистый Горбачев никогда раньше не совершал, всегда «колебался с линией партии» (как тогда шутили). Не имелось ни малейшего повода подозревать его в «ревизионизме» или, упаси Ленин, в отходе от социализма.

При этом даже кремлевским старцам, знавшим о критической финансовой ситуации, было очевидно, что какие-то решительные шаги, то есть реформы необходимы — но члены Политбюро сознавали: провести их может лишь человек другого поколения. На том же историческом заседании бессменный министр иностранных дел А. Громыко, вступивший в партию еще в год рождения Горбачева, произнес такие слова: «Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Когда заглядываем в будущее, а я не скрою, что многим из нас уже трудно туда заглядывать, мы должны ясно ощущать перспективу».

На первом этапе — когда нужно было превратиться из «контактного человека» в настоящего правителя — новый генсек действовал продуманно и успешно, поскольку аппаратным маневрированием владел очень хорошо, это была территория знакомая. «Стариков» он аккуратно отодвинул, потенциальных оппозиционеров одного за другим убрал, расставил на ключевые посты своих людей — одним словом, сначала обеспечил себе место у руля и лишь затем двинулся в дорогу. Начал он, как мы помним, с наезженной колеи (с указов об «ускорении» и «борьбе с пьянством»), а когда увидел, что старые методы не работают, свернул с проложенной трассы, и всё покатилось под гору, с ускорением. Водитель выворачивал руль то резко влево, то резко вправо, в 1990-91 гг. (карательные акции в Азербайджане и балтийских республиках) даже попытался повернуть обратно, но это было уже невозможно. Под конец Горбачев совершенно потерял управление, а после августовского путча 1991 года победители-ельцинисты уже и не подпускали его к рулю.

Не буду повторять описанные в основном тексте этапы лихорадочного горбачевского маршрута, приведу лишь два примера того, как поступки, призванные решить одну проблему, порождали новые проблемы, явно не предвиденные правителем.

В декабре 1986 года генеральный секретарь произвел всемирную сенсацию, внезапно освободив из ссылки самого известного диссидента Андрея Сахарова. Буквально за неделю до этого от последствий долгой протестной голодовки скончался за решеткой другой заслуженный борец за гражданские права Анатолий Марченко, о чем с негодованием писала мировая пресса. Для горбачевских попыток договориться с Америкой о прекращении гонки вооружений главной помехой было сомнение Рейгана и, шире, Запада, в искренности намерений нового советского лидера. Дважды — в Женеве и в Рейкьявике — из-за этого договориться не получилось. Одним телефонным звонком ссыльному академику Михаил Сергеевич эту помеху устранил. Именно с этого момента отношение Запада к Горбачеву меняется с настороженного на всё более одобрительное, а затем и восторженное. Задвигается дело и с переговорами.

Но кроме Запада существовала еще и собственная страна. Она восприняла освобождение Сахарова примерно так же, как в 1856 году общество восприняло освобождение декабристов. Начались внутренние процессы, которые сначала помогали Горбачеву в борьбе с консервативной номенклатурой, а потом обратились против него самого.

Другим примером тактического успеха, ставшего для правителя стратегической катастрофой, стало использование чрезвычайно рискованного инструмента столичных демонстраций. К началу 1990 года Горбачев устал сражаться с глухим сопротивлением партийных функционеров и решил переформатировать свою власть из «генсековской» в президентскую. Для того, чтобы это стало возможным, требовалось убрать из конституции 6-ю статью, закреплявшую за КПСС руководящую роль в государстве. Требовалось наглядно, то есть телевизионно продемонстрировать и партийным консерваторам, и всей стране, что эту идею поддерживает народ. И в феврале 1990 года в Москве впервые после февраля 1917-го состоялись массовые уличные манифестации. Они были легальными и даже поощряемыми сверху. Милиция шествие не разгоняла, а охраняла. Сотни тысяч людей прошли по центру города с демократическими лозунгами и транспарантами, требующими отмены 6-й статьи. Она вскоре была упразднена, и Горбачев стал президентом — в этом смысле у него всё получилось.

Но, ощутив свою силу, столичное население стало демонстрировать ее и впоследствии, безо всякой санкции. И через несколько месяцев огромные манифестации начнут выходить в поддержку уже не умеренного Горбачева, а радикального Ельцина. Процесс станет неконтролируемым. Если бы Горбачев хорошо знал историю, он наверняка прочитал бы про то, как в семнадцатом веке московская «площадь» превратилась в важную политическую силу, а в семнадцатом году петербургская «площадь» скинула самодержавие. Но Михаила Сергеевича учили по партийным учебникам, а по их версии царя свергла партия большевиков под руководством Ильича.

