Зверь на миллиард долларов

17

Блэр

— Иди сюда, — мрачной власти в голосе Ника невозможно противиться. Я пересекаю гостиную и подхожу к нему, все еще с расческой в руке, и удивляю тем, что забираюсь к нему на колени, устроившись по обе стороны бедер.

— Ты собираешься сделать так, что мы опоздаем? — спрашиваю я.

— На мероприятие, на которое я с самого начала не хотел идти? — Ник тянется ко мне и пропускает пальцы сквозь волосы, сводя на нет все те труды, что я только что приложила, работая плойкой. — Да.

— Коул и Скай пригласили нас обоих, — замечаю я.

— Он пригласил меня, когда я был полумертвым и едва ковылял с теннисного корта, — глаза Ника прикованы к моей шее, пока большой палец скользит по пульсу. От его прикосновения сердцебиение учащается. — Я почти забыл об этом, пока ты не напомнила.

— Ты так сильно против оперы?

— Разве можно быть против оперы? Это же не общественное движение, за которое можно или нельзя выступать.

— Конечно, можно. Именно этим Коул сегодня и занимается, — протестую я. Брат сделал щедрое пожертвование в пользу «Оперы Сиэтла» и теперь был вознагражден частной ложей в вечер открытия. Хотя, зная его, это, вероятно, было сделано ради связей или бизнеса, а не из искренней любви к искусству.

— Вы, аристократы чертовы, — сухо говорит Ник. — Мне никогда не стоило с вами связываться.

Я поправляю воротник его смокинга и наслаждаюсь ощущением крупного тела рядом со своим, этим мимолетным и успокаивающим прикосновением. Сердце замирает, когда Ник запечатлевает мягкий поцелуй на моей щеке.

— Разве ты не рад, что дал мне шанс? Я не такая уж и ужасная, когда узнаешь меня поближе.

Он откидывается на спинку дивана и наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки, обхватив большими ладонями обнаженную талию. Кожа все еще влажная после душа, а на мне только нижнее белье.

— Нет, — говорит он. — Ты гораздо хуже.

Я смеюсь.

— Да, это так. А ты потратил годы, недолюбливая меня впустую.

— Ты думала, что не нравишься мне?

Я выгибаю бровь.

— За восемь лет ты ни разу не ответил ни на одну мою попытку подружиться. Ни на одно приглашение на мероприятия. Никаких попыток завязать разговор.

Ник молчит какое-то мгновение. Вместо слов действуют его руки, посылая дрожь по коже, когда скользят по талии, груди, плечам.

— Это было простое самосохранение, — тихо произносит он. — И вовсе не неприязнь.

Мое сердце пропускает удар.

Слова так и вертятся на языке. Помнишь ту влюбленность, про которую я сказала, что она в прошлом? Так вот, она не прошла — теперь это самая настоящая одержимость.

Но я не могу представить ничего, что заставило бы Ника сбежать быстрее. Его нежелание связываться обязательствами легендарно.

— Самосохранение, значит.

— Да, — он наклоняется вперед и целует мою ключицу. — Которое и тебе стоит развить. Если хочешь попасть в оперу вовремя, и если слишком чувствительная, тебе стоит пойти одеться, пока мое самообладание не лопнуло окончательно.

— Я слишком чувствительная?

Его пальцы нежно поглаживают внутреннюю сторону моего бедра.

— Мы вчера много практиковалась. Разве нет?

Вообще-то так и есть, но признать это...

— Да.

— Тогда брысь. Надень платье.

Но я не двигаюсь. Сердце полнится чувствами, и я прижимаюсь губами к крепкой линии его горла. Его кожа теплая, и я озвучиваю свою мысль.

— Почему ты всегда такой теплый?

Большие ладони поглаживают мою спину.

— Иди одевайся.

— Ну же, — я прокладываю путь поцелуями к его уху. — Скажи.

— Почему я теплый? — в его голосе слышится тихое веселье.

— Да. Я требую объяснений.

Его руки скользят по всей длине моих рук легчайшими касаниями.

— А почему ты такая мягкая? В этом нет никакого смысла. Кожа не должна быть такой мягкой. Ты можешь на это ответить?

Я качаю головой, и его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку ладонью.

— На некоторые вопросы нет ответа.

— Именно.

Я чувствую едва заметные шрамы на его ладони. Взяв руку в свои, я осторожно поворачиваю ее ладонью вверх, разглядывая чуть выпуклые отметины.

