Злодейка. (не) нужная невеста

Эпилог 1: Огонь, который горит вечно

Десять лет спустя. Лето. Южное побережье.

Солнце в этом году выдалось безжалостным. Оно висело в зените, раскаляя белый песок до состояния, когда босиком не пройтись — обжигает, словно идешь по углям. Море, ленивое и сытое, едва шевелилось, лизало берег бирюзовыми волнами, и где-то далеко, над скалами, кричали чайки. Воздух дрожал от жары, смешанной с солёными брызгами.

Я лежала в шезлонге под огромным пляжным зонтом, который был воткнут в песок так глубоко, словно мы собирались пережидать здесь ураган. На мне была широкополая соломенная шляпа, надвинутая на самые глаза, и легкий сарафан цвета морской волны. Сквозь щелку между тканью шляпы и краем сознания я наблюдала за тем, как двое маленьких человечков возятся у кромки воды.

— Мама! Мама, смотри! Я поймал краба! — завопил пятилетний мальчишка с вихром огненно-рыжих волос, торчащих во все стороны, словно его только что ударило молнией. Лёва подпрыгивал на месте, демонстрируя добычу.

— Лёва, отпусти его сию минуту! — крикнула я в ответ, резко приподнимаясь на локте и скидывая шляпу на спину. — Он же больно сделает! Видишь, какие у него клешни?

— Не сделает! — Лёва был непоколебим в своей детской гордости. — Я же маг! Я сильнее! — Он гордо продемонстрировал несчастного краба, который отчаянно шевелил клешнями в воздухе, пытаясь ухватить обидчика за палец. Вокруг ладошки сына, в такт его волнению, танцевали мелкие золотистые искры. Песок под его ногами начал слегка плавиться от жара.

— Лев Теодорович, — раздался спокойный, почти ленивый голос с соседнего шезлонга. Теодор, в такой же соломенной шляпе и с книгой в руках, даже не повернул головы. — Я вижу два варианта развития событий. Или ты сейчас же, не калеча фауну, отпускаешь краба, или я рассказываю маме, кто вчера стащил её любимый крем для лица, чтобы намазать им кота. И про кота я расскажу очень красочно.

— Предатель! — Лёва округлил глаза, но краба всё же отпустил. Краб, осознав своё нечаянное счастье, моментально зарылся в мокрый песок и исчез в волнах. — Кот сам просил! Честное слово! Он хотел быть красивым, как мама! Я ему говорил, что крем дорогой, а он всё равно лез!

— Кот, — невозмутимо заметил Теодор, переворачивая страницу, — после твоего «крема» три часа слизывал с себя пену и орал дурниной. Соседи думали, что мы завели баньши. Или дрессируем сирену. Придется покупать им корзину с извинениями.

Я рассмеялась, откидываясь обратно в шезлонг. Рядом со мной, в маленькой плетёной корзинке, обитой изнутри мягкой тканью, посапывала годовалая девочка. Лиза — наше сокровище с тёмными, как у отца, волосами, разметавшимися по подушке. Она пока что только училась переворачиваться на животик, но уже вовсю искрила во сне. От этого вокруг корзинки витал лёгкий, едва уловимый запах озона, как после грозы.

— Мама, а когда папа будет меня учить воздушной магии? — Лёва подбежал к нам, отряхивая мокрые руки о шорты, щедро осыпая нас песком. — Я тоже хочу делать смерчи! Как он! Чтобы бабах! И все разлетаются!

— Когда научишься не поджигать всё вокруг своими искрами, — ответила я, протягивая ему полотенце. — Вытрись сначала, водяной. Ты с ног до головы мокрый и песчаный.

— Но я хочу сейчас! — Лёва надулся, и его рыжие брови сошлись на переносице, копируя моё сердитое выражение лица. — Это несправедливо!

— Лёва, — Теодор наконец отложил книгу и снял шляпу. За десять лет он почти не изменился — разве что морщинки вокруг глаз стали чуть заметнее, когда он улыбался, да в тёмных волосах появилась благородная седина на висках. — Воздушная магия — это не про силу. Это про терпение. Нужно долго сидеть и слушать ветер, понимать его настроение. А у тебя терпения пока нет, ты как маленький ураганчик. Будешь учиться терпению — научу.

— А если не буду? — Лёва исподлобья глянул на отца, проверяя границы дозволенного.

— Тогда продолжишь жечь кусты в саду, — пожал плечами Теодор с абсолютно серьёзным лицом. — Это, кстати, тоже полезный навык. Маме нравится, когда есть кому шашлычную зону расчищать.