Незнание реальной истории и проистекающее из этого непонимание природы собственного государства, пожалуй, было главной причиной горбачевской близорукости. Оно впрочем неудивительно — в советском ВУЗе этому знанию взяться было неоткуда, но удивительно то, что Горбачев, с конца семидесятых входивший в высшее политическое руководство страны, просмотрел два разворачивавшихся на глазах у всего мира примера «революции сверху», в Иране и Испании. Первый, «белая революция» Реза-шаха Пехлеви, привел к катастрофе. Второй, «королевская революция» Хуана-Карлоса, оказался удачным. При этом испанские условия во многом напоминали советскую ситуацию: закоснелая ультраконсервативная верхушка, непривыкшее к демократии население, руководящая роль партии, тотальная идеологическая индоктринация, национальные конфликты. Рецептура, примененная испанскими реформаторами, подошла бы и для СССР, во всяком случае из нее можно было бы извлечь полезные уроки: как превращать харизматичность лидера в мощный инструмент «мягкой силы»; как всё время быть в авангарде событий; как определять новостную повестку; как балансировать между правыми (которых сдерживал король) и левыми (которых сдерживал премьер Суарес); как гибко диверсифицировать политический курс в различных национальных регионах — и в результате за короткий срок превратить диктаторское государство в работающую демократию.

Правда, у человека, возглавившего СССР в 1985 году, и не было намерения превращать коммунистическое государство в демократическое. Это произошло само собой, в ходе движения от одной близкой цели к другой, через туман.

Всегдашняя беда «реформаторов сверху» в том, что через некоторое время они перестают «вести за собой события», а начинают сами за ними гнаться, всё больше отставая. То же произошло и с Горбачевым. К 1991 году его продолжал любить только Запад — за то, что прекратил «холодную войну» и выпустил на волю восточноевропейские страны. Но у себя дома президент стал объектом всеобщей неприязни — и для левых, и для правых.

В этот последний период миопия Горбачева распространилась на сферу, в которой прежде он обладал вполне ясным зрением: на способность видеть ближайших помощников. Он подобрал в свою команду людей, которых считал единомышленниками, которым доверял. И проглядел момент, когда они перестали быть его единомышленниками и заслуживать доверие. И вице-президент, и премьер-министр, и глава парламента, и трое ключевых министров-силовиков (обороны, внутренних дел, безопасности), все горбачевские назначенцы, объединились против президента и попытались его свергнуть, причем силовым методом.

Чего хотел добиться Горбачев, когда затевал свои реформы?

Сократить военные расходы, увеличить доходы бюджета, мирно сосуществовать с Соединенными Штатами, сохраняя статус великой державы.

К чему он пришел шесть лет спустя?

Страна стала еще бедней и не только растеряла все свое геополитическое величие, но еще и лишилась половины территории и вошла в полосу общественных, экономических и ментальных потрясений.

Если оценивать историческую роль Михаила Горбачева с точки зрения традиционной российской государственности, он — разрушитель великого проекта, который строился веками, перечеркнувший и разваливший все колоссальные завоевания тяжелого, но в то же время и триумфального советского периода.

Однако есть и другая логика, по которой Михаил Горбачев заслуживает совсем иной оценки.

Для истории не столь важно, какие цели ставил перед собой правитель и достиг он их или нет. Важно, что он после себя оставил. Сделал он жизнь своей страны лучше или хуже.

С точки зрения не государственнической, а общечеловеческой, которая считает величием не размеры и грозность страны, а достойную жизнь народа, Горбачев, несмотря на всю свою непоследовательность, несмотря на множество созданных им проблем, был для России несомненным благом. Да, империя ослабела, потеряла половину владений, перестала претендовать на мировое лидерство, но впервые в ее истории у людей появилась возможность устраивать свою жизнь по собственному выбору, а не под давлением всепроникающего государства. За годы, прошедшие прежде чем империя взяла реванш и восстановила свои позиции, успело вырасти поколение, которое знает и помнит, что такое свобода. Все надежды на то, что Россия когда-нибудь снова станет свободной, а то и вовсе разорвет роковую цепь, связаны с этой «постгорбачевской» генерацией. И если подобное произойдет, отношение к фигуре М. Горбачева переменится.