Ник ничего не говорит.

— Как ты получил эти шрамы? — я задаю вопрос легко, будто ответ не имеет значения. Будто не изнывала от любопытства восемь лет подряд.

Пальцы Ника сжимаются в моей руке.

— Это было очень давно.

— Прости, что спросила. Я знаю, что ты не хочешь говорить о... о чем-либо, касающемся тебя самого, на самом деле. Но я подумала: ты видел, что я смотрю, и наверняка было ясно, что мне интересно, и показалось более грубым не спросить, когда ты и так уже знаешь, что я об этом думаю. Понимаешь?

Его губы трогает едва заметная усмешка. Проклятый мужчина — он так редко улыбается, что, когда это случается, у меня просто перехватывает дыхание.

— Ты не со всеми так разговариваешь.

— Разве?

— О, с большинством людей ты прямолинейна, это я признаю. И болтлива, и беззаботна, и все такое. Но вот этот нервный словесный поток? Только со мной.

Я возвращаю его руку на свои волосы, и Ник послушно запускает в них пальцы. Это дает время, но совсем немного. Мы подошли вплотную к истинам, которые лучше было бы не трогать.

— Возможно, с тобой я больше нервничаю.

Его рука замирает лишь на мгновение, после чего продолжает медленное, чувственное движение.

— Ясно.

Это все, что он говорит. Вместо ответа я сосредотачиваюсь на пуговицах его рубашки, расстегивая их одну за другой, и в награду открывается вид на его грудь.

— Не переживай, — говорю я. — С каждым разом я все больше и больше к тебе привыкаю.

— И это хорошо?

Я заставляю голос звучать непринужденно.

— Разве нет? Каким ты видишь наше будущее, Ник?

Его руки спускаются ниже и крепко сжимают мою талию. Несмотря на сильную хватку, кажется, будто я парю, ожидая ответа, слов, которые, как и сама знаю, сейчас последуют. Не сделала ли я себя слишком уязвимой? Я знаю, что он не тот мужчина, которого смогу удержать.

— Понятия не имею, — говорит он наконец. Мрачность в его голосе пробуждает мою собственную.

— Я тоже, — шепчу я. — Единственное, что мы знаем наверняка, это то, что все должно оставаться в тайне.

— О, да, — руки Ника упираются по обе стороны моей талии. — И то, что все еще нужно много практиковаться.

Я покачиваю бедрами, чувствуя явное доказательство того, над чем именно нужно практиковаться, и Ник стонет.

— Не надо. Я уже сказал — нам скоро уходить, ты вся горишь, и у нас совсем нет времени на полноценную разрядку.

— Я знаю, — я прижимаюсь губами к его щеке. ник не из тех мужчин, кто легко принимает нежность, и теперь, когда он это делает, очень трудно оторваться. — Поможешь выбрать платье?

— Нет, — говорит он. — Если придется смотреть, как ты застегиваешь и расстегиваешь молнию, ты ни за что не выйдешь из гардеробной неовладетой.

— Ладно, — ворчу я. — Будь по-твоему, — но улыбаюсь во весь рот, пока иду в гардеробную. Черное шелковое платье, которое я выбрала, наброшено на спинку стула, туфли на каблуках ждут рядом. Дурацкая улыбка никак не сходит с лица.

Да, влюбленность самая что ни на есть настоящая.

— Скажи что-нибудь! — кричу я.

— Что?

Я вихляю бедрами, чтобы влезть в платье.

— Какой у тебя был любимый предмет в школе?

— Никаких больше «двадцати вопросов»!

— Это последний вопрос, — лгу я, проскальзывая стопами в бежевые лодочки. Последний взгляд в зеркало подтверждает: я сделала правильный выбор. Это платье было дорогой покупкой, но оно создано для таких случаев. Длинное, с асимметричным лифом, узкое в талии, расходится волнами вокруг ног. Волосы наполовину подобраны, наполовину распущены, и светлые локоны ниспадают на одно обнаженное плечо.

— Ладно, — голос звучит ближе, теперь в нем слышна дразнящая нотка. — Перемена.

— Это не предмет. Можешь застегнуть молнию?

Ник появляется в дверях гардеробной и жестом просит меня повернуться.

— Тогда математика.

— Математика? Это был мой самый нелюбимый предмет.

— Я не удивлен, — его руки скользят по моей талии, притягивая вплотную, и Ник целует меня в макушку. — Ты выглядишь великолепно. Пошли.