Я фыркнула, прикрывая рот рукой, чтобы Лёва не видел моей улыбки. Сын был моей копией — огненный, упрямый, вечно лезущий куда не надо. Я вспомнила, как в три года он умудрился поджечь штору в гостиной, пытаясь «поймать муху огнём». Хорошо, Теодор, спавший в кресле, мгновенно проснулся от запаха гари и затушил пламя воздушным куполом. С тех пор во дворце стояли противопожарные артефакты в каждой комнате, а Лёва ходил под особым присмотром бабушки Изабеллы, которая обожала внука до беспамятства и покупала ему всё, что он попросит, включая тот самый злополучный крем.

— Лёва, иди лучше построй замок из песка, — предложила я, чтобы разрядить обстановку. — Самый большой и красивый. А вечером, обещаю, папа покажет тебе маленький смерч. Прямо здесь, на пляже. Честно-честно.

— Честно-честно? — глаза сына загорелись ярче любых искр.

— Королевское слово, — я приложила руку к сердцу.

— Ура! — Лёва чмокнул меня в щеку мокрыми губами и умчался к воде, где уже вовсю орудовал ведёрком и лопаткой, пытаясь соорудить крепость, достойную настоящего принца. Через минуту он уже командовал невидимым войском, атакующим песчаные стены.

— Он весь в тебя, — усмехнулся Теодор, легко пересаживаясь ко мне в шезлонг. Мы чудом помещались вдвоём, но за десять лет привыкли тесниться, притираться друг к другу, как два куска мозаики. — Такой же неуёмный. Такая же энергия. Я смотрю на него и вижу тебя в день турнира.

— А Лиза в тебя, — я кивнула на спящую дочь, которая во сне улыбнулась и пустила пузырь. — Спокойная снаружи, пока не разбудишь. Потом орёт так, что стены дрожат. Вся мощь копится внутри.

— Это она от тебя, — парировал Теодор, обнимая меня за талию. — Ты тоже орёшь, когда тебя разбудить. Я помню нашу первую совместную ночь в Академии. Ты метнула в меня огненный шар спросонья.

— Я не ору, я выражаю своё недовольство громко и членораздельно, — поправила я, кладя голову ему на плечо. — И тот шар был предупредительным. Если бы я хотела тебя поджечь, ты бы сгорел.

— Ага. А стены дрожат от счастья, когда слышат твой голос.

Я ткнула его локтем в бок. Он рассмеялся — тихо, грудью, и поцеловал меня в висок, туда, где пульсировала жилка.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он тихо, глядя на бескрайнюю морскую гладь.

— О чём?

— О том, как нам повезло. Десять лет прошло. А я всё ещё просыпаюсь и не верю, что ты моя. Что ты здесь, со мной. Что мы построили это всё.

— Сладко врёшь, — я улыбнулась, но на душе стало так тепло, словно я сама разожгла внутри костёр. — Ты просыпаешься и первым делом орёшь на Лёву, чтобы не жег ковёр в спальне. Это твой утренний ритуал.

— Это тоже ритуал, — невозмутимо ответил Теодор. — Утренняя зарядка для голосовых связок. И для поддержания тонуса наследника. Если я не покричу, он решит, что мир рухнул, и устроит пожар.

Я рассмеялась. Вот за что я любила его — за умение превратить любой момент в шутку, за его непробиваемое спокойствие, которое так идеально уравновешивало мой огненный темперамент, за его глаза, которые смотрели на меня всё так же, как в день свадьбы — с обожанием, трепетом и тихой радостью.

— А помнишь нашу первую встречу? — спросила я, вороша пальцем песок под шезлонгом. — В Академии. Ты стоял такой важный, в окружении свиты, и смотрел на меня как на пустое место. Как на надоедливую муху.

— Я смотрел на тебя как на опасность, — поправил Теодор. — Потому что ты была единственной, кто не смотрел на меня с обожанием. Это пугало до чёртиков. Я думал: «Что это за странная девица? Почему она не падает в обморок от моего величия? Подозрительно».

— Надо было сразу тебя поджечь, — мечтательно протянула я. — Для профилактики. Меньше проблем было бы. Я бы сразу поставила тебя на место.

— Но тогда бы мы не были здесь, — он обвёл рукой пляж, бесконечное море, наших детей. — Не было бы Лёвы. Лизы. Не было бы нас. Не было бы этого утра.

— Было бы скучно, — согласилась я. — Невероятно, убийственно скучно.

Мы замолчали, слушая шум волн и крики чаек. Где-то далеко, на горизонте, медленно проплывал белоснежный корабль с поднятыми парусами. Лёва вовсю сражался с песком, пытаясь достроить башню, которая упорно разваливалась, как только он водружал на неё очередную ракушку. Лиза мирно сопела, сжимая во сне край своего одеяльца.

— Знаешь, — вдруг сказала я, глядя на горизонт. — Я иногда думаю о том, что было бы, если бы я не попала в этот мир. Если бы осталась там, в своей обычной жизни. Училась бы, работала в душном офисе, вышла замуж за какого-нибудь скучного, правильного парня... Родила бы двоих таких же правильных детей. Ездила бы на море раз в год по путёвке.