ЕЛЬЦИН, или ИМПУЛЬСИВ У ВЛАСТИ

Ельцин позднего периода. Duma.gov.ru.

Борис Николаевич Ельцин, ровесник и преемник Михаила Горбачева, относится к совсем другому типу правителя. Безусловно, выделяя только одну доминантную черту личности, я использую прием намеренного упрощения, но в случае Ельцина сильно упрощать не приходится. Прежде всего он был человеком порыва, импульса — таким же получилось и всё ельцинское дерганое десятилетие, по принятой впоследствии полуофициальной терминологии — «лихие девяностые». Конечно, их турбулентность объяснялась не только характером президента — любые социально-политические переломы без судорог не обходятся, но Ельцин безусловно усугубил и дополнительно обострил фоновую нервозность периода.

Натурой взрывной он был с детства. Его биография, собственно, и началась с взрыва — буквального. Мальчик Боря раздобыл гранату (оружия и боеприпасов в сороковые годы вокруг было много), попробовал ее разобрать, а когда не получилось, от нетерпения начал лупить по ней молотком. Остался на всю жизнь с покалеченной рукой. Этот эпизод можно считать прологом или эпиграфом ко всей его дальнейшей судьбе.

Создавать взрывоопасные ситуации, часто без необходимости, Ельцин будет и в зрелые годы. Череда мелких и крупных скандалов, как личного, так и политического свойства делают его весьма колоритной фигурой.

В качестве примера инцидента, в котором оба фактора, личный и политический, соединились, можно привести загадочный случай, произошедший 28 сентября 1989 года, когда Ельцина, уже признанного лидера демократов, какие-то неведомые злоумышленники скинули с моста в реку. Судя по невнятным и сконфуженным объяснениям жертвы, это было не попыткой политического убийства, а чем-то личным. (Наиболее распространенная версия, пересказывать которую неинтересно, сводится к cherchez la femme). Провластные СМИ, естественно, с удовольствием использовали эту историю, чтобы нанести Ельцину максимальный репутационный ущерб.

Скандал, уже не интимный, а политический, с которого началась оппозиционная карьера Ельцина, тоже был явно не запланированной акцией, а поступком импульсивным.

21 октября 1987 года на пленуме ЦК московский партийный секретарь Ельцин шокировал чинное номенклатурное собрание внезапным эмоциональным выступлением, длившимся всего пять минут. Он обрушился с критикой и на руководство КПСС, и лично на Горбачева, заявил о том, что уходит в отставку. Сразу же после этого стал извиняться и каяться, просить оставить его на должности и чуть ли не совершил попытку самоубийства.

В бытность президентом России он тоже устроил немало экспромтов, шокировавших публику. То неграциозно пустится в пляс на сцене во время предвыборной компании, то подирижи-рует оркестром во время официального дипломатического визита в Германию, то произнесет какую-нибудь бессвязную нетрезвую речь. (Пьянство Ельцина, кажется, тоже было импульсивным — реакцией на стрессы).

Удивительно, что человек подобного склада сумел в чопорном, насквозь ритуализированном брежневском истеблишменте так высоко подняться по партийной лестнице. Правда, на уровень областного руководителя и члена ЦК Ельцин попал не так рано, как Горбачев, в 45 лет, но всё же это была впечатляющая карьера для выходца из социальных низов, сына плотника и портнихи, внука раскулаченных крестьян.

Объяснение следует искать в сильных качествах ельцинской натуры. Импульсивность — обратная сторона напористости, увлеченности, неколебимости. Борис Ельцин был прирожденным лидером, умел увлечь и привлечь людей, ему непременно нужно было блистать, первенствовать, вызывать восхищение. Лучше всего он проявлял себя в трудной, конфликтной, критической ситуации. В родном Свердловске его запомнили как руководителя деятельного и способного своротить горы (но при этом грубого и идущего напролом).

В самом начале Перестройки он попал в горбачевскую команду на важную должность московского партсекретаря, сменив на этом посту типичного номенклатурного бюрократа, и сразу начал привлекать к себе внимание нестандартным поведением: устраивал импровизированные поездки на общественном транспорте, заглядывал в магазины, в поликлинику. Эти обычные для западного политика промо-трюки производили сильное впечатление на непривычных к подобному поведению москвичей и быстро сделали нового главу столицы популярным — чего Ельцин и добивался.