— Терпеть не могу, что приходится ехать на двух машинах, — говорю я. Мысль о том, что мы могли бы войти вместе, моя рука на его локте, как пара... — Это ведь двойной урон экологии, знаешь ли.

Ника мои слова, кажется, ничуть не смущают. Его голос, напротив, становится жестким, и моя тщетная надежда на то, что он скажет «к черту все, поедем вместе», испаряется.

— Ну, ты хочешь, чтобы твой брат обо всем узнал?

— Нет.

— Тогда поедем на разных машинах, — голос смягчается, когда Ник придерживает для меня дверь. — Но во время представления я буду сидеть прямо рядом с тобой.

Вечер открытия в «Опере Сиэтла» — это нечто прекрасное. Струнный квартет играет в просторном вестибюле, и ноты взлетают к застекленному потолку. Служащий протягивает бокал шампанского и указывает на восточное крыло.

— Ваш брат вон там, мисс.

— Спасибо, — странно, что меня так легко узнают. Прошло уже много лет, но я все еще не совсем к этому привыкла. Слава Коула и мой собственный интерес к моде каким-то образом сделали нас, ну, заметными.

Ник ждет вместе с Коулом и Скай, как и должно быть, ведь уехал от меня на пять минут раньше.

Мы стойко игнорируем друг друга.

На Скай летящее платье, которое скрывает едва заметный животик. Она выглядит потрясающе, и я говорю об этом, но та только смеется.

— Я изо всех сил стараюсь не отставать от вас.

— Ты не просто не отстаешь, ты впереди всех! — говорю я.

— Спасибо, — выдыхает Коул. — Ты хоть Блэр поверишь, раз не веришь мне?

— Ты очень добра, — говорит Скай, подмигивая. Затем ее глаза расширяются, переводит взгляд с меня на Ника. — Ой, посмотрите только. Вы двое сочетаетесь.

Я перевожу взгляд с абсолютно черного смокинга Ника, дополненного иссиня-черным нагрудным платком, на свое платье из угольно-черного шелка.

— Полагаю, что так, — отвечаю я, не глядя на Ника. Надеюсь, он не догадается, что с моей стороны это было намеренно — глупая фантазия, не иначе.

Голос Ника становится неожиданно игривым.

— Я говорил Блэр, что сегодня мой день носить черное, — говорит он Скай. — Она никогда не слушает.

Мы в числе первых, кого провожают к местам. Я смутно осознаю, что другие гости смотрят на нас, но ощущение идущего рядом Ника быстро затмевает это. Трудно сосредоточиться на чем-то другом, когда он рядом.

И он был прав — Ник действительно занимает место подле меня.

И когда гаснет свет, когда оркестр начинает играть и артисты выбегают на сцену, электрическое напряжение нарастает.

Хочется подразнить Ника тем, как ему приходится складывать длинные ноги в этом ограниченном пространстве. Половину времени я трачу на то, чтобы восхищаться постановкой, а вторую половину — гадая, осмелюсь ли потянуться к его руке.

Я этого не делаю. Но хочу заметить: это потребовало огромной самодисциплины.

Когда начинается антракт, нас уже ждет официант. Весь второй этаж превратился в шампань-бар и зону для общения, и у нас зарезервирован столик.

— Это превосходно, — говорит Коул, оглядывая собравшихся. Без сомнения, он видит в них шведский стол из важных персон, с которыми можно поговорить. — О, глядите-ка. Здесь новые архитекторы Нью-Йоркской оперы. Стоит подойти и поздороваться... — он крепко держит Скай под руку, шагая к ним. Я качаю головой, глядя на него, но и сама пускаюсь в круговорот общения.

Я глубоко погружена в разговор о спектакле с редактором моды Грейс Морас, когда до меня доходит, что уже какое-то время не видела Ника. Он ненавидит подобные вещи. Неужели ускользнул?

Но когда я замечаю его, я почти жалею об этом.

Женщину, с которой он разговаривает, легко узнать. Темные волосы, фиолетовое платье, рука, покоящаяся на его предплечье. Я видела ее раньше — одна из светских хроникеров в городской газете.

И я знаю, что раньше у них что-то было. Пустое, снова думаю я. Это немилосердно с моей стороны, но занесла ее бы прямиком в категорию женщин, которым нужны только деньги и репутация.

Бокал в руке опасно зажат пальцами.

