Зверь на миллиард долларов

6

Ник

Уистлер с высоты — то еще зрелище. По моей просьбе вертолет делает лишний круг, прежде чем начинаем снижаться над заваленным снегом пейзажем. Горы тянутся ввысь, темно-зеленые сосны едва заметны под тяжелым белым одеялом.

Это одно из тех многих зрелищ, которые я твердо намерен не принимать как должное. Как и заграничные поездки. Канадская граница может находиться всего в двух часах езды от Сиэтла, но я ни разу не покидал страну, пока не стал совсем взрослым.

Я заставляю свои мысли уйти от этого. Легко забрести слишком близко к детским воспоминаниям, а в большинстве из них мне не хотелось бы задерживаться.

Вертолет совершает плавную посадку на вертолетную площадку. Здесь круглый год нет льда и снега, и это самый быстрый способ передвижения. Будь здесь Коул, он бы наверняка отпустил какую-нибудь шуточку о том, как это экономит ему время — а время деньги. Он никогда по-настоящему не ценил подобные вещи, вырастая с деньгами задолго до того, как заработал собственные миллиарды. Блэр, несмотря на солнечный нрав, такая же. Они оба вышли из комфорта. Это было так же очевидно, как и привилегии, с которыми те воспитаны.

Они демонстрировали это часто, но никогда намеренно. Это просто висело у них на плечах, как плащ, и сквозило в речи. В общих детских воспоминаниях о круизах по Карибскому морю и горнолыжных поездках.

С Коулом эта разница не казалась непреодолимой. Никогда не казалась. Но с Блэр? С того самого момента, как ее увидел, над головой словно висела табличка: НЕ ДЛЯ ТАКИХ, КАК ТЫ. Черт, я и сам годами прикладывал руку к этому монументу. Маленькие дорожные блоки и обходные пути. Подсказки, как сказать именно то, что ей меньше всего хотелось бы услышать.

И разница между нами росла, пока не превратилась в гору.

Помимо воли, разум рисует образ обоих в тот момент, когда сообщили о беременности. Коул был счастлив.

Блэр плакала. Она действительно плакала — счастливо, тепло, и ничуть этого не стыдилась. Радость освещала ее изнутри, заставляя практически светиться, когда она обнимала обоих. Чувства всегда были нараспашку.

Прошло почти две недели, но это воспоминание все еще время от времени поражает меня. Никогда я не видел ее такой счастливой. Это не то лицо, которое она обычно показывает рядом со мной.

Нет, со мной она — шипящая кошка. Зубы оскалены, шерсть дыбом. Предсказуемо и безопасно, по крайней мере. С этим куда проще столкнуться лицом к лицу.

У вертолетной площадки ждет машина. Водитель молча едет по заснеженным улицам Уистлера, проезжая мимо шале за шале на склоне горы. Коул и Скай уже должны быть там, прилетев на день раньше. Подозреваю, Блэр поехала с ними.

Уважаемая работа. Жена, которая его обожает. Ребенок на подходе и ничего, кроме хорошей жизни впереди. На мгновение я почти тону в собственной горькой зависти к Коулу. Это случается нечасто — я не смог бы стать таким человеком, даже если бы попытался, — и это не длится долго.

Когда машина останавливается у шале, в котором окон столько же, сколько сосен, потакание жалости к себе заканчивается. Дом притаился на заснеженном склоне холма и полностью окружен пихтами. Я преодолеваю ступеньки за два шага и предоставляю персоналу заниматься багажом.

Коул стоит у входной двери. В шерстяном свитере и с как минимум трехдневной щетиной на лице, выглядит так, будто совсем сдался. И при этом широко ухмыляется.

— Господи, мужик, — говорю я. — Ты что, пытаешься слиться с горой?

Он притягивает меня к себе и хлопает по плечу.

— Да. Возможно, тогда она перестанет видеть во мне врага.

— Врага?