Его кулуарный и краткосрочный бунт на пленуме вызвал у широкой публики не более чем любопытство — «звездный час» генсека Горбачева осенью 1987 года еще не закончился. Но репутация бесстрашного и принципиального правдоискателя вскоре поможет Ельцину сделать другую карьеру — в оппозиции.

Менее чем через год, на XIX партконференции, в уже иной общественной атмосфере, он снова атаковал партийную верхушку и на сей раз это был не эмоциональный порыв, а политическая декларация.

Не будучи сильным оратором, в наступившую вскоре митинговую эпоху Ельцин с его резкой, эмоциональной манерой говорить, выгодно отличавшейся от мягкого горбачевского многословия, очень совпал с приподнятым, экзальтированным духом протестного движения. На выборах народных депутатов, несмотря на массированное противодействие всей официальной машины (а возможно и благодаря этому противодействию), Ельцин получил в своем столичном округе почти 90 % голосов.

Очень хорош он был и во время драматичных событий августовского путча 1991 года: картинно выступал с бронетранспортера, олицетворял бесстрашие и уверенность в победе, воодушевлял собравшуюся у Белого Дома толпу. Это была истинная ельцинская стихия. Он принадлежал к типу лидеров, которые ярко проявляют себя в периоды общественных потрясений революционного характера. Когда же революция победила (а события 1991 года являлись именно революцией, то есть народным свержением существующего режима) и от президента понадобились совсем другие качества: расчетливость, выдержка, правильное дозирование быстрой реакции и терпения, Ельцин оказался мало на что годен. По образованию и первой профессии Борис Николаевич был строителем, но строить у него получалось намного хуже, чем ломать, поэтому прежнюю систему он успешно сломал, вернее доломал, однако новую так и не построил.

Ему предстояло решить несколько очень непростых задач — экономических, социальных, политических, главной из которых являлось строительство демократического государства, способного существовать вне извечной «ордынской» модели. Однако у Ельцина, кажется, вообще не было никакой «длинной» стратегии — политические деятели данного типа так не мыслят. Единственная задача, с которой он успешно справился — довольно быстро установил режим единоличной власти, но пользовался ею спорадически: то активно вмешивался в дела, иногда деструктивным образом, то надолго выпадал из политического процесса, болея или пьянствуя (кремлевская пресс-служба называла это «Борис Николаевич работает с документами»). В такие периоды государством управляло ельцинское ближнее окружение. Как все правители эмоционального типа, Ельцин во всем полагался на людей, которые ему были лично симпатичны. Многие из них пытались психологически манипулировать этим властным, но легко предсказуемым человеком. Естественно, между инфлюэнсе-рами шла ожесточенная аппаратная борьба за влияние на президента. Эти интриги приводили к резким поворотам во внутренней и внешней политике.

Во время нервной предвыборной кампании 1996 года два клана, тянувшие Ельцина в разные стороны (придворные силовики — к введению диктатуры, придворные либералы — к использованию «мягкой силы»), устроили непристойное шоу на глазах у всей страны и всего мира. Президентская личная охрана задержала сотрудников ельцинского избирательного штаба, которые переносили в коробках из-под ксерокса часть наличного «теневого» фонда, расходовавшегося на оплату агитационных мероприятий. Телекамеры зафиксировали инцидент, разразился чудовищный скандал. Больше всего пострадала репутация самого Ельцина. Он был похож на собаку, которой виляют сразу два хвоста.

Однако роковое решение о подавлении чеченского сепаратизма военной силой — Рубикон, после которого возвращение к имперской модели стало неизбежным — судя по воспоминаниям свидетелей, Ельцин принял самостоятельно, хотя некоторые члены его команды предостерегали от этого шага и даже подали в отставку.

Два срока Ельцина изобиловали импульсивными поступками. Некоторые были просто пиарантрепризами — вроде внезапной поездки в мятежную Чечню в мае 1996 года. Обеспечить должные меры безопасности было невозможно. Президент прилетел на несколько часов, выступил перед телекамерами и улетел обратно, кажется, очень собой довольный, но поспешность и сумбурность визита подорвали весь смысл акции. Ельцин хотел продемонстрировать народу, что Чечня — обычный регион, куда глава государства наведывается, когда пожелает, но вместо этого произвел впечатление несолидной суетливости.

Более серьезные последствия имел другой, уже международный экспромт, которым Ельцин тоже очень гордился как своим личным достижением.