— Что думаешь?

Я заставляю себя вернуться к Грейс, в настоящий момент.

— Прости, пожалуйста, мне показалось, я увидела... извини. Что ты сказала?

Ее улыбка полна иронии.

— Я спросила, что у тебя в планах? Что нового на горизонте?

Нет никакого объяснения тому, почему эти слова срываются с моих губ. Я никому об этом не говорила, но вот уже рассказываю.

— Я планирую запуск собственного бренда, — и так спокойно, к тому же.

Ее брови взлетают вверх.

— Неужели?

— Да. Это долго готовилось и сейчас находится на завершающей стадии.

— Можешь намекнуть на что-нибудь? О чем будет бренд?

Я смеюсь, хотя смех выходит немного натянутым.

— О, не могу сказать больше ни слова, пока что. Но ты будешь в числе первых, кто узнает, конечно.

— Буду ждать с нетерпением, — она чокается своим бокалом о мой. Не сарказм ли прозвучал в ее голосе? Я отмахиваюсь от подозрений, списывая их на собственную неуверенность.

Я возвращаюсь в ложу пораньше. Ни Скай, ни Коула нигде не видно — без сомнения, все еще «обрабатывают» зал.

— Эй.

Рука взлетает к горлу.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — руки Ника легко находят мою талию в полумраке ложи. — Ты и правда выглядишь потрясающе в этом платье, знаешь ли.

Раздражение почти тает от его прикосновения. Но потом я вспоминаю, как Ник позволял той женщине касаться себя, и ревность столь же иррациональна, сколь и невыносима.

Рука заставляет меня запрокинуть голову.

— Даже ни о чем не спросишь?

Есть кое-что, и вопрос крутится на кончике языка. Я сдерживаюсь.

— Коул может вернуться в любой момент.

— Когда я видел его в последний раз, тот разговаривал с мэром. Не вернется до второго звонка, а первый еще не прозвенел.

Моя рука впивается в ткань его рукава, чувствуя твердые, крепкие мышцы предплечья. Не буду спрашивать, не буду спрашивать.

— Ты нарочно подобрала наши наряды в один цвет? — спрашивает он.

— А ты нарочно разговаривал там со своей бывшей?

Его большой палец описывает маленький круг в районе моих ребер.

— Бывшей?

— Женщина в фиолетовом.

— Хм. Райли, — в голосе слышится веселье, черт бы его побрал. — Это было сто лет назад, и у нас никогда не было отношений.

— Ну да, — шепчу я. — Ты ведь не заводишь отношений.

— Ты ревнуешь, Блэр?

Я фыркаю, пытаясь вернуть себе хоть малую долю достоинства.

— Нет.

— Ревнуешь. И это говорит та самая девушка, которая утверждала, что ее старая влюбленность прошла, — он разворачивает нас, прижимая меня спиной к обитой бархатом стене. — Уверена, что это была правда?

— Абсолютно уверена.

Он склоняет голову, и губы касаются моей шеи, прямо под ухом. Ник играет не по правилам.

— Тогда почему тебя это задевает?

— А почему тебя задевал Андре? — мне стоит огромных усилий выговорить это предложение, пока губы Ника скользят по обнаженной ключице.

— Ты сама знаешь ответ, — его голос как темная ласка на коже.

Мои глаза невольно закрываются, когда его губы находят мои. Они уговаривают, и давят, и дразнят, целуя с экспертной точностью. Когда Ник отстраняется и прижимается своим лбом к моему, сердце несется вскачь.

— Ну, — шепчу я. — В таком случае ты уже знаешь ответ на свой вопрос. Моя влюбленность никуда не делась.

У него перехватывает дыхание.

Вот и все. Ник знает. Моя влюбленность живее, чем когда-либо, вибрирует между нами, притягивая меня к нему с каждым вдохом — и этот поцелуй только сделал ее сильнее.

— Блэр, я...

Раздается звонок, извещающий об окончании антракта. Он заглушает любые слова, которые могли последовать дальше. Ник отступает, и как раз вовремя, потому что через несколько секунд дверь в ложу распахивается.

Взгляд Ника остается со мной до конца спектакля. В нем не было ни счастья, ни триумфа. Нет, он смотрел на меня так, будто я — загадка, которую тот не может разгадать, приз, которым не может обладать, сокровище, которое только что ускользнуло еще дальше из его рук.

В этих глазах не было никакой радости.