— Он сегодня упал! — кричит Скай из-за его спины. — Когда катался на лыжах!

— Все было не так уж плохо, — говорит Коул.

— Ничего не сломал, надеюсь?

— Ничего жизненно важного, по крайней мере. Пошли, посмотришь тут все, — я следую за ним в большую гостиную. Белые диваны и овчинные пледы уступают место гигантскому медному камину. Весь фасад, обращенный на север, сделан из стекла, и вид именно такой впечатляющий, как я и подозревал. Весь Уистлер и заснеженные горы вдалеке.

— Здесь красиво, правда? — Скай сидит на одном из диванов, закутавшись в плотный банный халат. Она обхватила кружку ладонями. — Там еще есть терраса с джакузи. Можешь пойти туда, если хочешь. Отдохнешь с дороги.

Идея о тишине, покое и горячей воде побеждает. Обустройство в одной из гостевых комнат не занимает много времени, и вот я уже выхожу на холодный зимний воздух в одних плавках.

Джакузи подсвечивается подводными прожекторами. Пар поднимается в морозный воздух, снег вокруг тает.

Только она не пуста.

Блэр сидит ко мне спиной. Над водой видны только плечи и шея — гладкая, загорелая кожа. Ее пшенично-светлые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, пряди свисают на шею. Они завиваются от пара.

— Ты вернулся, — лениво произносит она. — Я тем временем придумала еще несколько имен. Прежде чем начнешь смеяться, позволь сказать, почему я искренне считаю, что Бир могло бы быть классным именем. По крайней мере, в качестве второго.

Я обхожу край джакузи.

— Это хорошее имя, если тебе плевать на ребенка. Ты что, пытаешься заставить их отозвать предложение стать крестной?

Глаза Блэр расширяются, когда она замечает меня. Буквально на секунду я почти убеждаю себя в том, что меня ждет радостный прием.

Но затем она хмурится.

— Я не слышала, как ты приехал.

— Если ты все это время была здесь, это было бы невозможно, да, — я вхожу в горячую, бурлящую воду. Джакузи достаточно велика, чтобы между нами было приличное расстояние, но это все равно кажется плохой идеей. Последние несколько недель ставили ее на моем пути гораздо чаще, чем раньше — иногда по собственной воле.

Катастрофа вот-вот случится.

— Я не была здесь все время, — говорит она. — Я сегодня тоже каталась на лыжах.

— Покоряла «черные»?

Ее глаза закрываются. Две тонкие черные завязки бикини поднимаются из-под воды и завязываются на ее шее.

— Нет, мы с Коулом сегодня катались на «красных».

— Скай разве нет?

— Нет, — говорит она. В голосе нет антагонизма, нет гнева или раздражения. Она звучит так же, как когда разговаривает с братом или друзьями. Обманчиво легко подумать, что я отношусь к последним. Я сдвигаюсь в воде, не желая ее беспокоить.

— Почему нет?

— Она беременна, болван, — говорит Блэр. — Сидела здесь, но могла только опустить ноги в воду. Оказывается, в джакузи тоже нельзя ходить, пока ты беременна. Ты знал об этом?

Тема не слишком интересная, но ее голос — да, теплый и доверительный. Маленькая прядь светлых волос вьется у виска.

— Нет.

— Мы загуглили и составили список, — продолжает Блэр. — В сауну тоже нельзя. Пить кофе. Есть суши или определенные виды сыров. Никакого мяса с кровью. Нельзя носить каблуки. Нельзя пить.

— Последнее кажется довольно очевидным.

Ее глаза блестят от веселья.

— Да, ну, я хотела добавить это для верности. Сделать список длиннее. Для комического эффекта, понимаешь.

— Можешь перечислить еще и все запрещенные наркотики, которые нельзя принимать, если уж хочешь совсем вбить эту мысль в голову, — я перевожу взгляд на заснеженные горные вершины над нами. Шале Коула довольно уединенное — отсюда нас никто не видит. Оно не обнесено забором, но и близких соседей тут не наблюдается.