В июне 1999 года, пытаясь урегулировать сербско-косовский конфликт, войска НАТО решили взять под свой контроль аэропорт в Приштине. Это было поручено британскому контингенту. Однако внезапно вмешалась Москва. По личному приказу Ельцина колонна бронетранспортеров, расквартированная на сербской территории для миротворческих целей, совершила бросок и оккупировала стратегический пункт без согласования с союзниками. Эти события были восприняты в мире как нечто вроде фантомных болей усопшей советской империи, но на самом деле это были предродовые схватки новой российской империи.

Вскоре, в августе, она вновь заявила о себе уже всерьез, когда российские войска начали вторую чеченскую войну, подготовленную гораздо основательней, чем первая, однако это решение уже не было проявлением ельцинского волюнтаризма. Оно стало естественным и даже неизбежным следствием курса на реставрацию «державы».

В это время Ельцин готовился уйти, не доработав президентского срока. Он был нездоров, вял, всё меньше участвовал в повседневном управлении. К достоинствам Бориса Николаевича следует отнести то, что он не принадлежал к числу правителей, настроенных на пожизненную диктатуру. Однако своего преемника он собирался выбрать сам, по собственному вкусу. В течение последних полутора лет президентства Ельцин сменил несколько фаворитов, в свойственной ему манере то внезапно приближая, то столь же резко отталкивая кандидатов, которых счел негодными.

Когда одновременно с началом новой чеченской войны главой правительства ко всеобщему изумлению был назначен глава ФСБ Владимир Путин, за пределами аппарата мало кому известный, наконец стало ясно, какого рода преемник нужен Ельцину — способный проводить политику «твердой руки», положить конец шатаниям и разболтанности. Это тоже было совершенно естественной, логичной ступенькой на лестнице, спускающейся от свободы к несвободе. Форма, которую приняла передача власти преемнику, выглядела по-ельцински импульсивно. 31 декабря 1999 года Борис Николаевич в последний раз поразил публику своей эксцентричностью. В традиционном новогоднем телеобращении к стране вместо обычных поздравлений он объявил, что уходит в отставку, передавая полномочия премьер-министру, и недвусмысленно дал понять, что видит своим наследником только Путина: «Полгода еще держаться за власть, когда у страны есть сильный человек, достойный быть президентом, и с которым сегодня практически каждый россиянин связывает свои надежды на будущее?! Почему я должен ему мешать? Зачем ждать еще полгода? Нет, это не по мне! Не по моему характеру!»

Пожимая перед камерами руку Путину, Ельцин сказал: «Берегите Россию!» (А надо было бы сказать: берегите демократию, она России так трудно досталась).

Последние годы жизни Ельцина были печальны. Он умер в 2007 году, успев увидеть, как демократия превращается в автократию. Рассказывают, что особенно тяжелым ударом для бывшего президента демократической России стало возрождение советского государственного гимна, под звуки которого правил еще Сталин. Но отставник вел себя смирно, протестовать не пытался. Ельцинская импульсивность ушла в прошлое.

ПУТИН, или СПЕЦСЛУЖБИСТ У ВЛАСТИ

Фотография с президентского сайта Kremlin.ru

Разумеется, преждевременно давать оценку правителю, эпоха которого не закончена. И сам Путин, и созданный им режим прошли через ряд метаморфоз. Вероятно, будут и новые повороты, а главное — неизвестно, к чему они приведут (не исключено, что к новой мировой войне). Однако у Путина, как у его предшественников, есть некие характерные черты, постоянные приемы, типические реакции, которые в таком возрасте вряд ли уже переменятся.

Если свести этот тип правителя к максимально лаконичной формуле, точнее всего передающей самую его суть, именно такая дефиниция и получится: человек из тайной полиции, постоянно применяющий обретенные на этой службе навыки в управлении государством.

В России роль спецслужб, как бы они в разные периоды ни назывались, всегда была очень велика, однако никогда еще не случалось, чтобы воспитанник этой весьма специфической системы получил в свои руки высшую власть. Юрий Андропов, прежде чем стать генеральным секретарем КПСС, долгое время возглавлял КГБ, но это другая история: кадровый партийный функционер в 53-летнем возрасте был назначен контролировать органы госбезопасности. Владимир Путин же являлся сотрудником Комитета с ранней юности и как личность был сформирован этой системой.