— И была бы глубоко несчастлива, — закончил Теодор с абсолютной уверенностью в голосе.

— Откуда такая уверенность? — я повернула голову и посмотрела на него.

— Потому что ты создана для огня, Аня. Для страсти. Для приключений, пусть даже и с пелёнками. Ты бы зачахла в обычной жизни, как цветок без солнца. Засохла бы от тоски. А здесь... — он крепче сжал мою руку. — Здесь ты расцвела. Ты горишь, но не сгораешь.

Я посмотрела на свои руки, лежащие поверх сарафана. Когда-то, в прошлой жизни, они держали только ручку, телефон и компьютерную мышь. Теперь эти руки держали живой огонь, боевой меч, наших детей и сердце принца, которое билось только для меня.

— Ты прав, — тихо сказала я. — Здесь моё место. Там я была тенью. Здесь я — пламя.

Вечер того же дня

Мы сидели на веранде нашего летнего домика на побережье. Дворец остался далеко, в шумной столице, а здесь был только мы, море и огромный закат. Огромный оранжевый шар медленно, величественно погружался в воду, окрашивая небо во все оттенки пламени — от нежного розового до кроваво-алого. Облака горели, как угли в костре.

Лёва, набегавшись за день, накупавшись и наигравшись, откровенно клевал носом за столом. Он пытался доесть ужин, но ложка то и дело вываливалась из его руки, а глаза слипались. Лиза уже спала в своей комнате под присмотром няни — тихой женщины, которая умела успокаивать даже самых беспокойных детей.

— Па-ап, — сонно пробормотал Лёва, роняя голову на кулак. — А покажешь смерч? Ты обещал.

— Завтра с утра, — пообещал Теодор, убирая со лба сына рыжую чёлку. — Первым делом. Сегодня ты уже почти спишь на ходу. Иди в кровать, герой.

— Но я не сплю... — глаза Лёвы закрылись сами собой.

Через минуту он уже спал, уронив голову прямо на стол, рядом с недоеденной котлетой.

— Бедный мой, — улыбнулась я, вставая и легко поднимая сына на руки. Он был тяжёлым, горячим во сне, пах морем и детством. — Набегался, моё солнышко.

— Давай я, — Теодор тут же оказался рядом и забрал у меня Лёву. — Тяжёлый уже, не таскай. Скоро тебе его не поднять будет.

— Сам такой, — усмехнулась я, поправляя одеяльце на сыне. — Весь в тебя. Такой же высокий будет.

Я смотрела, как он уносит сына в спальню, как осторожно прижимает его к себе, и чувствовала, как сердце переполняется любовью. Иногда мне казалось, что оно вот-чон вот лопнет от счастья, как переполненный сосуд. Это чувство было таким острым, почти физическим.

Через десять минут Теодор вернулся, неся в руках две дымящиеся чашки горячего шоколада — нашего вечернего ритуала.

— Уснул, — сообщил он, ставя чашки на плетёный столик. — Даже не раздеваясь. Пришлось раздевать сонного. Сопел и ругался на меня во сне.

— Мой метод, — довольно кивнула я, забираясь с ногами в большое плетёное кресло. — Надо будет записать в дневник. «Как раздеть ребёнка, не разбудив его: искусство экстра-класса».

— У тебя есть дневник?

— Конечно. Секретный. «Секреты воспитания маленьких пироманов и повелителей ветра». Бестселлер будущего. Иллюстрации прилагаются.

Мы сидели на веранде, пили шоколад, слушая, как цикады заводят свою бесконечную песню. Звёзды начали зажигаться на тёмно-синем небе, крупные, яркие, почти как дома.

— Аня, — сказал Теодор вдруг, глядя на небо.

— М?

— Спасибо тебе.

— За что? — я повернулась к нему.

— За всё. За эти десять лет, которые пролетели как один миг. За детей. За то, что ты есть. За то, что не сбежала обратно в свой мир, когда было трудно и страшно. За то, что верила в меня. За каждый день.

— Глупый, — я взяла его за руку, переплетая наши пальцы. — Это ты меня спасибо говори. За то, что вытащил из той серой, скучной жизни. За то, что показал, какой может быть любовь — всепоглощающей и нежной одновременно. За то, что стал моим домом. Там, где я всегда хочу быть.

— Мы друг у друга дом, — поправил он мягко, поднося мою руку к губам и целуя костяшки.

— Да. Мы.

Звёзды мерцали, море ритмично шумело в такт нашему дыханию, и где-то вдалеке, в саду, запел соловей — точно как в ту ночь, перед свадьбой, когда мы стояли на балконе и клялись друг другу в вечности, не зная, что впереди, но веря в лучшее.