— Этого достаточно, чтобы заставить меня пересмотреть решение заводить детей, — говорит она. Голос весел, но мой взгляд все равно возвращается к ее глазам.

— Тебе нужно сначала найти кого-то, с кем их заводить, — замечаю я. — Видимо, Андре не смог приехать?

Она погружается глубже в воду, пока только голова и кончики плеч не остаются на холодном воздухе.

— Нет, не смог.

— Какая жалость, — мне хотелось хорошенько рассмотреть этого парня.

Но Блэр ни капли не звучит расстроенной, когда говорит:

— Да, очень большая.

Я кладу руки на бортики джакузи. Холодный воздух кусает кожу — резкий контраст с теплой, бурлящей водой внизу. Это первый раз после благотворительного вечера, когда мы заговорили о чем-то, кроме рабочих тем.

— И чем же ты занималась? Пытала этих бедных душ бесконечными раундами в шарады?

Ее глаза сужаются, принимая то самое выражение, к которому я привык. Хорошо.

— Нет, — говорит она. — Я об этом даже почти не заикалась.

— Удивительно, — я откидываю голову на край ванны и смотрю на небо. Солнце начинает садиться, ясное небо темнеет вдоль бесконечных краев.

— Что ты обсуждал с Томасом Йорком? На благотворительном вечере?

Я подавляю желание застонать.

— У тебя когда-нибудь была мысль, которую не озвучивала вслух? — спрашиваю я. Это скверный вопрос. Я не смотрю на нее, чтобы увидеть, попала ли стрела в цель — воображаемая боль на ее лице и так достаточно мучительна.

— Да, — говорит она резко. — У меня прямо сейчас возникло много мыслей о тебе, которые не собираюсь озвучивать вслух.

Глядя в небо, туда, где она не может этого видеть, я позволяю губам скривиться в улыбке. Шерсть дыбом.

— Сдержанность. Как оригинально.

— Я проявляю ее каждый день на работе, — говорит она. — Даже ты не можешь сказать, что я веду себя хоть на каплю меньше, чем совершенно вежливо.

— Ведешь, — признаю я. И вопреки самому себе, ловил себя на том, что скучаю по нашим перепалкам во время тех механических диалогов, которые мы вели по поводу «Би. Си. Адамс». Блэр избегала меня как чумы, передавая все соображения через Джину.

Именно так, как я ее и просил.

— И ты не можешь сказать, что я не выполнила свою работу, потому что я знаю, что делаю ее хорошо.

Джина высказала ту же мысль буквально вчера. Вы говорили, что она будет неопытной, сэр, но пока ее идеи в основном попадают в самую точку.

— Посмотрим, — говорю я. — Я еще не получил прибыли.

— Получишь, — говорит она. — Я слышала, кстати, что Брайс Адамс раздавлен.

Я наклоняю голову вперед и обнаруживаю, что она пристально смотрит на меня. На ее щеках румянец — то ли от жара, то ли от холода, — а в золотисто-карих глазах вызов. Ни у кого больше нет такой гаммы — пшеница, мед и шоколад, и ни единого сантиметра фальши.

— Ты с ним разговаривала? — спрашиваю я.

— Нет. Но наши круги общения пересекаются.

О да, ее круг. Все те люди, что терлись рядом с Блэр ради дурной славы или известности. Потому что она частенько была притчей во языцех — младшая сестра миллиардера Коула Портера, последняя в ряду неудавшихся светских предпринимательниц. Прекрасные друзья, ничего не скажешь.

— Если он так раздавлен, не следовало втаптывать наследие семьи в грязь, — ровно произношу я. — Ему некого винить, кроме самого себя. Ну, еще отца. И деда.