В декабре 1999 года, за несколько дней до назначения и.о. президента, уже будучи премьер-министром, Путин выступал перед сотрудниками ФСБ. Он сказал про себя и свою команду: «Хочу доложить, что группа сотрудников ФСБ, направленная в командировку для работы под прикрытием в правительство, на первом этапе со своими задачами справляется». Это была лишь наполовину шутка. Именно так, пожизненным сотрудником спецслужб Путин себя, по-видимому, и ощущает.

Из его воспоминаний известно, что 16-летним подростком он пришел в Большой Дом (так называлось управление госбезопасности в его родном Ленинграде) и заявил дежурному: хочу стать чекистом. Ему посоветовали получить юридическое образование — и мальчик выполнил это «задание», поступил на юридический факультет университета. На последнем курсе мечта осуществилась: юношу пригласили работать в «органы», отправили учиться в специальное учебное заведение, и следующие 16 лет он существовал внутри замкнутой корпорации, которая выковывала людей совершенно определенного психологического, этического и поведенческого склада.

У Путина этот кодекс наложился на другой, впитанный с детства, довольно обычный для подростков из социальных низов, выросших во дворах и подворотнях большого, неблагополучного города, каким являлся Ленинград. Ничего специально советского в «дворовой психологии» не было, она придерживалась таких же представлений о добре и зле, как все подростковые сообщества: мир за пределами своего двора (или улицы) враждебен; законы и правила придуманы чужаками и уважать их незачем; доверять можно только своим; худший порок — слабость; лучшая оборона — нападение, и так далее. Нет сведений, что мальчик Володя входил в какую-то уличную шайку, но, по собственному признанию, он рос хулиганом, из-за чего его очень долго не принимали в пионеры. На «дворовом» уровне он, однако, сумел себя неплохо поставить и на всю жизнь приобрел качество, которое называют street wisdom — нередко будет руководствоваться этими принципами и в политике.

Правилом «верь только пацанам со своего двора» Путин руководствуется и поныне. Ближний круг людей, которым он доверяет, кого ставит на самые ответственные посты, кого «назначает» миллиардерами, составлен из друзей детства, бывших коллег по работе в КГБ и петербургской мэрии, соседей по даче. Правитель может ценить более поздних знакомцев за профессиональные качества, однако по-настоящему доверяет он, кажется, только тем, с кем сошелся в бытность «обычным человеком».

Выучка, приобретенная на гебешной службе, не разрушила, а лишь дополнила первоначальную картину мира. Известно ведь, что этос «улицы», то есть протокриминальной среды, во многом похож на этос «тайнополицейского» сообщества, хотя второй, конечно, намного сложней.

Из каких компонентов он складывается?

Главная черта «спецслужбистского» сознания — не просто неразборчивость в средствах, а предпочтение, отдаваемое теневым, «нечистым» методам достижения цели как более эффективным. На подобной практике основана вся работа секретной полиции, этому учат рекрутов, каким был юный выпускник юридического факультета. Человек привыкает считать, что нет ничего скверного в поведении, которое общепринятая мораль может счесть коварным, низким или даже подлым.

В воспоминаниях бывшей жены Путина есть любопытный эпизод, совершенно не злодейский, по-своему даже трогательный — и всё же выпадающий за рамки обычной порядочности. Готовясь сделать предложение, молодой офицер госбезопасности подослал к любимой женщине соблазнителя — проверить, насколько она верна, и лишь когда Людмила отвергла ухаживания, счел ее достойной. Вероятно, так лейтенанта Путина научили в его спецшколе испытывать надежность потенциального агента для вербовки.

Другая особенность такой психологии — весьма низкое мнение о человеческой природе. Объясняется это тем, что «спецслужбиста» обучают выискивать в полезных людях прежде всего слабые и порочные стороны — чтобы использовать эти рычаги для контроля и манипулирования. Круг общения Владимира Путина в ранние годы складывался из людей весьма сомнительных нравственных качеств, а в поздние — из всякого рода льстецов и карьеристов. Этот человек, собственно, никогда не вращался в среде, где большинство составляли бы люди высокого или хотя бы нормального морального уровня. Кадровая политика диктатора наводит на мысль, что он предпочитает ставить на важные посты людей вообще без этики — лучше их понимает и знает, как ими управлять. Обычный для путинской системы способ контроля над чиновничеством — через «компромат» — тоже абсолютно «спецслужбистский». Отношения «куратора» с агентом строятся на том, что первый не только платит второму, но и держит его в страхе. Точно так же типичный путинский функционер обогащается за счет коррупции, но знает: наверху прекрасно осведомлены об этом и в случае недовольства призовут к ответу. Коррупция — непременный и важный элемент системы, на нем держится вся пресловутая «вертикаль». Под следствие чиновники попадают только в трех случаях: если начинают наглеть и «брать не по чину»; если угодили у высокого начальства в опалу; или же в ходе внутривидовой борьбы, когда один коррупционер подсидел другого.

Всякой диктатуре свойственно охранять свою власть посредством увеличения роли тайной полиции, однако путинский алгоритм идет дальше. Его особенность состоит в том, что спецслужбы размножены и «параллелизованы». У Путина их невиданное количество — не менее десяти. Они конкурируют и враждуют между собой, борются за финансовые потоки и влияние. Арбитром и дирижером является диктатор, то поощряющий, то укрощающий эту «подковерную грызню».

Тактическое мастерство, самая сильная черта Владимира Путина, — тоже следствие профессиональной выучки. Однако оборотной, слабой стороной этой школы является стратегическая несостоятельность. В этом смысле Путин — антипод Сталина. Тот зорко видел дальние цели, но часто ошибался в тактике, что стоило стране огромных жертв. Этот ловок на коротких дистанциях и умеет достигать ближних целей, однако горизонт планирования обычно невысок, а иногда и чреват неожиданными для самого правителя последствиями. Здесь просматривается особенность «спецслужбистского» сознания. Офицеру КГБ не полагалось вырабатывать стратегии и вообще формировать политику — лишь находить способы для выполнения задания. И когда Путин оказался в положении главы государства, которому необходимо мыслить стратегически, он продолжал действовать так же: идти от одной конкретной, близко видимой цели, к другой. Политические взгляды этого человека очень резко менялись в зависимости от конъюнктуры — всегда определялись ею. Вначале это был твердый сторонник советской идеи. Развалился СССР — стал столь же твердым демократом, единомышленником либерального петербургского мэра А. Собчака. Попав в окружение Ельцина, стал «мягким ястребом». Получив в руки всю полноту власти, принялся демонтировать демократические институты. Неудивительно, что даже в зрелую пору путинизм как идеология до такой степени аморфен. Хорошие тактики не бывают идеологами.

Если всё же попытаться вычислить систему убеждений Путина (за вычетом намерения пожизненно властвовать), похоже, что ее определили два потрясения, два жизненных краха. Первым стал распад империи, перечеркнувший и обесценивший всю первую, гебешную карьеру Путина. Вторым — поражение его шефа Собчака на губернаторских выборах 1996 года. В обоих случаях честолюбивый и мотивированный карьерист остался у разбитого корыта, лишившись всего, чего с таким трудом добился. Восстановление империи и упразднение «электоральной лотереи» — вот два пусть не идеологических, но явно доминирующих мотива путинизма как политического движения.

В этом смысле примечателен подбор российских правителей, которым Путин симпатизирует и с которыми, очевидно, себя соотносит. Ощутив свое величие, Путин проникся интересом к истории, что само по себе полезно и похвально, однако извлекает из нее лишь уроки, подтверждающие его правоту. Интересно, что ни Петр Великий, ни парижский триумфатор Александр I к числу путинских фаворитов, похоже, не относятся. Первый, вероятно, чересчур увлекался «Западом», а второй был слишком либерален. Не заметно в официальной историографии, очень чутко реагирующей на пристрастия диктатора, и умиления перед Николаем I, хотя его методы управления были очень похожи на путинские. Должно быть, мешает бесславный конец николаевского царствования — поражение в Крымской войне. Эта историческая параллель вредна и неприятна. Зато Путину мил Александр III с его консервативной «стабильностью» и державностью. Когда после начала украинской агрессии внутренняя политика ужесточилась и перешла на этап «закручивания гаек», вдруг вошел в моду Иван Грозный. Оказывается, он вовсе не был таким уж зверем, это всё либеральные западнические наветы. Полоумному царю-садисту в России стали возводить памятники. А совсем недавно, в парадном фильме, посвященном 25-летию путинского правления, диктатор произнес интересные слова: «Как только Иван IV, Иван Грозный, сказал: «Нет, мы остаемся православными», сразу возникла легенда о том, что он жестокий тиран, что он вообще сумасшедший». Это очень похоже на то, как ассоциировал себя с Грозным товарищ Сталин — только тому не было дело до православия. Напомню также, что царю Ивану принадлежит зловещая заслуга создания первой российской спецслужбы — Опричного корпуса. К той же линии следует отнести и реабилитацию самого Сталина, жестокость которого теперь трактуют как государственную необходимость.