Блэр поднимает руку, чтобы провести по затылку. Слегка приподнявшись из воды, она являет моему взору мокрое пространство груди и изгибы. Я заставляю себя отвести взгляд и игнорировать два черных треугольника, которые скрывают их от меня.

— А что будет со всеми сотрудниками, которых ты увольняешь? — спрашивает она.

Хорошо, думаю я. Продолжай изводить меня подобными вещами, и я мигом перестану замечать твою красоту.

— Не знаю. Это не моя проблема.

Ее глаза сужаются. В них неодобрение.

— Они были твоими сотрудниками вплоть до того дня, как их сократили.

— Да, и сократили на тех же условиях, на которые они согласились, когда нанимались в «Би. Си. Адамс». С выходным пособием и всем прочим, — голос понижается. — Я не Томас Йорк. Я не содержу благотворительную организацию, Блэр.

— Я это знаю, — щеки вспыхивают еще сильнее — я знаю, Блэр ненавидит, когда с ней разговаривают так, как я только что, тем тоном, который подразумевает, что она ничего не смыслит в жизни.

— На самом деле ты хочешь сказать, что чувствуешь неловкость от мысли, что работаешь на кого-то вроде меня, — говорю я.

— Нет. Я понимаю, почему приходится увольнять людей. Просто это...

— Аморально? Не в первый раз слышу, — я позволяю взгляду блуждать от нее к гигантским соснам, окружающим нас, с напускным скучающим выражением лица.

Она оставляет спор, но я не чувствую того привычного прилива успеха. Продолжай, шепчет голос в голове. Брось мне вызов.

— Ты утверждал, что хорошо катаешься на лыжах, — говорит она вместо этого. Тон голоса такой же холодный, как колкий воздух вокруг — то уютное дружелюбие, которое она проявила ко мне, когда только сел в джакузи, исчезло. Это сделал я, испортил ей настроение так же верно, как порчу большинство вещей.

— Так и есть, — говорю я. Как и ко многому в жизни, к лыжам я пришел поздно, гораздо позже Коула и Блэр — вечно путешествующие родители отправили их к инструктору раньше, чем те научились ходить.

Блэр этого не знает.

— Я тоже, — говорит она. — Тогда с нетерпением жду возможности посоревноваться с тобой.

Ах. По какой-то глупой причине я ожидал, что мы с Коулом пойдем кататься вдвоем, как раньше. Подначивая друг друга на более дерзкие трассы. Тот азарт от того, что добрался до подножия раньше него.

С Блэр... не хочу, чтобы она заставляла себя ехать так же быстро, как я. В голове прокручиваются сценарии, где она переворачивается или несется напролом и заканчивает со сломанной конечностью. Ее прекрасное лицо, искаженное болью. И я, объясняющий все это Коулу.

Она ошибочно принимает мое колебание и качает головой.

— Ладно. Тогда бойся, — но в тоне звучит искреннее недоумение.

Черт. Что бы я ни делал или чего бы не делал с ней, все почему-то получается неправильно, и я знаю, что это моя вина.

Всегда моя вина.

— Я ухожу в дом, — она поднимается из дымящейся воды. От этого зрелища невозможно скрыться — от ее тела, близкого к полной наготе. Черное бикини почти ничего не прячет.

Пространство влажной, медового цвета кожи. Тонкая талия, полная грудь, и когда она поворачивается, чтобы выбраться, — длинные ноги и крепкая задница. Ее тело так же великолепно, как и лицо. Я подозревал это годами. Подтверждение этого заставляет все тело напрячься.

Словно в трансе, я перевожу взгляд от ее подтянутого живота к недоверию в глазах, когда Блэр ловит меня на том, что за ней наблюдаю. Долгий миг мы просто смотрим друг на друга сквозь пар джакузи.

Затем она краснеет, и на этот раз не от холода.

— Что ж, — произносит она едва слышно, плотно оборачивая вокруг себя полотенце. И затем исчезает внутри, оставляя меня наедине с скверными мыслями и ноющим телом.