Если продолжить тему дефектов, еще одной приметой путинского стиля правления является очень слабая пиар-составляющая, неумение «вызывать любовь народных масс». Этот род навыков не относится к числу «спецслужбистских» forte. Владимир Путин любит устраивать очень длинные пресс-конференции и демонстративные общения с «простым народом», но получается у него довольно неуклюже. В настоящей электоральной борьбе он выглядел бы бледно. Это одна из причин, по которым все его предвыборные кампании проходили без реальной конкуренции, а также причина того, что он не удержался в облике «спин-диктатора», строящего власть на ха-ризматике и популизме, а был вынужден перейти к формату классической жесткой диктатуры и полицейского государства. Первоначальные попытки завоевать симпатии среднего класса, который в 2000-е годы считался главным благополучателем тучного нефтяного десятилетия, были наивны и беспомощны.

Путин нырял в акваланге на морское дно, обнаруживая там греческие амфоры — это должно было понравиться «культурной публике», но она, неблагодарная, обращала внимание на то, что сосуды за все века почему-то не обросли водорослями.

Демонстрируя спортивность и любовь к животным, президент играл перед камерами в бадминтон, а вокруг бегала собака. (В интернете появилось множество сатирических картинок и стишков).

Главным подвигом стал полет на дельтаплане со стаей редкой породы журавлей-стерхов (их надо было от чего-то спасти) — очень современно и экологично. Наградой был всеобщий смех.

После того как в 2011–2012 гг. городской средний класс выступил против своего «благодетеля», Путин передумал заигрывать с этой ненадежной стратой общества и стал делать ставку на популизм самого низкого пошиба — и опять-таки не сказать, чтобы успешно. Всенародно любимым лидером он безусловно не является. Впрочем пиар-составляющая в основном делегирована цеху пропагандистов, которые с этой работой тоже справляются неважно, ибо выполняют ее не столько для «широких народных масс», сколько для Главного Зрителя. Телерейтинги самых продвигаемых звезд пропаганды очень невысоки — примерно так же было в Советском Союзе в его закатные годы, когда телезрители просто переключались с официоза на другие каналы.

Пожалуй, в Путине есть только одна черта, выпадающая из паттерна. Выходцы из тайной полиции обычно приземлены и равнодушны ко всяческой метафизике, российский же президент обнаруживает явные признаки мистического сознания. Он демонстративно религиозен: отстаивает молебны, крестится на камеру, посещает святые обители. Перед въездом в Кремль по его приказу в 2016 году установлен огромный памятник тезке — Святому Владимиру, крестителю Руси.

Путин благоговейно рассказывает, как в 1996 году, когда после петербургской выборной катастрофы он всего лишился, еще одним ударом стал пожар в загородном доме, где жила семья. Сгорело всё дотла — что выглядело символичным завершением карьерного краха. И столь же символичным стало то, что погорелец на пепелище нашел свой нательный крестик, чудесным образом не расплавившийся. Вскоре после этого знака свыше у Путина начался новый взлет.

Мистический поворот сознания, вероятно, произошел после череды случайных событий, которые в конце девяностых, за очень короткий срок, вознесли Путина от обломков петербургского кораблекрушения к президентскому креслу. Так совпало: наверху один за другим освобождались всё более высокие посты, а потом взгляд Ельцина, искавшего себе преемника, упал на недавно назначенного директора ФСБ — именно такого человека, каким рисовался больному, уставшему президенту наследник. Ощущение того, что некая Сила сама отметила тебя перстом судьбы, обычно свойственно потомственным монархам, попавшим на трон по прихоти рождения. Иное дело — правители постмонархического периода, оказавшиеся наверху собственными стараниями — как Ленин, Сталин, Горбачев, Ельцин. Они сами себя сделали. Путин к власти не рвался, еще за несколько месяцев до «воцарения» наверняка об этом даже и не помышлял. Неудивительно, что после случившегося чуда он уверовал в свою звезду и богоизбранность.

Впрочем, эта мистичность, кажется, не вполне христианской природы. По просачивающимся в прессу слухам стареющий диктатор субсидирует исследования в области продления жизни. Вполне возможно, что Путин собирается жить и править вечно.